Даманский. Огненные берега

В медсанчасти в этот день было людно и весело. Солдаты возбужденно переговаривались, демонстрировали свои «раны». Медсестры врачевали ссадины и припухлости, поили пострадавших обезболивающими таблетками. Нескольким воякам потребовалась перевязка. Серьезно пострадал один лейтенант Морошко – его положили в санчасть с подозрением на сотрясение мозга. Он выглядел контуженым, передвигался вяло, временами терял ориентацию.

«Разбор полетов» в кабинете Стрельцова был недолгим. Помалкивали лейтенанты Орехов и Курочкин. Замполит Писарев с интересом поглядывал на Павла – тому уже замазали зеленкой царапины. Но украшение под глазом прикрывалось только ладонью.

Капитан Стрельцов, отделавшийся в драке оторванным погоном на полушубке, мрачно перелистывал бумаги. В углу на стуле пристроился командированный особист из погранотряда – с вытянутым неприметным лицом. За все время короткой беседы он не проронил ни слова.

– Не буду вас задерживать, товарищи офицеры, – сказал Стрельцов. – Все понятно, лишних слов не требуется. Нарушителям дали достойный отпор, но не вижу повода для праздничного банкета. Они не уймутся, сегодняшнее побоище их еще сильнее подстегнет. Плотность провокаций начинает зашкаливать. Раньше – раз в месяц, потом каждую неделю, а сейчас практически каждый день что-то да происходит. На нашу территорию лезут, как к себе домой. Тотальная пропаганда приносит плоды – наши бывшие братья убеждены, что мы захватили их землю и ее надо возвращать. Это чирей, который набухает и скоро прорвется. Причем прорвется именно у Атаманского, в зоне ответственности нашей заставы. Данные вылазки – демонстративно, без оружия – обманывать не должны. Нашу бдительность пытаются притупить, отвлечь внимание от чего-то более серьезного.

Согласно информации, доставленной товарищем Буевичем, вблизи границы продолжается концентрация войск НОАК. Информаторы сообщают, что в пограничной зоне, примерно в километре от Уссури, развертывается до батальона пехоты, прибыли минометы, устанавливаются батареи 45– и 85-миллиметровых орудий. Не хочется думать о плохом, но положение серьезное. Наша застава может выставить не более восьмидесяти человек – если забыть тот факт, что бойцы прикрывают и другие участки. У нас несколько единиц автотранспорта, один БТР, несколько пехотных пулеметов Калашникова, переносные «РПГ-7» и отделение станковых гранатометов «СПГ-9». На соседних заставах – «Куликовских сопках» и «Богучанской» – положение такое же. Заставы предупреждены, они могут оказать содействие легкой бронетехникой и личным составом.

Мы должны быть в полной готовности, товарищи офицеры. Хочется верить, что тревога ложная – китайцы побряцают оружием и уберутся, но на всякий случай следует быть готовым ко всему. Разумеется, я далек от мысли, что они отважатся на полномасштабное вооруженное вторжение, но инциденты с применением огневых средств возможны. На всякий случай я бы проработал пути эвакуации мирного населения из жилого городка.

– Вы же не думаете, Иван Терентьевич, что они будут обстреливать жилые дома? – нахмурился замполит.

– Не знаю, Михаил Евгеньевич. Все происходящее напоминает сумасшедший дом – давайте уж без обиняков. Не могу избавиться от ощущения, что мы столкнулись с коллективным помешательством наших «меньших братьев». Они словно натаскивают себя, доводят до исступления – сегодня на льду мы это прекрасно видели. Они будут лезть, пока не получат по шапке. На что способны китайцы в таком состоянии, мы не знаем. С сегодняшнего дня приказываю усилить наряды и смотреть во все глаза…

– Скажи на милость, что опять случилось? – воскликнула Настя, втаскивая его за грудки в полутемную прихожую. – Я слышала от соседей, что драка была, но вроде без выстрелов, бегала в часть, но меня не пустили. Что произошло, Паша? Чем все кончилось?

– Они поженились, – хмыкнул Павел. Настя включила свет в прихожей и ахнула:

– Мамочка дорогая, кто тебя избил?! Куда ты влез, горе мое луковое?

– Это синяки от солнечных ударов, – шутливо отбивался Павел. – Я Родину защищал, дорогая. На нее сегодня вероломно покушались.

Она стаскивала с него одежду, щепетильно ощупывала, потом стирала зеленку, намазывала новую, сокрушалась, что вышла замуж за такое хулиганское недоразумение! Неужели с людьми, приходящими с той стороны, нельзя разговаривать без кулаков? Что за привычка по малейшему поводу распускать руки? Как его начальство терпит? Он отворачивался, пряча улыбку, терпел медицинское вмешательство. Потом успокаивал, доказывал, что хуже сегодняшней драки ничего не будет, китайцы все поняли, ушли побитые и пристыженные, больше не сунутся…

Глава 7

В субботу 1 марта на заставе был парково-хозяйственный день – как и каждую субботу в Вооруженных силах. Занятия не проводились. Часть личного состава несла боевое дежурство, остальные занимались хозяйственными делами. На дальнем берегу Уссури было подозрительно тихо. С наблюдательных постов докладывали: на китайской стороне все спокойно, изредка появляются патрули с автоматическим оружием, засекли пару аналогичных наблюдательных точек: китайцы с оптическими приборами разглядывают советскую территорию. Было не по себе. Все происходящее напоминало затишье перед бурей.

После обеда капитан Стрельцов вызвал Павла к себе.

– В 18.00 заступаешь на суточное дежурство по заставе, лейтенант. За два часа до наряда пройдешь инструктаж, потом можешь сбегать домой. Отвечаешь за все наше хозяйство.

– Слушаюсь, товарищ капитан, – козырнул Павел. – А разве не Курочкин должен заступать?

– Вот вместо него и пойдешь, – огорошил начальник заставы. – Отравился наш Курочкин. Еда не приходит одна, как говорится. Непонятно, что съел, но пучит человека, в медсанчасти напоили таблетками и домой отпустили. Может, обойдется, встанет в строй. Так всегда и бывает… – Стрельцов досадливо щелкнул пальцами, – когда не надо, все здесь. А когда надо – хрен кого добудешь. Морошко болен, Курочкин занемог, замполита завтра в отряд вызывают – в связи с назревающими выборами. Понимаю, что это важно, знаковое политическое событие, но все же так оголить ответственный участок… В общем, служим за себя и за того парня, уяснил, лейтенант?

Ночь на заставе прошла спокойно. Пограничные наряды уходили, возвращались, солдаты грелись у печки, урывками спали. Дежурные с наблюдательных постов докладывали о подозрительной тишине на территории сопредельного государства. Вроде есть там кто-то, таращатся из темноты сотни злобных глаз – аж мурашки бегут по коже. Но никаких провокаций, все тихо.

В девять утра – досадное ЧП, по счастью, не связанное с притязаниями на советскую территорию! Рядовой Бабаев ушел ночью в самоволку, пробрался в поселок, пробыл там три часа и перед рассветом вернулся в казарму! В поселке его и засекли, телефонировали дежурному на заставу.

Котов схватился за голову – пропади он пропадом, этот Бабаев! Не может без выкрутасов! Лейтенант кипел от злости, оставил пост на несколько минут, побежал в казарму.

Старшина Фролов смущенно отворачивался, делал вид, что он вообще не в курсе. Павел припер дневальных к стенке, потребовал ответа: когда ушел? Когда вернулся? Те отворачивались – сдавать товарища не принято. Ничего не видели, ничего не слышали. Мало ли что могло произойти? А вдруг дневальный на тумбочке отвернулся, в этот момент кто-то и проскочил? А когда Бабаев возвращался, тоже отвернулся или в туалет по-быстрому вышел? Вы же умный, товарищ лейтенант, сами придумайте что-нибудь…

В Советской Армии своих не сдавали. Будь проклята эта круговая порука! Ложное чувство товарищества – вот что это такое!

Павел выгнал из ленинской комнаты всех посторонних, приказал доставить Бабаева. Где он прячется, этот злостный нарушитель дисциплины и воинских уставов? Нечего прятаться, все равно найду! Все тайное становится явным!

Бабаев втерся в ленинскую комнату как-то бочком, смущенный и подавленный. Не ожидал такого провала. И кто сдал? Какой-то не в меру глазастый мирный житель, которому спать полагалось в тот момент.

– Рассказывай, – потребовал Павел. – И даже не рассчитывай на снисхождение. Куда ходил? За спиртным?

– Побойтесь Бога, товарищ лейтенант, – забормотал боец, – за каким спиртным, что вы такое говорите? Вы еще в шпионской деятельности меня обвините. Мы же люди ответственные, понимаем, что сейчас время тяжелое, все должны быть наготове, выпивать нельзя…

– Куда ходил? – перебил Павел. – Не заставляй меня впадать в бешенство. Вот влеплю синяк для симметрии и не посмотрю, что это не воспитательный метод.

Пограничник поежился. Что такое кулак молодого лейтенанта, он уже видел в недавней драке с китайцами.

– Баба у меня в Нижней Масловке, что тут непонятного, товарищ лейтенант… – боец стыдливо опустил голову. – К ней и сбегал на пару часов, ну, так просто… У нас ничего с ней нет. Она бухгалтером работает при механической мастерской, давно в разводе, сама из Уссурийска…

– Подожди, – нахмурился Павел. – У тебя же в Бикиновке баба… хорошая знакомая.

– Так Бикиновка где? – вздохнул гулена. – Бикиновка далеко, туда не набегаешься. У меня и в Новосибирске парочка есть, но это совсем далеко… Не виноватый я, товарищ лейтенант, – взмолился боец. – Ничего у нас с Зинкой нет. Знаки мне вчера делала из-за забора, мол, ждет, почему бы не забежать в гости? Ну, я и сбегал…

– Да, я понял, это было «просто так», – язвительно сказал Павел. – Вы просто друзья. Иногда гуляете, целуетесь, вступаете в интимные отношения, но – чисто по дружбе, потому что все друзья так делают. А так между вами ничего нет, и как я мог подумать?

– Ну, да… – Бабаев окончательно сник.

– А если война, Бабаев? Заставу поднимут в ружье, отправят Родину защищать, а тебя не будет, потому что ты с бабой прохлаждаешься, с которой у тебя ничего нет.

– Так я же на минуточку, товарищ лейтенант…

– Твоя минуточка растянулась на три часа. А это уже практически дезертирство.

– Да какое дезертирство, товарищ лейтенант? Самоволка это, всего лишь самоволка, я же читаю уставы…

– Шибко умный? Ну, хорошо, Бабаев, пусть будет самоволка, преднамеренное оставление части.

– Только не на губу, товарищ лейтенант! – взмолился пограничник. – Куда угодно, хоть десять нарядов, но только не на губу! А если правда война? Все на фронт, а мне – по камере метаться да с «гансами» из комендатуры собачиться?

Парень был прав: все – на «фронт», а этому гусю – безмятежное существование в одиночной камере? Павел с ироничной усмешкой смотрел на провинившегося бойца.

В ленинскую комнату украдкой заглядывали пограничники, сочувственно поглядывали на «залетевшего» товарища. Сам виноват! Главное – не то, что совершил, а то, что попался!

– Ладно, рядовой Бабаев, – подумав, процедил Котов, – будет у тебя, как говорили в войну, шанс искупить свою вину перед Родиной. На гауптвахту ты обязательно поедешь и отбудешь по полной мере трое суток. Считай, что наказание отсрочено на неделю. А сейчас – марш выполнять свои служебные обязанности! И не надейся, что я забуду!

– Ладно, товарищ лейтенант, хоть так, и то хлеб… – Бабаев морщился, оценивал перспективы. Потом опомнился, вскочил, приняв стойку: – Разрешите идти?

– Ты еще здесь?

Павел вернулся на пост со смешанными чувствами – ладно, он еще сделает из этого тунеядца отличного солдата! Никаких происшествий за время его отсутствия не было.

А через час началось! В 10.30 утра пост наблюдения доложил: на китайской стороне отмечена активность. Группы вооруженных лиц переправляются по протоке на остров Атаманский! Они разбиваются на две группы: первая в количестве примерно 18–20 человек занимает остров, преодолевает его северную часть, покрытую растительностью, выходит на открытое пространство. Это солдаты регулярного подразделения НОАК – маскхалатов нет, но одеты по форме – бушлаты, ушанки, утепленные штаны, вооружены стрелковым оружием. Есть ручные гранатометы и пара переносных пулеметов Калашникова.

Вторая группа – более многочисленная, но на вид без оружия – обогнула остров с запада и в данный момент находится на льду примерно в пятидесяти метрах от высокого западного берега острова!

Как-то сухо стало в горле. Павел немедленно доложил по инстанции. Советских пограничников этим утром на острове не было – дважды за ночь патрули курсировали вдоль южного берега, подчиняясь приказу: на остров – ни ногой. Патрули ушли, прибыли чужаки – и явно не на праздную прогулку…

Примчался взволнованный капитан Стрельцов, полез с биноклем на наблюдательный пункт. День был практически ясный, солнце пряталось за разреженной облачной дымкой.

К западу от острова виднелись фигурки людей. Они ничего не делали, просто блуждали по ограниченному пространству. На острове тоже присутствовали люди. Они демонстративно показывали себя, ходили взад-вперед.

– Застава, в ружье! – скомандовал Стрельцов.

– Товарищ капитан, а как же я? – растерянно бормотал Котов. – Может, оставим дежурить кого-нибудь другого – старшину Фролова, например…

– Отставить, Котов! – отрезал Стрельцов. – Ваше место здесь, несите службу, принимайте донесения и координируйте действия. Справимся без вас – не впервой. Вы все поняли? Пост не покидать. Лейтенанта Орехова ко мне!

Уже спешил, дожевывая на ходу, командир первого взвода. Бежали солдаты с «АК-47», строились в защищенной от неприятельских глаз ложбине. Спешил оперативник Особого отдела Буевич и сопровождающий его кинооператор Петровский. У последнего на груди висел фотоаппарат в футляре, по бедру стучала зачехленная кинокамера. Рычал автотранспорт. Отправлять на разбирательства все силы было неразумно.

В 10.45 на перехват нарушителей выступила тревожная группа в количестве двадцати пяти человек – на бронетранспортере и «газике». Состав группы был смешанный – два офицера, бойцы 1-го и 4-го взводов. Прикрывать с тыла должны были 12 солдат во главе с сержантом Покровским. Но все не слава богу! Грузовик «ГАЗ-63» встал, не доехав до реки. Пришлось задержаться – шофер полез под капот ликвидировать неисправность с приводным ремнем, солдаты галдели в кузове. Покровский костерил водителя, тот оправдывался – с вечера все работало, что поделаешь, техника не новая. За три минуты он все исправит…

Именно эта поломка, как выяснилось позже, и спасла жизнь бойцам Покровского. Но об этом тогда никто не подозревал.

Тревожная группа достигла середины реки. Стрельцов приказал остановиться. Солдаты спрыгивали с брони, выбирались из салона «газика», куда набились как сельди в бочку.

– Слушай мою команду! – гремел над рекой командирский голос начальника заставы. – Петровский, Буевич, сержант Дубровин и шестеро солдат – со мной! Лейтенант Орехов, сержант Сычев и все остальные – на остров вытеснять нарушителей! Оружие применять только в крайнем случае! Где Покровский с его людьми, мать их? – он всматривался в очертания советского берега, но там никого не было.

– У них, кажется, машина сломалась, товарищ капитан, – сказал Сычев. – Я слышал, как Покровский матерился. Отремонтируют – догонят. А нет, так пешком прибегут.

– Безобразие! – ругнулся Стрельцов. – Почему за техникой не следите? Что за безалаберность, черт возьми! Ладно, пошли. Эй, в броне! – крикнул он высунувшемуся из люка командиру экипажа: – Приготовиться, огонь открывать только по команде!

– Есть, товарищ капитан!

Группа из тринадцати человек с Ореховым и Сычевым двинулась к острову, растягиваясь в цепочку. Автоматы не снимали, шли уверенно. Стрельцов на глазок оценил расстояние до юго-западной оконечности острова – метров шестьсот.

Нарушители продолжали стоять на льду. Кто-то курил, кто-то подпрыгивал, спасаясь от холода. Китайцы вели себя беззаботно – этакие странные «народные гулянья». Все это сильно настораживало. Обычная провокация?

– Буевич, Дубровин, за мной, – приказал Стрельцов. – Остальным держаться сзади, дистанция – тридцать метров.

Он пошел навстречу китайцам, делая отмашку правой рукой. На поясе покачивалась кобура с «макаровым» – очень не хотелось пускать его в дело. Сержант и Буевич отстали на полкорпуса, тяжело дышали, но пока помалкивали.

Кучка нарушителей приближалась. Стрельцов обернулся. Пограничники послушно держались сзади, угрюмо разглядывали китайцев. Оператор Петровский фотографировал на ходу: сделал несколько снимков «Зорким», закрыл футляр фотоаппарата, потянулся за кинокамерой.

До нарушителей оставалось несколько метров. Только сейчас Стрельцов заметил, что они волнуются – какие-то дерганые, стоят, кусают губы. Оружия вроде нет, но кто их знает? Китайцы переглядывались, криво ухмылялись. Рослый малый – по манерам старший – стал стягивать перчатки, потом передумал, надел обратно.

Капитан подал знак сопровождающим: на месте. Сам отправился дальше и спустя минуту уже находился в гуще нарушителей.

– Вы пересекли границу Союза Советских Социалистических Республик! – ровным голосом объявил Стрельцов. – Немедленно покиньте нашу территорию! В противном случае мы будем вынуждены принять меры!

По ухмылке старшего можно было догадаться – тот его понимает. Молодчик переглянулся с товарищами, бросил что-то непереводимое. Китайцы засмеялись – ох, уж эти русские со своей старой песней.

Стрельцов покосился через плечо. Буевич и Дубровин отстали на несколько метров – напряженные, готовые среагировать. Автоматчики в полушубках рассыпались сзади в пятидесяти метрах, неторопливо приближались. Какого черта? Он же сказал держать дистанцию!

Китайцы стали пятиться, выкрикивать оскорбления. Неприятный тип с глазами-щелочками и оспинами на щеках гримасничал, как шут, помогая себе растопыренными пальцами. Они отошли метров на пятнадцать и снова встали. Словно издевались.

Группа шла за ними, и в какой-то миг Стрельцов сообразил, что они уже на западе от острова, справа – высокий берег с деревьями и сложным рельефом, коса на юго-западной оконечности остается за спиной. Их уже не видят с БТРа, не видят и люди Орехова, подошедшие к острову с южной стороны. «Заманивают? – мелькнула тревожная мысль. – Но зачем?»

И снова вокруг одни китайцы. Они неприкаянно болтались, нервно хихикали. Стрельцов посмотрел зачем-то на часы. Несколько минут двенадцатого. И вдруг старший поднял вверх правую руку, сдавленно выкрикнул короткую фразу. Подчиненные застыли на мгновение – и всей толпой пустились бегом к своему берегу! Несколько секунд – и они уже откатились на приличную дистанцию.

А берег острова вдруг ожил, зашевелились фигуры, ударили ручные пулеметы! Китайцы молчали до последнего, заманивая пограничников в ловушку. Еще до рассвета большая группа солдат НОАК переправилась в режиме полной тишины на остров, окопалась за высоким валом на западном берегу. Китайцы лежали на соломенных циновках, терпели холод, ждали…

Все произошло мгновенно, никто не успел среагировать. Бешенство обуяло капитана Стрельцова, он понял, что сейчас произойдет. Страха смерти не было – гнев, обида, что их заманили в засаду. Он начал судорожно расстегивать кобуру, но град свинца уже сметал все на своем пути!

Жгучая боль в груди – не продохнуть, два неровных шага… Он повалился навзничь, раскинув руки. И уже не видел, как корчится, схватившись за живот, оперативник Буевич, оседая на землю; как кричит благим матом сержант Дубровин, стряхивает с плеча автомат, передергивает затвор. Даже раненный в бедро, упав на колено, он пытался направить «АК» на врагов, нажать на спусковой крючок. Пули порвали полушубок, опрокинули сержанта на лед.

Фотограф Петровский до последнего момента вел съемку кинокамерой. Оторвался от видоискателя лишь в тот момент, когда разра-зилась стрельба. Взгляд заметался, он отпрянул. Очередь пропорола оператора. Он даже не понял, что произошло, смерть была мгновенной. Петровский повалился ничком, закрыв своим телом фотоаппарат, облаченный в футляр. Включенная кинокамера выскользнула из руки, запрыгала по льду.

Автоматчики из первого взвода падали как подкошенные. Мучительно стонали раненые. Двое успели открыть ответный огонь, но все пули прошли выше, по деревьям, а бойцы уже корчились, сраженные свинцом…

Практически одновременно стрельба разгорелась и в глубине острова, еще где-то. Подвергся минометному обстрелу оставшийся на льду БТР. Гулко рвались мины, проделывая дыры во льду. Одна из мин повредила колеса, осколки другой вывели из строя пулемет. Члены экипажа спешным порядком покидали машину, забирая с собой стрелковое оружие. Минный обстрел продолжался, горстке бойцов пришлось пятиться – навстречу бегущим от советского берега людям Покровского. Они так и не дождались отремонтированного грузовика…

А к западу от острова стрельба оборвалась. На льду лежали десять тел. Поднимались китайские солдаты в маскхалатах, которым давно надоело лежать в снегу, спускались к реке, выставив автоматы Калашникова, изготовленные по лицензии в Китае, и самозарядные карабины Симонова с примкнутыми штыками.

Вышли человек десять, остальные остались на острове, в глубине которого не стихала стрельба. Китайцы нервно скалились, подталкивали друг друга локтями, словно подбадривали. Офицер с пистолетом подошел первым, остановился у тела капитана Стрельцова. Иван Терентьевич еще подавал признаки жизни. Он сглатывал, дрожал кадык, капитан пытался приоткрыть слипшиеся глаза. Офицер выбросил руку с пистолетом и произвел два выстрела. Тело дернулось, затихло.

Солдаты осмелели, подошли ближе. Один из них нагнулся, подобрал кинокамеру, выпавшую из руки Петровского, что-то крикнул, бросил аппарат офицеру. Тот ощерился в ответ, повесил камеру на плечо. И чуть не проворонил! Один из автоматчиков был еще жив, несмотря на простреленный живот. У него дрожало лицо, напряглась вена на виске, боец тянулся к автомату. Ему удалось поднять оружие, в этот момент с испуганным воплем подбежал китаец и выбил ногой автомат. Пограничник разочарованно застонал, откинул голову. Взбешенный нарушитель вскинул карабин и штыком пробил глазницу. На этом не остановился, выдернул окровавленный штык, ударил еще раз, стал кричать, снова бил, входя в исступление. И словно сигнал подал – остальные тоже набросились уродовать тела, стреляли в лица, били штыками, визжали от восторга, уверовав в свою безнаказанность…

Группа лейтенанта Орехова достигла южной оконечности острова в 10.55 утра. Стрельба на западе еще не началась, все было спокойно. Их было 13 человек – один офицер, сержант Сычев, одиннадцать автоматчиков из 1-го и 4-го взводов. В наличии – стрелковое оружие, по одному запасному магазину к «АК-47». Ни гранат, ни пулемета – не собирались же воевать! Оттеснить нарушителей с острова – уговорами либо кулаками, освободить советскую землю от чужаков.

Отделение рассыпалось в цепь, солдаты выбирались на обрывистый берег. Падали комья глины, тащилась осыпь. Группа китайцев находилась в глубине острова – там, где не было растительности. Они держались кучкой, обнаружив на острове советских пограничников, пришли в движение, послышались крики. Кто-то размахивал рукой – как бы приветствуя своих «братьев». У китайев были автоматы, но они пока висели за спинами.

– Бойцы, рассыпаться! – дал приказ лейтенант Орехов и даже пошутил: – Больше, чем по двое, не собираться!

– Товарищ лейтенант, чего они там стоят? – выкрикнул Филипчук, высовываясь из-за камня. – Чего хотят-то?

– По шее хотят, – проворчал Бабаев. – Сейчас организуем, за нами не заржавеет.

Китайцы смеялись, тыкали в них пальцами – словно говорили: что вы там спрятались? Выходите на открытое место, поговорим! Пограничники притаились в складках местности, хмуро следили за происходящим.

– Товарищ лейтенант, тут что-то не так, – задумчиво подметил Сычев. – Не могу понять, в чем дело… Но что-то не так.

– Ты это каким местом чувствуешь, Антоха? – поинтересовался Терехов.

– Да всеми, – огрызнулся сержант. – Нюх у меня на эту публику, тут что-то явно не в порядке. Товарищ лейтенант, не выманивают ли нас на открытое место?

– Зачем им нас выманивать? – буркнул лейтенант. – Мы и не прячемся. В общем, отставить разговорчики, малым ходом вперед, прогоним их к чертовой матери! Оружие приготовить, но не стрелять! Пошли, служивые, пошли…

Пограничники покидали укрытия, пролезали через редкий кустарник, выходили на открытое пространство. Местность была сложная – бугры, канавы, охапки высохшей травы под ногами. Ноги проваливались. Снега было мало – только на низменных участках, откуда он не выдувался ветром. Бойцы перешагивали трещины в земле, перепрыгивали покатые канавы. Китайцы лыбились, приглашали жестами, как-то ненавязчиво стали отходить – сначала поодиночке, потом потянулись всей кучкой.

– Товарищ лейтенант, они нас точно выманивают на открытое место, – предостерег Сычев. – Может, не надо, товарищ лейтенант? Они и так уходят…

Группа из двадцати китайцев остановилась – они с улыбками смотрели на пограничников, делали знаки.