Даманский. Огненные берега

– Мужик? – строго спросил Павел.

– Ну, пока не кастрировали, – да…

– Как назовем?

– Хочу Пушистиком назвать…

– Нет, не пойдет, – решительно отверг Павел. – Все эти нюшки-няшки – не для нас. Григорием Ивановичем назовем – Котовским.

– Так вроде не лысый, – девушка прыснула.

– Зато наш товарищ… Вот только что это? – он опять поводил носом. – Вы превратили прихожую в общественный туалет?

– Очень трудно воспитывать кота в одиночку, – объяснила Настя. – Мы проветрим, не волнуйся, я начну его к туалету приучать.

В квартире тоже произошли изменения. Стало чище. Сохли на окнах мокрые шторы (такое впечатление, что Настя их стирала, не снимая). Все вещи, привезенные из столицы, она растолкала по шкафам и сервантам. За окном висела авоська со свертками, на плите в кастрюле что-то разогревалось. Стол стоял посреди комнаты, укрытый чистой скатертью. Телевизор оказался в рабочем состоянии. Требовалось лишь его развернуть и вытереть пыль. Теперь он стоял на тумбочке в углу и показывал диктора центрального телевидения, читавшего новости. Поперек его лица то и дело змеилась линия помех. И звук был хрипловатый.

– Ого, теперь как белые люди заживем, – приятно удивился Павел.

– В ванную сходи, – посоветовала Настя. – Только после душа ты станешь настоящим белым человеком. Там хороший напор и горячая вода. Тараканов нет – проверила опытным путем. На кухне пару засекла… Но теперь знаю, для чего домашние тапки.

– Смотри, чтобы дикими не стали, – он чмокнул жену в лоб и удалился в ванную. Рассмеялся, обнаружив уточку на видном месте. Почему бы и нет? Детство никуда не уходит. Половину дня Настя оттирала ванну – теперь она блестела, как новая.

Павел улегся под горячую струю, блаженно закатил глаза. Это было наслаждение. Картинки прошедшего дня мелькали перед глазами: тряслась по колдобинам «буханка», китайские пограничники палили в воздух, надутые солдаты тянули носки на плацу, выражались шепотом… Тихо вошла Настя, присела на край ванны. Он открыл глаза.

– Знаешь, боялся, что ты уедешь, – откровенно признался Павел. – Или вечером устроишь такое…

– Глупый ты, – вздохнула женщина, взъерошив его слипшиеся волосы. – У меня и мысли такой не было. Знаешь, почему?

– Денег нет? – предположил он.

– Ну, точно глупый, – она покрутила пальцем у виска. – Люблю я тебя, куда же я уеду?

Он заулыбался, потянул ее к себе. Она ойкнула, чуть не упала в воду.

– Присоединишься? – спросил он.

– Нет уж, – она решительно замотала головой. – Что за неприличные фантазии? Где ты такого насмотрелся? Давай, я лучше голову тебе помою, а то сам не справишься. Потом пойдем ужинать, потом – в постель, которую я, кстати, пристально исследовала на наличие тараканов и клопов и пришла к утешительному выводу. Кот будет спать с нами. Это судьба, они всегда так делают. Теперь это член семьи.

– Ты купила продукты?

– Да, я ходила в местный магазин и вернулась с двумя авоськами. Он не настолько плох, как мы думали. У вашего ведомства особое снабжение. Я купила молоко, сметану, хлеб, картошку, всякие крупы и синюю птицу, похожую на курицу. Варить ее нужно дольше, чем говядину. Познакомилась с продавщицей Элеонорой – она раньше работала в главном продуктовом магазине Владивостока.

– Пошла на повышение? – хмыкнул Павел.

– Осталась без мужа, и ей стало все равно. А здесь зарплата вдвое больше. Какая же она болтунья, сплетница и язва… Завтра куплю постельное белье, коврик для прихожей и что-нибудь еще по мелочам. Главное, чтобы деньги раньше времени не кончились.

– Еще получу, – уверил Павел, закрывая глаза. – К тебе не приставали?

– Кажется, нет… Человек в погонах предлагал свою помощь в переноске авосек, но я отказалась.

Он приоткрыл глаза. Настя издевалась – смотрела лукаво, ждала взрывной реакции. Нет, сегодня не дождется.

– Помнишь парня, который навязывался к тебе в поезде? Он служит в моем взводе. Как увидел меня, чуть не поседел от ужаса…

– Бедненький солдатик! – вскричала Настя, оправившись от изумления. – Как мне его жаль! Пообещай, что ты не сделаешь его мальчиком для битья. Он хороший человек… правда, с некоторыми недостатками. Обещаешь?

Ужин был сытный, даже вкусный. Бубнил телевизор. Под ногами вился и жалобно мяукал пушистый комочек. На Павла смотрели красивые глаза жены. Жизнь казалась радостной – тьфу-тьфу, он боялся сглазить.

Слипались глаза, была глубокая ночь. Настя льнула к нему, что-то ворковала. Рассказывала про соседку Надежду, чей нос в дверях Павел уже видел. Муж – прапорщик, проходит службу на узле связи, домой приходит редко. У Надежды возникает мысль, что он нашел себе другую. Но какая может быть «другая» в этом лесу? Она всех знает. Женский контингент ограничен – жены офицеров и прапорщиков, врач, пара медсестер, две работницы столовой… Никаких подтверждений подлого адюльтера, но идея Надежды – маниакальная, она с ума сходит, сидя взаперти в квартире. А муж такой привлекательный, молодой, с черными усами…

«Как странно, – думал, засыпая, Павел, – вроде все наоборот должно быть. Мужчин – избыток, женщин – дефицит, из-за них и следует драться и чинить интриги». Но это не относится к его Насте – она хорошая, правильная, верная, даже почти не плакала, когда узнала, что мужа направляют на Дальний Восток…

Глава 5

На следующее утро Павел проводил политзанятия. Его слушали, не отвлекались, не разговаривали. Это радовало и окрыляло молодого офицера. Он не был таким уж неучем в вопросах международного положения. Преподаватели в училище натаскали. Павел мог не знать последних новостей, исторических предпосылок, но самым важным владел и умел подать свои знания в живой и интересной форме.

Слушателей мало волновала война во Вьетнаме, события в Чехословакии годичной давности – он пробежался «по верхушкам». Назревающие выборы депутатов – событие всесоюзного масштаба, раз надо, значит, надо, эту тему он отразил прилежно.

Угроза из Поднебесной не какая-то мифическая, а самая настоящая – вот она, рядом. Павел рассказывал, как Мао, когда-то лучший друг Советского Союза, устроил культ собственной личности, развернул огромную страну с правильного пути и ведет ее в тупик. Боролся с «возможной реставрацией капитализма», с «внутренним и внешним ревизионизмом» – а фактически уничтожал личных врагов, укреплял собственную власть, которая и без того была безграничной. Мао давно отошел от подлинных марксистско-ленинских принципов, искал виновных в неудачах «Большого скачка», который закончился провалом, – экономику страны поднять не удалось. Политические оппоненты уничтожались решительно – ради этого и была задумана «культурная революция». Гонения на интеллигенцию, разгром общественных организаций – пионерии, коммунистического союза молодежи, – все это просто уничтожило культуру и образование, свело на нет скромные достижения во внешней политике. Мао решительно избавлялся от соратников по партии, обвинял их во всех смертных грехах, считал, что только он один достоин лидерства. Противники режима уничтожались вместе с семьями. Страна погружалась в атмосферу страха. Безжалостно чистились все эшелоны власти.

Классовая теория Мао доходила до полного абсурда. Цвела демагогия, «врагов пролетариата» искали везде, даже там, где их быть не могло. Зверствовали банды хунвейбинов – школьников и студентов. Эта молодежь с замусоренными мозгами сбивалась в отряды, выискивала подлежащих искоренению «демонов и ревизионистов». Несовершеннолетние молодчики врывались в дома врачей, служащих, университетских преподавателей, хунвейбины сами назначали виноватых, сами карали – зачастую на месте и безжалостно. Мао наделил их всеми правами. Жертв избивали, напяливали на них клоунские колпаки, заставляли лаять, идти по улице, согнувшись.

Газеты призывали убивать антимаоистов – «этих крыс, что шныряют по улицам». Распоясавшуюся молодежь, дуреющую от вседозволенности, окрестили «небесными воинами», пели им всяческие дифирамбы. Судопроизводство и уголовное право перестали существовать. Хунвейбинам предоставляли бесплатные поезда для поездок по стране, их наделяли полномочиями, подстегивающими бесчинства.

Наука и культура перестали существовать, уничтожались театры, закрывались книжные магазины. Молодчики громили старинные храмы и монастыри, сносили памятники культуры. Повалили часть Великой Китайской стены, а ее кирпичи отправили на постройку свинарников. Допускалась к продаже лишь единственная книга – цитатник председателя Мао, ее выпускали в разных версиях и с красивым оформлением. Сборники с ключевыми изречениями «великого кормчего» наводнили страну. Труды изучали, цитаты вызубривались наизусть – это разрешалось делать даже в рабочее время. Создавались кружки по изучению текста, считалось, что это не отвлекает от работы, а, наоборот, повышает производительность.

Самое абсурдное в этих преобразованиях – кампания по борьбе с сельскохозяйственными вредителями. Уничтожение воробьев, которые якобы поедали урожаи зерновых, стало пиком безумия. Население кричало, било в тазики, махало тряпками – все для того, чтобы напугать воробьев и не дать им сесть на землю. Утомленные птицы падали замертво. Мертвых воробьев сгребали в огромные горы – и это сумасшествие происходило по всей стране. Кампанию разрабатывали на самом верху, к ней призывал лично Мао Цзэдун. Всенародная охота за пернатыми достигла ошеломительных успехов. Попутно с воробьями извели и прочих мелких птиц. Урожаи слегка повысились, и КПК рапортовала о полной победе. Но остальных врагов (крыс, мух, комаров) меньше не стало. Исчез важнейший природный регулятор – расплодились гусеницы, саранча. По стране ударил голод, от которого умерли 30 миллионов человек. Кампанию свернули, быстро нашли виновных, среди которых, естественно, не значилось имя председателя Мао…

– Ничего себе, поохотились на воробушков… – присвистнул рядовой Филипчук.

– То есть доказали опытным путем, – подал голос Бабаев, – что польза воробьев для сельского хозяйства все же выше, чем вред.

– Именно так, Бабаев, – согласился Павел. – Вот что бывает, когда пироги печет сапожник, а сапоги тачает пирожник. В итоге им пришлось завозить в страну новых воробьев – покупали в СССР и в Канаде.

– Молодец, лейтенант, – похвалил замполит Писарев, – тебе удалось завоевать внимание аудитории. Правда, слегка отвернул от рекомендованных к изучению тем, но все равно оставался в русле. Молодец.

Физическая подготовка – марш-бросок по пересеченной местности. В ленинской комнате было куда уютнее! Бежали с полной выкладкой – кружок вокруг поселка по зимнему лесу. Павел не отставал, контролировал бойцов. И куда подевалось благожелательное отношение к новому командиру! Ноги проваливались в снег, скользили по наледи. Пот тек по лицам, солдаты тяжело дышали, недобро поглядывали на лейтенанта – лучше бы про воробьев рассказывал! Но никто не отставал, бежали плотно. Похоже, он задрал планку – ближе к финишу народ утомился, у самого заплетались ноги. Финиш был на плацу – выбегали еле живые, стряхивали с себя вещмешки, автоматы, упирали руки в колени, с трудом переводили дыхание.

С крыльца за действиями нового подчиненного наблюдал капитан Стрельцов, озадаченно чесал переносицу. Старшина Фролов удрученно качал головой – ну, нельзя же так, в самом-то деле…

– И как вам новый командир, товарищи бойцы? – улыбался Стрельцов.

– Нормально, товарищ капитан… – держался за живот Лузин. – Человек редкой доброты…

– Да, крайне редко ее проявляет… – отплевывался Терехов. – Мужики, надеюсь, это все? В наряд хочу, уж лучше китайцев гонять…

Ели за всю заставу, облизывали ложки. Многие бегали за добавкой. «Не наедаемся, бойцы? – улыбался Павел. – Ну, ничего, скоро ужин». «Чего он зверствует? – украдкой переговаривались между собой солдаты. – Мы ему что, ишаки? Ладно, молодой еще, неопытный, скоро пройдет, будет, как все. Но мы же повесимся за эти оставшиеся три месяца…»

После обеда – тактические занятия, стрельбы в овраге к востоку от поселка. Солдаты мрачные возвращались в казарму, падали без сил на кровати…

Дома появились новые шторы, потертый коврик на полу в зале – соседка отдала за ненадобностью. Настя что-то терла, подкрашивала подоконники масляной краской. А он сокрушался, что абсолютно нет времени ей помочь.

– Завтра в караул заступаем, – сообщил он в кровати интересное известие. – Придется тебе следующую ночку обойтись без меня.

– Ты бы поосторожнее на этой границе, Павлик… – шептала Настя, льнула к нему, наслаждалась такой короткой близостью. – Мне Надежда такие ужасы рассказывает… Да и поселковые в магазине судачат, не поймешь, где правда, а где вымысел… Что скоро китайцы придут и все такое… Мне страшно, Паша, я иногда выстрелы слышу…

– Не разговаривай ты с этой сплетницей, – рассердился Павел. – Злые языки какую только ересь не плетут. Да, отношения с Китаем сейчас слегка разладились. Но они уже десять лет такие, и ничего не происходит. Почему именно сейчас должно что-то случиться? Глупости, не слушай никого…

Но она боялась, каждое утро смотрела на него с неприкрытым страхом. Он уходил, целовал ее в губы.

Жизнь входила в колею, обретала ритм и смысл. Инструктаж, подготовка к боевому дежурству. Построение на плацу, все в белых маскировочных халатах, за спиной автомат со снаряженным магазином, в подсумке – еще три. Переносные радиостанции у каждого наряда, две немецкие овчарки – Лада и Аврора, воспитанные, сдержанные, очень умные и обаятельные.

Капитан Стрельцов прохаживался вдоль строя, изучал каменные лица солдат. Все должны быть морально готовы, никаких отвлекающих факторов, сосредоточиться только на службе.

«Приказываю выступить на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик! Действуйте, лейтенант Котов!»

Караульное помещение располагалось в складках местности недалеко от реки. Отсюда хорошо просматривался остров Атаманский, часть советского берега в обе стороны. При необходимости включались прожекторы. В каждом наряде – сержант и четверо бойцов. «Не считая поводырей», – подшучивали военные. Еще заслон на самом острове – два или три пограничника (увы, без средств связи).

Падал снег, наряды пропадали в полумраке. Каждые четверть часа оператор дежурной смены принимал доклады: в зоне патрулирования – никаких происшествий. Сил четвертого взвода вполне хватало, чтобы на сутки прикрыть границу. Наготове резервная группа из бойцов третьего взвода – для реагирования на чрезвычайные ситуации. Напряженность не спадала, чувствовалась во всем.

Всю ночь Павел был настороже, не смыкал глаз. Встречал и провожал наряды, выходил к реке, нервно курил, периодически приказывал включать прожекторы. Первое дежурство, никакого опыта, бездна ответственности…

Происшествие случилось незадолго до рассвета. Со стороны острова прогремела автоматная очередь. Затем, после паузы, вторая.

– Товарищ лейтенант, там что-то происходит! – сообщил дежурный оператор. – Двое наших на острове – Черемшин и Лупенко…

«Караул, в ружье! Все прожекторы развернуть на остров!»

Он обязан лично все выяснить. Пока еще подтянется группа быстрого реагирования… Все, кто находились в помещении, спешно натягивали полушубки, хватали оружие. Лузин, Модяну, Глобыш, Шагдаров, кто там еще…

Выстрелов больше не было, но группа под его командованием уже скатывалась к реке. Тропы протоптаны, неплохо освещаются. Солдаты выбегали на лед, растягивались в шеренгу – нельзя бежать толпой. «Коньки бы сюда, – мелькнула мысль, – вдвое быстрее бы добежали».

Лед припорошен снегом. Периодически его выдували ветра, иногда, в безветренную погоду, он скапливался снова. Бежать было трудно, скользили подошвы. Люди растягивались, но никто не роптал. Охнул Модяну, разъехались ноги, что-то сплясал, кинулся догонять сослуживцев.

Шестьсот метров до острова – три минуты фигурных катаний на льду. Берег приближался, невысокие заснеженные обрывы, кусты плотными пачками. Там должны быть тропы, протоптанные пограничниками… Свет от прожекторов становился мерклым. Кусты на берегу громоздились невнятной массой. Павел не чувствовал страха, только возбуждение. Это было первое в его жизни чрезвычайное происшествие…

Люди подбегали к острову, огибали камни, карабкались наверх.

– Рассыпаться, передвигаться короткими перебежками! – командовал Павел. Холод обжигал гортань, через слово приходилось кашлять.

– Да знаем мы, товарищ лейтенант, не в первый раз… – бормотал Шагдаров, помогая командиру взобраться на обрыв. – Нам еще весь остров пробежать надо – заслон на другой стороне…

Остров пробежали за несколько минут – семьсот метров, терпимо. И кто-то будет оспаривать практическую пользу марш-бросков? Мелькали проплешины голой земли на ветреной стороне, осталась сзади кучка строений. Впереди – лесистая масса, низкорослые деревья. Волосы взмокли под шапкой, дыхание сбилось. Солдаты бежали размеренной рысью, на открытых участках виляли, как зайцы. Видимо, имелся горький опыт…

За спиной остался лесок, пограничники выбежали к северному берегу. Пользы от прожекторов уже не было – слишком далеко. Бугры, комья глины, чахлая растительность на покатых спусках. И этот бесполезный кусок суши китайцы считают своим?

Бойцы залегали, поползли по-пластунски. С косогора кто-то поднялся, бежал навстречу, сгибаясь в три погибели.

– Не стреляйте, это я, Черемшин… Не вставайте в полный рост, ложитесь…

– Что за стрельбы тут у вас, Черемшин? Воробьев добиваете?

– Да если бы так, товарищ лейтенант… Это не я, это Лупенко, он там, левее, увидел кого-то… Говорит, несколько человек к острову бежали… Может, померещилось… Я на данном участке ситуацию контролирую, а он там, слева…

– Лузин, Глобыш, остаться здесь, рассредоточиться вдоль берега. Остальные – за мной…

Солдаты перебегали вдоль береговой полосы, смещались на северо-западную оконечность. Подмерзали ноги, руки в перчатках теряли чувствительность. А под шапкой и полушубком, наоборот, все сопрело.

В складках у маленького мыса уже кто-то возился. Свои – Бабаев первым добежал до Лупенко. Модяну остался за камнями, Павел с Шагдаровым съезжали в ложбину перед косогором. Позицию боец выбрал удачную, выложил склон жухлой травой, огрызками досок, фанерой – соорудил вполне приличную «лежку».

– Лупенко, что случилось?

– Товарищ лейтенант, да бес его знает… – растерянно бубнил рядовой, от волнения переходя на украинскую речь. – Лежу себе… Снег валит, темнота, лед рядом… Вижу, кто-то вылупился из темноты, вроде стоит. Потом еще один, третий, четвертый…

– Ох, Яшка, глаза велики у твоего страха, – сплюнул с досады Бабаев. – Почудилось тебе – может, во сне привиделось или с головой неладно, а мы в такую даль перлись.

– Да нет же, я что, слепой? – горячился пограничник. – Не первый раз замужем, я эту кухню уже наизусть… Все, как положено по уставу: стой, кричу, стрелять буду. Они отступили, пропали, в общем. Лежу дальше, не дышу, шарю во все стороны. А снег, зараза, так и валит… Снова кто-то мерцает, перебегает вроде. Кричу: стой, стрелять буду! А они шастают, то появятся, то пропадут. Издеваются, короче. Ну, я и стрельнул – в воздух, понятное дело. А они бесшумно так, шныряют, словно привидения, только пятна вижу… Снова очередью вверх… Вроде отошли, но кто их знает…

– Эх, Лупенко, не поспали мы из-за тебя, – проворчал Шагдаров. – А что, товарищ лейтенант, может, и привидения тут есть. Шаманы нанайские накликали – они тут иногда справляют свои обряды. У нас ведь тоже в Бурятии еще не всех шаманов ликвидировали, остались в глухих отсталых районах…

– Так, заткнулись, – приказал Павел. – Рассредоточиться – только ползком, прячьте от пуль свои ценности. Где ты их видел, Лупенко?

– Там, – кивнул боец. – А еще там… – показал он в другую сторону. – Танцевали на льду, супостаты, метров сорок до них было…

Неуютно становилось на душе. Кто такие эти «привидения» – двух мнений быть не могло. Что им мешало обойти остров с запада и в данную минуту подкрадываться сзади? Кто их сдержит – Бабаев? Павел забыл про холод, забрался на косогор, пристроился боком. Ветер стих, снег падал медленно, торжественно – как в новогоднюю ночь. Узкая протока в северо-западной части острова заметно расширялась. Если метрах в сорока они блуждали, значит, уже на советской территории.

Видимость была отвратительной. Прожекторы с советской стороны сюда не добивали – озаряли только лес на китайских сопках. Сквозь пелену вырисовывался китайский берег – невнятный склон. Он не видел, чтобы там кто-то двигался. Солдату могло показаться, но это вряд ли, не первый день на службе. Павел вглядывался в темноту, затаив дыхание, и сам не заметил, как начал приподниматься…

Очередь ударила со стороны вражеского берега! Ошарашенный, он повалился обратно. Несколько пуль пролетели над головой, две или три взрыли глину рядом, разбросали ее вместе со снегом. Простучала вторая очередь, что-то кричали его бойцы. Он сполз по косогору, ошеломленный, рука потянулась к кобуре, выхватила пистолет Макарова. Стоп, нельзя…

– Не стрелять! – крикнул он.

– Ага, а им, значит, можно? – проворчал Шагдаров.

Выходит, так! Автоматы продолжали стрелять. Противник засел на берегу. Но как их заметили? Бинокли, стереотрубы? Так и на снайпера можно нарваться, который уж точно не промахнется. Теперь стреляло целое отделение. Пули рвали косогор, ломали ветки кустарника.

– Не высовываться! – кричал Павел. – Отползаем!

Дыхание перехватывало. О смерти он не думал. Какая, к черту, смерть, когда такие дела творятся? Павел скатился в ложбину, переполз в соседнюю, укрылся за каменной глыбой. Эти черти совсем распоясались – перезарядили и снова поливали огнем. Он слышал, как они смеются, что-то кричат, наверное, получайте, проклятые советские империалисты!

– Все целы?

Вроде все, солдаты что-то ворчали, откатываясь от берега. В канаву к Павлу слез Бабаев: в одной руке автомат, в другой – шапка. Глаза сверкали в полумраке.

– Товарищ лейтенант, что за дела? Они же на поражение бьют! Почему мы не можем ответить? Мы на своей земле!