Возвращение

— Может зря ты так. В этом возрасте…

— Возрасте! Что ты знаешь о возрасте?! Ты зачем приехал?! Я спрашиваю — зачем приехал?! Что вынюхивать! Роман писать?! Знаем мы ваши романы! — кулак с несмываемыми пятнышками мазута шибанул по отполированной трудолюбивыми немцами поверхности стола. — Людям жизнь ты приехал калечить! Как тогда… Если бы не ты, — Игорь внезапно замолчал. — На втором этаже ложись, — он выглядел абсолютно трезвым. — Первая дверь. Завтра уезжай. Всё.

Я встал из-за стола. Прекрасное окончание банкета! Разве что до мордобоя не дошло. Братец, игнорируя ужасно дорогие бокалы, присосался к горлышку бутыли с наливкой. Меня на кухне, вроде как, и не было. Я направился к дверям.

— Знаешь что? — алкоголь и самолюбие не позволили мне покинуть сцену в роли побитой собаки. — Никуда я не уеду! Это раз. И калечить тебя нечего. Ты и так урод. Это два.

Пересекая тёмную гостиную и поднимаясь по лестнице, я услышал, как о приобретённый за бешеные деньги французский линолеум грохнулась пустая бутыль, за ней последовали опостылевшие мне за вечер бокалы.

8

Ветер пробирал до костей. Я снова стоял на той самой крыше. Не тот я, семнадцатилетний и нерешительный. Я — теперешний, тот, которому скоро тридцать пять, у которого за спиной растраченные годы, поломанные судьбы, обман и бегство. Бегство от самого себя. Теперь бежать некуда — дверь чердака надёжно заперта. Мой марафон должен закончиться там, где и начался.

Она стояла на краю крыши. Плюющиеся дождём порывы утихали перед ней. На её голове не шевелился не единый волос. Мы смотрели друг на друга. Я не мог говорить. Она не хотела.

Я шагнул. Она подняла руку, запрещая мне двигаться.

— Ты вернулся! — ясно услышал я, хотя её губы оставались неподвижными. — Я скоро приду.

Я хотел ответить, но кто-то принялся стучать в чердачную дверь. Настойчивее и настойчивее. Она улыбнулась и растворилась среди вспыхнувших звёзд. Стук превратился в жуткий грохот.

9

Огромное преимущество холостой жизни — хватив лишнего, можно спать одетым. Никто не будет на утро пилить по поводу грязных простыней и свинского поведения. Я с трудом разлепил веки, прошёлся пятернёй по спутанным волосам и занял горизонтальное положение. Сдерживая похмельные стоны, проковылял к двери. Кто-то колотился так, словно началась Третья Мировая Война, и только у меня был план генерального сражения.

В памяти илистым осадком колыхался вчерашний вечер. Открывая дверь, я уже видел опухшее лицо Игоря. Уж если братец не снизойдёт до извинений, то хотя бы попытается превратить всё в шутку. Это, мол, не я — водка проклятая, не обращай внимания, я, вообще, ничего не помню, надо бы похмелиться.

Игоря я не увидел. Мой, наверное, красный после вчерашних возлияний нос, упёрся в макушку его дочери. Алла задрала голову и улыбнулась:

— Отец вас вчера напоил. Извините.

— Скорее, я его, — каркнул я. Во рту ощущение пустыни Сахары, превращённой в кошачий туалет.

— Уже два часа дня. Есть будете?

При упоминание о еде, я поморщился. Невинное дитя! Её пухлые губы изобразили сочувствующую улыбку:

— Отец ящик пива с утра купил. Я вам пять бутылок отложила. Хотите — похмелитесь.

— Похмелиться? Пять бутылок — это уже «ля запой», как говорят французы. Но мы не во Франции. Тащи!

— Всё на кухне. Спускайтесь, — она развернулась и легко сбежала по лестнице.

Слава Богу, братец, одержимый тщеславием, оборудовал ванные комнаты на двух этажах. Это я помнил из вчерашнего разговора. Тёмная фигурка справляющего нужду ребёнка на двери указала страдающему от похмелья писателю дорогу к искомому заведению.

Две горсти холодной воды в лицо и ледяная струйка на макушку разожгли искру жизни. Игнорируя правила приличия и гигиены, я взял чужую зубную щётку и потратил полтюбика зубной пасты (естественно, самой дорогой и рекламируемой) на изгнание бензиново-тухловатого привкуса из ротовой полости. Утренний туалет завершился выливанием на себя дорогой туалетной воды. Я искренне надеялся, что Игорь заметит снизившийся уровень пахучей жидкости.

Благоухающий, как майская роза и с гудящей, как линия высокого напряжения головой, я объявился на кухне. Германский гарнитур, итальянская плита, какая-то там колонка…

«Всё как вчера, но без тебя».

Я ухмыльнулся. В отравленный алкоголем мозг часто приходят дурацкие мысли.

— Хорошо выглядите, — Алла снова воевала с турецким краном.

— Бывало и лучше, — я приземлился за стол. — Колонку спалить не боишься?

— «Електролюкс» называется! — ложка грохнулась в раковину. — Или кипяток, или холодная.

— Никогда не регулируй воду краном, — преодолевая тошноту и головокружение, я протащился к произведению заморских мастеров. — Здесь ручка специальная есть, — я установил нужную температуру.

— Фантастика! — девушка держала руку под струёй воды. — Откуда вы это знаете?

— Хороший писатель должен уметь всё, — я смотрел в фиолетовые глаза и с трудом удерживался на ногах. Что и говорить, самогонку мой братец держал термоядерную. — Кто-то говорил о пиве…

— Ой, извините! — пробка с шипением слетела с запотевшей бутылки, на столе явился вожделенный напиток.

10

Говорящие о вреде пьянства — обманщики. Как иначе человек почувствует себя человеком. Я встал с кровати одноклеточной амёбой. После второй бутылки я ощущал себя венцом творения. Ясность в мыслях, упругость в мышцах, уверенность в себе! И три бутылки в запасе… Что ещё нужно человеку, после вчерашних возлияний?

— Отец всю ночь колобродил, — рассказывала девушка. — Когда вы легли. Ругался с кем-то. Плакал. Сегодня с утра пиво купил и их гаража не выходит. Опять со своей машиной возится. У него всегда так. А вы уезжаете?

— С чего это?

— Отец сказал. И бабушка волнуется. Считает, зря вы явились…

— Чёрт возьми! За меня все всё решили. Даже спросить не захотели. А я вот возьму и останусь! Я ехал писать книгу и не тронусь с места, пока хотя бы черновик не накидаю. Так и передай и отцу, и бабушке, и всем, кто хочет от меня избавиться! Ясно?

— Круто! — она восторженно звякнула посудой. — Я хочу, чтобы вы остались. Так интересно — настоящий писатель! Здесь кроме как с Вороном и тусануться не с кем. Да и он, по правде говоря, зануда.

— С Вороном?

— Да, самый продвинутый в Калиновске перец. Я вас познакомлю.

— А я ему как-нибудь ноги повыдёргиваю, — мрачный Игорь проковылял грязными сапогами по французскому линолеуму. Выглядел он отвратительно. Судя по всему, после вчерашней ссоры, братец провёл остаток ночи в беседах с Бахусом. — Бабушке обед приготовила?

— Уж, наверное, не забыла, — девушка взяла поднос с дымящимися тарелками и отправилась на второй этаж. — У меня же голова с похмелья не болит, — бросила она, не оборачиваясь.

Игорь поморщился. Сейчас ему было не до дерзящей дочери.

— Уже поправился, Шурик? — он смотрел на полупустую бутылку.

— Да уж, — я чувствовал себя неловко. — Спасибо Алле. Выручила.

— Она выручит. Жди больше… Я это самое… Вчера немного… Забудь.

— Какие проблемы! Не рассчитали мы с тобой вчера, с кем не бывает.

— С кем не бывает, — Игорь налил из-под крана стакан воды и залпом выпил.

— Может пивка?

Он затряс головой:

— Я сегодняшнюю норму с утра опрокинул. Боюсь, развезёт… Ты это самое… Извини, что до платформы не подвезу. Понимаешь о чём я? Не могу в таком состоянии за руль.

— А зачем меня куда-то подвозить? Тебя на вчерашние дрожжи опять переклинило?

Игорь долго смотрел на меня. Кровь прилила к его щекам, ладони сжались в кулаки.

— Так ты не уедешь? — он сверлил меня мутно-злым взглядом.

— И не подумаю, — я старался выглядеть спокойным, сделал глоток из бутылки.

— Нет, ты уберёшься! — Игорь схватил меня за запястье. Горлышко ударилось о губы. Я почувствовал солоноватый привкус.

— С цепи сорвался! — мой кулак ткнулся в плечо братца. Тело, ослабленное ночной пьянкой отлетело к раковине. — Ты чего творишь?! — я вытер губу тыльной стороной ладони.

Вид крови на моей руке привёл Игоря в состояние ступора. По крайней мере, потасовку он не продолжил.

— Ты не понимаешь, — он, чуть ли не стонал. Его пальцы вцепились в край раковины. — Ты забыл, как тебя увозили отсюда? Твои родители клялись, что ты не появишься в городе. Только потому тогда это дело замяли. Ты хочешь, чтобы нашу фамилию опять слоняли на каждом углу? Алке, между прочим, замуж выходить. О ней хотя бы подумай!

— Чем же я поврежу репутации твоей дочери?

— А ты не догадываешься?

— Несчастный случай семнадцатилетней давности распугает женихов? Не говори чепухи! К тому же моя невиновность была доказана.

— Доказана?! Тебя пожалели, идиот! Не захотели выносить сор из избы! Увезли подальше! Теперь ты возвращаешься, и всё начинается по новой!

— Что начинается?!

— Всё! Вчера, в посадках нашли тело девушки! Девочки! Тринадцатилетней девочки! — Игорь опустился на стул. — И сразу появляешься ты. Кое-кто вспомнит давнюю историю…

— Что за ерунда? — я ничего не понимал. — Какая девочка? Вчера я был в Москве… Я же тебе звонил с Курского вокзала… Поздно вечером…

— Откуда я это знаю? Ты псих! Понимаешь о чём я? Днём происходит убийство, вечером заявляешься ты!

— Я никого не убивал. Ни тогда, ни сейчас.

— Уезжай.

— Нет.

— Тогда, — он поднялся со стула, — убирайся из моего дома. Понимаешь о чём я? И попробуй только подойти к моей дочери… Я…

— Может, хватит уже, — мы не заметили, как вернулась девушка. — Ты чего разошёлся?!

— Иди к себе!

— Сейчас, разбежалась! — Алла поставила поднос с грязной посудой на стол. — Вас бабушка хочет видеть, — обратилась она ко мне. — А на него внимания не обращайте. Допился до чёртиков.

— Да я вас… , — низвергнутый отец давился возмущением. — Вы у меня… Я… , — он выбежал из кухни. Через пару минут хлопнула входная дверь. Кирпичные стены дрогнули.

11

Я поднялся на второй этаж. Шедшая вперед Алла, остановилась у последней по коридору двери.

— Проходите. Она ждёт. И извините за отца. Не знаю, что с ним.

— Ничего. Между родственниками такое случается, — я повернул резную ручку, толкнул дверь. На всякий случай стукнул костяшками пальцев о косяк.

— Это ты внучек? — голос остался прежним. Всё осталось прежним. Словно Игорь переместил комнатку из обычной пятиэтажки в свой особняк. Простенькие обои, бормочущий телевизор, чёрно-белые фотографии в допотопных рамках, фарфоровые статуэтки на массивном комоде. У меня закружилась голова. А ещё говорят — путешествия во времени невозможны!

— Здравствуйте, Алла Александровна, — выдавил я.

Старушка развернула плетёное кресло. Время почти не изменило её, разве, что стёкла очков, стали более выпуклыми. Она улыбнулась:

— Совсем взрослый.

— Уже четвёртый десяток, — напомнил я. — Возраст.

— Разве то возраст. Вот у меня возраст. Ворчу. Смерть зову, а как серьёзно о ней проклятой подумаю — страшно. Кажется, и не жила ещё.

— Так и нечего о ней думать. Живите, пока живётся.

— Мне-то внучек живётся. А тебе, я смотрю, надоело?

— Почему вы так решили?

— Потому, что приехал ты сюда. Столько лет о тебе ни слуху, ни духу. На похоронах тогда объявился, мелькнул и исчез. А тут вдруг решил погостить. С чего бы это?

— И вы меня гнать будете?

— Ты на Игорёшку зла не держи. Невезучий он. Оттого и злой.

— В таких хоромах и невезучий.

— Ни в хоромах счастье, коли в душе непогодь. А ему досталось. Жена сбежала. Дочка не слушается…

— Я всё равно не уеду.

— А я тебя и не гоню. Разве я тебе хозяйка? Вы же с ней никогда никого не слушали, — Алла Александровна кивнула на одну из фотографий. Я давно не сводил с неё глаз. Мы с Аллой перед её выпускным. — Оттого и беда случилась. Я ведь вас предупреждала…

— И вы туда же, — я захлопнул дверь, так как заметил поблёскивающий в щёлке любо-пытный фиолетовый глаз. — Тоже меня во всём обвините?

— Я тебе не судья. Только… Зачем ты приехал?