Закатная песнь

Крис полистала Religio Medici и чуть челюсть не вывихнула от зевоты, пока читала, помогать матери стирать одеяла в погожий выходной день – и то было веселее. На дворе, разомлевшем и замершем под жарким солнцем, Джин Гатри выстирала бельё со всех постелей в Блавири, а одеяла сложила одно на другое в корытах, до половины наполненных едва тёплой водой и мылом, и Крис сняла ботинки и чулки, и высоко закатала панталоны на белых ногах, и ступила в серые пенившиеся складки одеял, и топтала их так и эдак. Ей это нравилось, вода чавкала и клокотала, расходясь синевой и вытекая радужными разводами между пальцами ног, и становилась всё гуще и гуще; потом – в следующее корыто, пока мать вынимала одеяла из первого, славное занятие, казалось ей, она могла бы вечно топтать одеяла, единственное что – становилось всё жарче и жарче, тянулись раскалённые до красна предполуденные часы, пока они занимались стиркой. И когда мать снова ушла в дом, она скинула юбку, а потом подъюбник, и мать, выйдя с очередным одеялом, воскликнула Господи, совсем заголилась! и беззлобно шлёпнула Крис по панталонам и сказала Из тебя, Крис, девонька, вышел бы ладный парень, и улыбнулась своей беззаботной улыбкой, и вновь принялась за стирку.

Но тут Джон Гатри вернулся с поля, вместе с Уиллом, и едва мать увидела, с каким лицом отец смотрел на Крис, как вся вдруг словно осунулась и закричала А ну, бесстыдница, убирайся живо, и пойди оденься, мерзавка! И она ушла, побелев от стыда, больше от стыда за отца, чем за себя, и Уилл покраснел и увел лошадей, сконфузившись, но Джон Гатри размашисто прошагал через двор к кухне, подошёл к матери и стал орать на неё. Что люди подумают о девке, если увидят, как она сидит тут, почти голая? Про нас вся округа трепаться будет, на весь мир посмешищем станем. И мать посмотрела на него, беззлобно и холодно, Да ладно, ты не первый раз увидел голую девицу; а если твоим соседям это в новинку, то, верно, детей своих они зачинали, не снимая штанов.

Отца это допекло окончательно, он отвернулся от матери и пошел прочь, лицо даже не красное, а белое, как у мертвеца, и он не сказал больше ни слова, он весь вечер не разговаривал с матерью и весь следующий день. Той ночью Крис лежала в кровати и думала обо всём этом, одна, натянув одеяла до подбородка, ей показалось, будто из глаз отца, когда он смотрел, как она стояла в корыте, глянул на неё дикий зверь в клетке. Словно пламя полыхнуло через двор, оно жгло и жгло, будто она всё еще стояла там, а он глазел на неё. Она спрятала лицо под одеялом, но забыться не могла, на следующее утро ей уже было невмоготу от всех этих мыслей, дом затих, потому что все разошлись, и она пошла к матери и прямо её спросила, она никогда прежде о таком не спрашивала.

И тут случилось что-то ужасное, лицо матери посерело и за мгновение состарилось, когда она оторвалась от своих хлопот за кухонным столом, с каждой секундой лицо её становилось всё бледнее и бледнее, Крис чуть не сошла с ума, видя такое. Ой, мамочка, я не хотела тебя расстроить, воскликнула она, и обняла мать, и крепко прижала её к себе, увидев вдруг, каким бледным и больным стало её лицо за последний месяц. И мать, наконец, улыбнулась ей и положила руки на плечи дочери. Ты ни при чём, Крис, доченька, это просто жизнь. Нечего мне тебе сказать или посоветовать, девочка моя. Тебе придётся самой разбираться с мужчинами, когда придёт время, рядом никого не будет, никто не поможет. И потом она, поцеловав Крис, сказала что-то странное, Когда-нибудь, если я не смогу больше всё это выносить, вспомни мои слова – и замерла, и засмеялась, и опять стала весела. Какие же мы обе дуры, ну-ка, сбегай принеси мне ведро воды. И Крис взяла ведро, и вышла из кухни, и пошла к колонке по горячему, раскалённому от солнца двору, и тут что-то на неё нашло, она прокралась обратно, мягко ступая, и мать стояла всё так же, как она её оставила, бледная, одинокая, печальная, Крис не решилась подойти, а только стояла и смотрела.

Что-то творилось с матерью, с ними со всеми что-то творилось, всё как-то менялось, кроме, разве что, стоявшего на дворе беспощадного зноя, и если бы он продержался подольше, джунгли Преподобного Кахуна вскоре опять повылезали бы на полях Долины. Это усталое и бессмысленное ковыряние в земле, жизнь самой земли, бесконечное ожидание – когда, наконец, прольётся дождь или хотя бы утихнет зной!.. Какое же это будет счастье, когда закончатся экзамены и она уедет в Абердинский университет, получит свой диплом бакалавра гуманитарных наук, и вот – у неё уже своя школа, у английской Крис, отец с его потаёнными взглядами и рычанием позабыт, у неё будет красивый дом, свой, и одеваться она будет, как захочет, и никогда своим видом не раздразнит ни единого мужчину, уж она об этом позаботится.

А может, не позаботится, странно, что она до сих пор по-настоящему не знала саму себя, хотя была уже почти взрослой женщиной. Отец говорил, что соль земли – это те, кто прямо ведут свой плуг и никогда не оглядываются назад, но она пока была лишь распаханым полем, борозды шли вдоль и поперёк, хотелось того и тут же хотелось этого, книги и вся их прелесть иногда казались всего лишь пустой бессмыслицей, а потом навоз и ругань, от которых уже тошнило, возвращали тебя обратно к книгам…

Вздрогнув, она перекатилась по траве, когда мысли её приняли этот неприятный оборот. Закат раскрашивал озеро, но жара стояла прежняя, малость спадая только ночью, когда лежать под одеялом было невыносимо, и даже сама темнота становилась мерзким чёрным одеялом. Ветер – он просто умер, пока она лежала здесь и думала; не великая потеря, но вместо него пришла пустота, кусты дрока к концу дня вытянулись, не шевелясь, огромные их лица, сгрудившиеся, жёлтые, словно лица полчища каких-то жёлтых людей, глядели вниз, за Кинрадди, высматривая дождь. Матери там, внизу, наверное, была нужна её помощь, Дод и Алек уже пришли из школы, отец и Уилл скоро вернутся с поля.

Кто-то уже кричал, звал её!

Она поднялась, и отряхнула платье, и стала спускаться по траве к подножию холма, и посмотрела вниз, и увидела вдалеке, ниже, махавших ей Дода и Алека. Они взволнованно выкрикивали её имя, голоса их походили на мычание телят, потерявших мать, она нарочно шла медленно, чтобы подразнить их, пока не увидела их лица.

А потом она помчалась вниз по склону, кровь отхлынула от её лица, небо позади раскололось, длинная молния зигзагом полыхнула над Грампианскими вершинами, и далеко за полями, у холмов, услышала она шипение дождя. Засуха, наконец, кончилась.

II

Боронование

Взобравшись почти бегом по крутому склону холма – с развевавшейся юбкой и твердой решимостью ни за что не оборачиваться, кто бы во всём Блавири ни кричал ей вслед и ни звал её обратно, даже на свист отца! – Крис повалилась навзничь, задыхаясь, и почувствовала, как жёсткая трава с хрустом расстелилась под ней чудным тихим ложем. Она расслабила шею, и плечи, и бёдра, и колени, её длинные коричневые руки подрагивали, лёжа по бокам, пока обмякали мышцы, день погружался в дремоту, золотистый свет просачивался сквозь длинные каштановые ресницы, опустившиеся на её щёки. Словно гномоны60 гигантских солнечных часов, тени Стоячих Камней тихо ползли к востоку, бекас всё звал и звал кого-то…

Точно как в предыщущий раз, когда она поднималась к озеру – когда это было? Она открыла глаза, и задумалась, и утомилась от раздумий, и опять закрыла глаза, и как-то странно рассмеялась. Это было в июне прошлого года, в тот день, когда мать отравилась и отравила близнецов.

Всё это было так далеко и так близко, казалось, твои часы и дни протекали в какой-то тёмной холодной западне, из которой было не выбраться. Но ты выбралась, тёмная сырость отступила перед солнечным светом, и мир пошёл своим чередом, белые лица и шёпот, одолевавшие тебя в западне, исчезли, ты уже никогда не стала бы прежней, но мир двигался дальше, и ты вместе с ним. Умерли не только мать и близнецы, что-то умерло в твоём сердце и лежало теперь под землей на погосте Кинрадди – в твоём сердце умер ребёнок, дитя, верившее, что холмы были сотворены для того, чтобы оно играло среди них, что каждая дорога, отмеченная по сторонам столбиками, вела туда, куда надо, и что есть руки, всегда готовые подхватить тебя в последний миг и удержать на краю гибельной бездны, если ты уж слишком заиграешься. Всё это умерло, и вместе с этим всем умерла та Крис, что жила книгами и мечтами, или, может быть, ты просто аккуратно сложила их, завернула в шёлковую бумагу и пристроила рядом с тёмным тихим трупиком, который когда-то был твоим детством.

Так сказала ей госпожа Манро из Каддистуна в ту кошмарную ночь, когда она пришла к ним через размокшие от дождя усадьбы Блавири и уложила тело матери и тела близнецов, так тихо умерших в своей кроватке. Она сновала по комнатам, быстрая, нахальная и бесцеремонная, крыса с чёрными бусинками глаз, отрывисто раздавая команды сделать то или это, она навела страху и угомонила разревевшихся Дода и Алека, вытолкала отца и Уилла заниматься скотиной. И делала своё дело быстро, спокойно и равнодушно, и поглядывала на Крис, поднимая на неё свое крысиное личико. Помяни моё слово, забросишь ты теперь свой Колледж с учёбой – гниль, лучше не марайся. Вот как взвалят на тебя всё хозяйство в Блавири, так на мечты и прочее паскудство времени-то не останется.

И Крис в своей западне, оглушённая, с затуманенным взглядом, ничего не отвечала, как ей потом припоминалось; и кто-то другой, не она, шарил по дому и искал полотно и одежду. Потом госпожа Манро омыла тело матери и одела его в ночную рубашку, в её лучшую, ту, что с синими ленточками, которую она не надевала уже много лет; и мать после её трудов лежала аккуратная и красивая, так что слёзы, наконец, набежали на ресницы, когда ты увидела её такой, горячие слезы выступили на глазах, словно капли крови. Но они быстро иссякли, если долго так плакать, можно было умереть, и вместо слёз полился долгий бесконечный вой, на который у тебя в голове не было ответа, Мама, мама, почему ты это сделала?

И только долгое время спустя Крис узнала почему, ей и мальчикам не хотели про это говорить, но всё вышло наружу во время разбирательства, мать отравилась, убила себя и близнецов, потому что опять забеременела и ею овладел страх, ужасный, холодный, незамутнённый страх. Вот она, в приступе безумия, и покончила с собой, мать, нежная, с добрыми глазами, жившая памятью о тех вёснах в Килдрамми, возможно, это было её последнее воспоминание, и ещё грачи, кричавшие на холмистых полях вдоль Дона, где-то далеко, за тоннелями минувших лет.

Месяц спустя Дод и Алек опять начали ходить в школу, и в первый вечер, когда они уже пошли домой, один школьник крикнул им вслед, а остальные подхватили Придурошная, придурошная! Чья мать была придурошная? Они побежали в сторону Блавири и явились домой, спотыкаясь и рыдая навзрыд, отец, увидев их, вбзеленился и отлупил обоих, но на следующий день они – хоть лупи их, хоть нет – в школу идти наотрез отказались.

И тогда за них вступился Уилл, отца он теперь в грош не ставил. Казалось, за одну ночь он вдруг твёрдо осознал, что отец больше не посмеет его ударить, он купил старый велосипед и по вечерам уезжал, когда ему приходила охота, и лицо его становилось холодным и жёстким, если он замечал блеск отцовских глаз. Утром Джон Гатри, грозно ворча, покрикивал на него Где ты шатаешься каждую ночь, как бродяга? Но Уилл обычно не отвечал ни слова, кроме одного раза, когда Джон Гатри бросился к нему, и тогда Уилл развернулся на месте и прошипел Не советую. И отец остановился и отступил, Крис тогда с возмущением смотрела на них, с возмущением и испугом, затаив дыхание, как теперь, когда Уилл заступился за братьев.

Зачем им туда ходить? Я бы, к примеру, не стал. Ой, и не надо на меня так таращиться. Тебя нынче, вон, на рынок силком не затянешь, и на ярмарку тоже. Всю грязную работу на меня свалил!

Отец при этих словах вскочил, Уилл тоже расставил ноги пошире, они стояли посреди кухни, сжав кулаки, и Дод с Алеком перестали плакать и смотрели во все глаза. Но Крис с силой толкнула стол, вдвинув его между ними, и сказала, выдумывая на ходу, что стол ей нужен, мол, лепить пироги; и они опустили кулаки, и Джон Гатри выругался, но как-то беззлобно; и Уилл покраснел и стоял с глупым видом.

Но в тот же вечер отец, ни слова не сказав никому в Блавири, он был слишком горд для этого, написал своей сестре Джанет в Охтерлесс и попросил забрать Дода и Алека, чтобы они ходили в школу в Абердине. И уже через неделю они прикатили с севера, тётя Джанет и её муж. Звали его дядя Тэм, был он большим, грузным и нарядным, и на цепочке от часов у него висели ряды маленьких медалек, которые он получил за игру в кёрлинг. И были они очень добры, эти двое, Алек и Дод обалдели от восторга, когда услыхали про переезд в Охтерлесс. Однако у тети и дяди не было своих детей, и они сразу пояснили, что, если мальчики поедут с ними, то они заберут их навсегда, они хотели их обоих усыновить.

Отец в ответ недобро осклабился и вздёрнул бороду Так ты что, хочешь украсть у меня плоть от плоти моей? И тётя Джанет кивнула, глядя ему прямо в глаза, Да, Джон, именно так, у нас никогда не было своего младенчика, хотя, видит Бог, дело не в том, что мы плохо старались; и отец сказал Дурная кровь дурно плодится; и тетя сказала Ну, зато мне вряд ли придётся накладывать на себя руки из-за того, что муж только и делает, что покрывает меня, как племенную свиноматку; и отец сказал Ну, ты и сука.

Крис бесконечно подтыкала какую-то болтавшуюся верёвку, пока не почувствовала, что голова у неё вот-вот взорвётся, и тогда она выбежала из кухни, через двор к гумну, где слонялся без дела Уилл. Он слышал крики в доме и только посмеялся, но когда он обнял её, в глазах его горел гнев. Не обращай внимания на старых сволочей, все они одинаковы, что отец, что тётя, что эта навозная куча, облепленная жестяными медальками. Пойдем со мной на усадьбу, пригоним коров.

Коровы стояли в высоком клевере, когда они, Крис и Уилл, подошли к ним; и обратно они шли не торопясь, совсем не горя желанием поскорее вернуться в Блавири. И Уилл, казалось, был и зол, и нежен, и добр одновременно. Не расстраивайся из-за них, они того не стоят, Крис, и не давай отцу превращать тебя в рабыню, как он мечтает. Нам надо жить собственными жизнями. И она сказала А что мне теперь остаётся, кроме как жить дома и терпеть?

Он сказал, что не знает, но для него надолго задержаться здесь было бы всё равно, что дать себя охолостить, вспороть живот и выпотрошить, как только он скопит денег, он уедет в Канаду, там можно быть самому себе хозяином. Крис слушала его, широко раскрыв глаза, надежда вдруг поманила её так зримо, что она даже забыла пошёлкивать кнутом на коров, которые разбрелись по холму, и толкались, и скакали, переполнившись клеверно-сытой дурной резвостью. Ой, Уилл, и ты мог бы взять меня к себе, вести хозяйство! Он отвернулся, слегка покраснев, и прищёлкнул на коров кнутом, и Крис вздохнула, и надежда растаяла, он мог и не отвечать Ну, может быть, хотя, наверное, тебе бы это не особо подошло.

И позже она узнала наверняка, что у него была девушка где-то в Драмлити, и это с ней он собирался делить постель и хозяйство на доброй земле Канады.

И когда они возвратились в Блавири, перебранка уже утихла, отец всё-таки уступил своей сестре Джанет, хотя и был с ней всё так же груб. Через три дня только трое из них сидели за обеденным столом на кухне, Крис целыми днями слушала голоса людей, умерших или ушедших, в любом случае пребывавших где-то очень далеко от Блавири. Но даже это со временем перестало казаться ей странным, стояла пора жатвы, она помогала в поле, которое вызрело обильным и пышным урожаем и за последние два месяца пожелтело от солнца и дождя.

У него, у отца, не было сноповязалки, он слышать не хотел о таких штуках, однако он привез из Эхта старую жатку, которой они и убирали хлеб; хотя Уилл божился, что прослывет сельским дурачком, если в Кинрадди его увидят на такой штуковине. Отец смеялся над ним сквозь бороду, как шипящий кот, Если насмешки в Кинрадди смогут сделать тебя ещё большим дураком, чем ты есть от природы, это будет чудо, не рви платьице на жопе, малыш, жатку поведу Я. Уилл что-то пробормотал в ответ, но всё же уступил, ибо каждый год во время жатвы на отца находило что-то странное и пугающее, для чего невозможно было подыскать название, он как будто становился сильнее и свирепее, сила зерна наполняла его зрелой мощью, он был быстрее, чем обычно, лицо становилось налитым, и они слышали, как он возвращался с полей, восседая на широкой спине Бесс и распевая церковные гимны, это было единственное, что он когда-либо пел, выводя их со странной, острой пронзительностью, от которой ладони у тебя становились влажными.

В поле за домом и двором Блавири – и это была земля, засеянная после пара! – они первым сжали лучший овес, страшная прорва зерна и соломы, едва хватало сил сгибать и скручивать всё это в снопы. Крис было очень тяжело поспевать и вовремя связывать в снопы свои участки скошенных полос перед неустанно возвращающейся жаткой, хотя погода стояла прохладная и серая. Но за серостью этой пряталось солнце, и порой, поднимая голову от снопов, ты видела луч света, блуждавший вдалеке по усадьбам Апперхилла или бесцельно скользивший по пустоши, или танцевавший на верхушках стогов в Каддистуне, луч, пробивавшийся из горячей серой дымки неба, что выжидающе смотрело сверху на обливавшуюся потом жатву в Долине.

Перед тем, как начинать уборку поля, засеянного после пара, надо было выкосить проезды вокруг хлебов, широкие прокосы, которые отец скосил вручную, косой, он ставил голову в заклад, что обычная коса ещё вернется и возьмёт своё, когда сноповязалки и жатки сгниют от ржавчины и народятся люди прежней породы. Однако же её, косы, время прошло, или ещё только должно было наступить, так что жатку выкатили из сарая и впрягли в неё лошадей, и вот Крис шла за ней по полю. Лучшая погода для уборки урожая, говорили люди, скверно браться за жатву в одуряющий зной; и воздух утром и в подлень был так тих, что напоминал весенние дни, на мили вокруг по всей Долине слышны были резкие позвякивания лезвий, пение Длинного Роба с Мельницы, крики обитателей Каддистуна, ругавшихся на Тони, который стоял и тупо таращился на копны. Блавирийская жатка пробренчала, выезжая через ворота, Бесс и Клайд тянули дышло, и лезвия посверкивали светлым металлом, словно зубы зверя, заурчавшего при запахе вожделенной свободы. И потом Джон Гатри крикнул Пошли! и направил лошадей вдоль полосы, и голодное урчание сменилось глубоким захлебывавшимся рыком, когда мотовило принялось заталкивать овес жатке в зубы; вдоль по полосе, твёрдо и ровно, двигалась жатка, срезая всё под корень, не оставляя торчать в поле ни единого нескошенного колоска, как бывало на других фермах, Джон Гатри следил за этим.

Однако времени глазеть на колосья или на жатку не было вовсе, едва лошади прошли вперед по полю, и жатка выбросила позади себя первый скошенный пучок, Крис ястребом кинулась на этот пучок и собрала его поплотнее, и перевязала, и отбросила в сторону быстрее, чем произнесешь Гленберви!61 и потом бежала к следующему, и скручивала из стеблей перевязь, и сбивала, и связывала, и связывала, и собирала, так что собственные руки мелькали у неё перед глазами, расплываясь дымкой, так быстры они были. В середине полосы её встретил Уилл, вязавший снопы с другого конца, смахивавший пот с лица. И только они выпрямились, и потянулись, и посмотрели на дальний край поля, позвякивание идущей на холостом ходу жатки сменилось на рычащий, вгрызающийся рокот – отец направил лошадей вдоль следующей полосы хлеба. Солнце всё еще полыхало за занавесью своей дымки, и где-то рядом с Кинеффом ежечасно взвывал туманный горн, и задолго до того как день подошёл к концу, тебе самой хотелось так же завыть, и спина едва не переламывалась пополам от бесконечных наклонов.

Однако за три дня поле, засеянное после пара, было скошено; поле, засеянное по второму разу, пылало жёлтым за невысокими каменными изгородями, и они без передышки принялись за него. А потом неожиданно дымка прояснилась, и туманный горн прекратил свой монотонный вой, наступила обжигающая до волдырей жара, до дышла жатки едва можно было докоснуться, распрягая лошадей, так оно накалилось. Кинрадди судорожно набрало воздуха в грудь и вновь согнуло спины, возвращаясь к своей рабочей маете, жара ведь долго не продлится, скоро должен пойти дождь, помоги, Господи, колосьям, ещё только ждавшим, пока их скосят.

На второй день уборки поля, засеянного по второму разу, какой-то пришлый босяк поднялся от большого тракта к Блавири и крикнул Джону Гатри, нет ли для него какой работы, и отец сказал Возможно, возможно. Только сперва давай посмотрим, на что ты годен, и бродяга сказал Ага, идёт. И скинул пиджак, и встал посреди сжатой полосы, и в два приёма с ней управился, так сноровисто собирая и связывая колосья, будто занимался этим с пеленок, успев подарить Крис мимолётную улыбку, когда они сошлись. И, проезжая по следующей полосе, отец крикнул бродяжке, что бёрет его на день-два, если погода продержится; и Крис могла отправляться домой готовить ужин – и не филонить, девка, смотри мне там. Был он чернявый, как цыган, этот бродяжка, отец не пустил его на кухню за стол, у парня могло быть полно вшей; и спать в доме он ему тоже не разрешил.

Крис устроила бродягу на тюфяке в амбаре, он сказал, ему там в самый раз. Но когда в первую ночь она принесла ему в амбар ужин, ей вдруг стало неловко перед ним, и она сказала, что покормила бы его в доме, если бы не отец. И он сказал За это, девчуня, не беспокойся, лично мне посиделки с твоим папашей нужны так же, как ему со мной. А потом, он ведь всего лишь местный клоун! Крис почувствовала, что лицо у неё вспыхнуло при этих словах, лишний раз убеждаешься, что бестолку делать добро бродягам, однако она притворилась, что не расслышала, и повернулась, чтобы пойти обратно через двор.

Но прежде чем она сделала шаг, бродяга обхватил её руками за ноги и потянул на сено рядом с собой. А ты, девчунь, как я погляжу, ещё не ложилась с мужчиной, какая потеря – кровь-то у тебя горячая. Ну, если захочешь со мной – помни, я здесь. Потом он её отпустил, тихо смеясь, она не могла пошевелиться, только смотрела на него, её охватила тошнота, а гнева не было вовсе, что-то перевернулось у неё в желудке, и ноги стали ватными. Бродяга протянул руку и опять похлопал её по ноге, Захочешь со мной, помни – я здесь, и Крис замотала головой, говорить она не могла – слишком сильно её мутило, и выскользнула из амбара, и быстро прошла по двору, и умывалась, и умывалась без остановки, всё мыла руки и лицо горячей водой, пока отец не опустил газету и не спросил Ты что там, совсем одурела?

Но той ночью наверху, в своей комнате, в комнате, которая теперь принадлежала только ей, Уилл спал с братьями, она, раздеваясь, чтобы ложиться, увидела, как огромная луна взошла над Грампианами. Она открыла окно, ей нравилось спать с открытым окном, и вдруг ей показалось, что ночь только этого и ждала, лёгкое дуновение осеннего ветра наполнило комнату, тёплое и прохладное, пахнуло ей в лицо запахом, похожим на запахи позднего клевера, навоза и стерни на сжатом поле, смешанные воедино.

Она прислонилась к окну, дыша этим ветром, глядя на Луну, на холмы, лежавшие под Луной, но над Блавири; Кинрадди спал, как деревенька на картинке в детской книжке, отбрасывая длинные тени, плясавшие петронеллу62 на недвижных ночных полях. И ни с того ни с сего, без причины, странная боль вошла в неё, в её груди, так что их начало покалывать, и в горло, и под сердце, и она услышала биение своего сердца, и целую минуту она слушала, как кровь стучится в её голове. И она подумала о бродяге, лежавшем там, в амбаре, и о том, как легко можно было бы прокрасться вниз по ступенькам и через двор, густо-чёрный от столпившихся теней, к амбару.

Но мысль эта владела ею не долее секунды, глупая мысль, и она рассмеялась сама себе, холодная, собранная и твёрдая, и закрыла окно, оставив снаружи запахи ночи, и медленно разделась, глядя на себя в высокое зеркало, когда-то стоявшее в комнате матери. Она становилась гибкой и миловидной, может быть, не красивой, скулы для этого были чересчур высоки, а нос слишком короток, но глаза были чистые и глубокие, карие-карие, глубокие и чистые, как воды Денбара, и волосы рыжие, каштановые на завитках, спрядённые такими же тонкими, как паучьи нити, непокорные чудесные волосы.

Такой она увидела себя, и свои зубы, гладко выточенные и ровные, проблеск белизны в этой мрачной коричневой недвижности лица, доставшейся ей по наследству от крови Джона Гатри. И ниже лица и шеи теперь, когда одежды были сброшены, мерцали плечи и груди, и тут кожа у неё была атласной, приятно было прикасаться к самой себе. Ниже склона левой груди была ямочка, она увидела её и изогнулась, чтобы рассмотреть, и лунный свет побежал по её спине вниз, такой странный лунный свет, что она почувствовала, как он скользит по спине. Лунный свет разросся, и она выпрямилась, и рассмотрела всё своё тело, и решила, что она мила и свежа, и годна для возлюбленного, который однажды придёт и поцелует её, и обнимет, вот так.

И Крис увидела, как в коричневом мерцании её лица проступила нежность, и испугалась, представив, как они лежали бы вместе, в комнате, залитой светом луны, и она была бы ласкова с ним, ласкова, ласкова, отдавая ему всё и вся, и он бы засыпал, положив голову вот сюда, ей на грудь, или они лежали бы без сна все ночи до утра, перешептываясь, им столько всего надо было бы сказать!

И, может статься, эта третья и последняя Крис смогла бы, наконец, облечь в слова те причуды, что наполняли её глаза, и рассказать о дожде, что колотит по крыше ночью, о том, как страшно и восхитительно стучит он по сланцевой черепице крыш; и о годах, что поблекли и опали, истаяли, как вздох, перед чистыми глазами той третьей; и о лице матери, когда она лежал мертвая; и о Стоячих Камнях, толпившихся там, вверх по склону холма, ночь за ночью, изо дня в день у озера Блавири, о том, как вокруг них собирались странные фигуры, плакавшие и смеявшиеся, оживавшие в дорассветные часы, пока далеко внизу в Кинрадди не начинали голосить петухи, и вновь наставал день. И он бы поверил всему этому, больше, чем она так часто верила сама себе, и не смеялся бы над ней, обнимал и целовал бы её, вот так. О Господи! ему придется обнимать покойницу, если она сейчас же не наденет ночную рубашку и не ляжет в постель, о парне можно было мечтать сколько угодно, пока не окоченеешь и не станешь холодной, как камень, но только вот ты ему понадобишься потеплее, чем холодный камень.

Таким было охватившее Крис жатвенное безумие, хотя и довольно лёгкое, посередине возбуждённых мечтаний она крепко заснула. Однако оно оставило борозды в её разуме, как борона прочерчивает свои следы в рассыпающихся пластах коричневого неподвижного мая, оно не оставило после себя ни удовольствия, ни боли, но с тех пор во все дни своей жизни она чувствовала этот след, тёмной и длинной полосой прошедший по давно ждавшему этого полю. Сноповязалки с жатками лязгали и свистели по неверной погоде, установившейся в Долине, скоро погода могла перемениться, а копны в Блавири ещё были не смётаны. Но Уилл слышать не хотел о том, чтобы работать ещё и по ночам, он смеялся Джону Гатри в лицо, стоило тому только заикнуться об этом, запрыгивал на свой велосипед и уезжал в Драмлити, вечер за вечером. Отец тогда бесцельно болтался среди амбаров и коровников, глядел на поля, а потом заглядывал в дом и бросал на Крис мрачный взгляд, Подоишь коров – и убирайся спать; и она почти не спорила, к концу дня она так уставала, что едва не засыпала прямо на соломе в коровнике.

Но в одну из ночей она не посмела заснуть, потому что слышала, как наверху, в комнате, которую раньше он делил с матерью, Джон Гатри встал с постели и ходил, не надевая ботинок, туда-сюда, шагами медленными и приглушенными, будто там, наверху, мягко ступал огромный кот, зверь, тянувший носом воздух, что-то обдумывавший и принюхивавшийся в ночи. И потом вдруг он мягко сошёл по сжимавшимся от страха и взвизгивающим ступенькам и остановился возле её двери, и она слышала его дыхание, её замутило от испуга, хотя чего было бояться? И она слышала, как дыхание его стало лихорадочным, захлебывающимся, и как его рука прошелестела по дверной щеколде; и потом всё прекратилось, должно быть, он ушёл наверх или вниз, дом был тих, но заснуть она так больше и не посмела до тех пор, пока, позвякивая в тишине раннего утра, не вернулся домой Уилл.

Ибо в Кинрадди неистовствовало жатвенное безумие, хотя со своим приступом Крис и удалось быстро совладать. И если какой-нибудь парень с девушкой полагали, что об их делах не знал никто, кроме них, вскоре их ждало жестокое разочарование, ты мог спрятать свою девчонку на вершине Бен-Невиса63 и там малость с ней повеселиться, но десять к одному что, когда вы соберетёсь идти домой и встанете, рядышком обнаружится госпожа Монро, или кто-нибудь навроде неё, хихикающая как полоумная от несказанного удовольствия лицезреть ваш позор.

Первыми, про кого пошли слухи, стали Сара Синклер и старшина артели в Апперхилле, Юэн Тавендейл было ему имя: их видели, когда они возвращались из лиственничного леса, что выше Апперхилла, того самого леса, где дурачок поймал Мэгги Джин, и чем они там наедине друг с другом занимались? Эта парочка наткнулась по дороге на Алека Матча из Бридж-Энда, он как раз шёл через пустошь в кузню чинить сломавшийся нож от сноповязалки. Сперва они его не заметили, лицо у мисс Синклер было какое-то странное, красное и жаркое, как ляжка чахоточного кролика, если содрать со зверька шкурку, Юэн, весь ссутулившись, топал рядом с видом побитой собаки, как будто переспал с собственной мамашей, говорил Алек, и, возможно, по ощущениям это было похоже. Алек крикнул парочке Доброго вечера! те с перепугу чуть не выскочили из собственных шкур, и пошагал дальше в кузню за пустошью с уже готовой сплетней. А уж оттуда, будьте покойны, она мгновенно разлетелась по всему Кинрадди, кузнец сочинял враки даже быстрее, чем лошадей подковывал, а уж по этой части он был первейшим мастером.

Правда это было или нет, но история дошла до Че Страхана, и он отправился в Апперхилл повидать Юэна Тавендейла и по-дружески спросить, каковы его намерения в отношении Сары, свояченицы Че, этой старой тупой потаскухи. И возможно, всё уладилось бы тихо и мирно, не приди он к Юэну в недобрый час; Юэн сидел у двери батрацкого дома с остальными работниками, и когда Че подошёл к ним, начались смешки и хихиканье, и это раззадорило Че, он остановился перед мужиками и спросил, над каким чёртом они тут смеются? И Сэм Гурлей сказал Вот так малыш, едрить твою, а, ну, малыш же, смеривая Че взглядами с головы до ног; и Юэн сказал, что ему бы в пору не смеяться, а плакать при этаком-то зрелище, и говорил он медленно, нагло, чем довёл Че просто до белого каления.

В общем, будучи человеком крайне нетерпеливым и умелым в обращении с собственными руками, Че засадил Сэму Гурлею прямо в ухо, да так, что тот свалился в пыль, и потом никто и глазом моргнуть не успел, как они с Юэном уже увлечённо колотили друг друга, бах-тарарах, как два сцепившихся бродяги, валяясь по всему двору Апперхилла; и Аппрамс, хозяин, прибежал в своих гетрах, до крайности возмущённый происходящим, однако в тот же миг получил удар в живот, от которого свалился прямиком в ту самую навозную канаву, где в свое время его сын Джок столь много претерпел; и на этом его участие в драке закончилось. Через минуту или около того стало ясно, что Юэн, хоть он и был добрый боец, влип всерьёз, ибо тягаться с этим полоумным Че ему явно было не по силам. И потому остальные работники вскочили и набросились на Че; и когда он вернулся на Чибисову Кочку, на спине у него живого места не было. Но у Юэна, хама, быдла, физиономия была так раскурочена, что на какое-то время он прикрыл свой рот, к тому же под глазом у него красовался синяк такого размера, что из него можно было выкроить подошвы для сапог на громадные ножищи Каддистуна, так люди говорили.

И ей-богу! ещё одна сплетня могла бы не появиться на свет, если бы Каддистун случайно не стал, так сказать, главным свидетелем, отправившись однажды в Пасторский Дом за какой-то подписью на какой-то бумаге для своего стряпчего. Там ему сказали, что мистера Гиббона нет дома, сама госпожа Гиббон вышла, чтобы сообщить ему об том, милая и приветливая, хотя он всё равно её не любил, дрянь английскую.

Крайне раздосадованный, он поворотился, чтобы идти обратно, огромные потные ноги несчастного дуралея наверняка гудьмя гудели после целого-то дня скирдования на жаре. Но тут в углу пасторского сада, как раз там, где тисы склоняли над пышно разросшейся травой свои густые ветви, в которых когда-то прятался тот пропащий бедняга Уоллес перед тем, как сквернавцы англичане загнали его в какую-то нору, а потом увезли в Лондон, и там повесили и оскопили, и четвертовали, чтобы развесить его тело по частям на воротах Шотландии – так вот там, в траве, в полумраке, раздавались шорохи и писки, как будто стадо поросят рыло землю пятачками. И Каддистун остановился, загрёб пригорошню гравия с пасторовой дорожки и запустил им в травяные заросли, крикнув А ну, брысь! ибо это могли собаки шебуршиться, кобель с течной сучкой, а наткнуться на крупного колли, унюхавшего подружку – знаете, ничего хорошего. Но вместо колли из травы поднялась гурдонская девица, та, которую старая госпожа Синклер наняла в Пасторский Дом; и Манро увидел её физиономию с остекляневшим взглядом, как у свиньи под ножом мясника; и она рукой откинула волосы с лица, словно дурочка, и, волоча ноги, прошла мимо Манро, не сказав ему ни слова, как будто в полусне.

Однако, оставив его позади и шагая к Пасторскому Дому, она вдруг начала насвистывать и рассмеялась громким визгливым смехом – так, будто в отчаянной схватке с целым миром она взяла верх и одержала вожделенную победу. Каддистун видел это всё собственными глазами, и, ей-богу, списать этот рассказ на его заигравшееся воображение было затруднительно, ибо у него, урода, воображения отродясь не бывало; надо полагать, зрелище это было довольно странное, огорошенный, он стоял столбом, вперившись в её удаляющуюся спину, потом, наконец, развернулся, чтобы пойти своей дорогой, и тут вдруг обнаружил перед собой самого мистера Гиббона.

К тому времени уже порядком стемнело, но не до такой степени, чтобы Каддистун не разглядел, что пастор был без шляпы и дышал, тяжело хватая воздух, будто только что после забега. И он рявкнул, Ну, что надо, приятель, говори? Манро страшно растерялся от того, что такой приятный молодой человек как пастор рявкнул на него этаким вот образом. Поэтому он сказал только Так это, мистер Гиббон, вы, не иначе, малость взапуски побегали? и сразу пожалел о сказанном, потому что пастор, ничего не ответив, прошёл мимо, бросив только через плечо Если у вас ко мне дело, приходите завтра.

И он подошёл к дому и так забарабанил в дверь, что Каддистун от неожиданности чуть не выпрыгнул из своих огромных ботинок. И теперь ему уже ничего не оставалось, кроме как отправиться домой к госпоже Манро, и ей-богу, в её пересказе наверняка ни единая деталь не потерялась, и вскоре у каждого в Кинрадди была своя версия событий, Джон Гатри узнал эту историю в изложении Длинного Роба, когда проезжал мимо Мельницы. Он, Длинный Роб, никогда не пересказывал сплетни о людях, только о лошадях, все так шутили, но, вероятно, пастора он числил ниже лошадей.

Всё это, вся эта история, показалось Джону Гатри достаточно правдоподобным, хоть он и не держался всяких дурацких убеждений, как Роб и его Ингерсолл, но мир явно кубарем катился в ад наживы и чистогана, возвращались стародавние рабские времена, пасторы катились в преисподнюю вместе с богатеями, при этом, как умелые шлюхи, успевая подмахивать всем остальным. Ибо за тот год, что он прожил в Блавири, с каждым днём горечь охватывала его всё крепче и глубже въедалась ему в сердце. Шло время, весне на смену пришло лето, его сменила осень, и чем дальше, тем яснее видел Джон Гатри – земля тут настолько скверная, что просто непонятно, как дальше быть, в этом году хлеб уродился ещё туда-сюда, но и так ясно, что в обычный год зерно может вообще не вызреть на этих длинных, словно скованных трупным окоченением красноглинистых склонах.

А теперь, вдобавок к этому, с пугающей ясностью, какой не бывало в Эхте, увидел он, что дни малоземельных крофтеров почти истекли, засунутые куда-то с глаз долой времена таких, как он сам, как Че, Каддистун, как Пути и Длинный Роб с Мельницы, последние из фермерского люда, кто деньгу на жизнь выжимал из земли собственными голыми руками. Знамением времени вдруг увиделось ему то, что Джин Гатри покончила с собой, чтобы укорить его и сделать его имя притчей во языцех по всей округе, знамением времени было то, что женщины накладывали на себя руки или же не таясь выставляли на показ своё распутство, как им заблагорассудится, и что деревенские начинали гнаться за деньгой и либо, немногие, вскарабкивались повыше, либо, большинство, валились обратно в свою яму; и мрак кромешный опускался на эту землю, которую он любил больше собственной души и Бога.

И следующим повод для пересудов в Кинрадди дал не кто иной, как Уилл, он и его похождения в Драмлити. Правда, Крис узнала обо всём раньше, чем сплетня добралась до Кинрадди, она услышала её в самом Драмлити, во дворе садовника Голта64. В тот день бродяжка ушёл из Блавири, она вышла со своей корзинкой, в небе не было ни облачка, стояла раскалённая добела жара, дурманная жара, как из топочной дверцы. По большому тракту носились автомобили, едва не задевая пеших путников, когда она пошагала в Мондинс, тот самый, где в стародавние дни была знаменитая битва. Под мостом широкий ручей нёс свою влагу на запад, к Берви Уотер65, дети кричали и плескались в тени моста, самые смелые прыгали в воду голышом, и она видела, как, вспугнутые, они сверкали белизной тел в каменном убежище.

Вскоре стало так жарко, что она сняла шляпу и, обмахиваясь, несла её в руке и так шла вверх по дороге, и, наконец, слева появился Драмлити, некоторые называли эту деревеньку Скайт66, чтобы поиздеваться над местными, и это очень злило их, в Скайте. Деревня представляла собой всего лишь кучку домов, белых в палящем солнечном зное, сгрудившихся вокруг колокольни, из-за которой над Скайтом смеялась вся Долина, ибо кирки подле неё не наблюдалось. Люди шутили, что каждый раз, когда начинался дождь, жители Драмлити бежали прятать свою колокольню, так они ею гордились, построили её в те давние времена, когда деревню населяли ткачи, и часы, чтоб их не видать вовсе, тогда были ещё на месте, и бой их возвещал ход времени.

Таков был Скайт, он поднимался из пыли и старинных запахов, ягоды висели, зрелые, во дворе садовника Голта, и он как-то странно посмотрел на Крис, когда услышал её имя. Потом он принялся отпускать какие-то хитрые намёки и шуточки, пока взвешивал свои ягоды, здоровенный грубый мужичина, он истекал потом на жаре, и от одного его вида можно было самой расплавиться. Ну, как там Уилл? спросил он. Что-то его здесь давненько не видать, ей-богу, розы уже вянут на щеках Молли Дуглас. И Крис сказала А? разом оцепенев, и потом И ещё мне два фунта ежевики. И он завернул ей ягоды, продолжая многозначительно болтать и коситься на неё, словно жирная ухмыляющаяся свинья, Крис так и подмывало дать ему кулаком по физиономии, но она сдержалась, вышел бы только ещё больший скандал, а, судя по всему, поводов для скандала было достаточно и без её усилий. Во что Уилл вляпался, и что же он такое сотворил со своей девушкой, что теперь прячется от неё?

Огромным облегчением было оставить позади вонь Скайта и вновь зашагать по мондинской дороге. Но тут она услыхала далеко позади велосипедный звонок и отступила на обочину, но велосипед не проехал мимо, он притормозил, и кто-то окликнул её, робко, Ты сестра Уилла Гатри? Крис обернулась, увидела её и сразу поняла, что это девушка Уилла, юная, белолицая, симпатичная, и услышала свой собственный голос, почти такой же испуганный, как эти глаза, что смотрели на неё, Да. А ты, наверное, Молли Дуглас?

Лицо девушки медленно залилось краской, медленно и трогательно, и она оглянулась на скайтскую часовню, будто боялась, что та подглядывает за ними; а потом вдруг, чуть не плача, она стала упрашивать Крис сказать Уиллу, чтобы он заехал с ней повидаться, пусть приезжает этой ночью, она больше этого не вынесет – ей всё равно, бесстыдно она себя ведёт или нет, она просто больше так не может! А потом она как будто прочитала вопрос в глазах Крис, кровь мигом отхлынула от её лица, и потом она вновь покраснела, Крис подумала, что под одеждой она должна была краснеть всем телом, до самых подошв ног, как она сама иногда краснела. Но девушка вскрикнула Ты об ЭТОМ подумала, как они все, но это же неправда! Глядя на неё, удивленная и пристыженная, Крис вдруг поняла, что она не сможет отнекиваться и убеждать девушку, что она об ЭТОМ и не думала, да и кто подумал бы о чём-то другом?

Тут она обнаружила, что лицо Молли Дуглас было совсем близко от её лица, нежное, расстроенное, горящее стыдом, как и её собственное. И Молли попыталась посмотреть ей в глаза, и сразу же отвела взгляд, покраснев и, видимо, мечтая провалиться сквозь землю от того, какой дурой она тут себя выставляла. Это вообще не так, я просто так сильно его люблю, я не могу жить, если его нет рядом!

Так они стояли посреди дороги, стесняясь взглянуть друг на друга и не зная, что сказать; и тут показалась двуколка, несшаяся по дороге от станции, при виде её Молли вновь запрыгнула на велосипед, развернула его и оглянулась с улыбкой, навсегда остававшейся в твоей памяти, и, чуть помешкав, крикнула Пока!

Крис не могла забыть её взгляд, всю дорогу домой улыбка Молли стояла у неё перед глазами, и в тот вечер за ужином она сама не могла отвести глаз от Уилла. Впервые за все эти годы она увидела, что он уже почти мужчина, увидела его русые волосы, шедшие волнами и расходившиеся по щекам ржаво-рыжим пухом, как у только что вылупившегося цыпленка; и глаза его, синие, темные, девичьи, добрые, когда смотрели на неё, угрюмые, когда оборачивались к отцу. Хотя не особо часто они к нему оборачивались, Уилл и отец друг с другом не разговаривали, разве что совсем уж было некуда деваться; как дурни, которые вместе работали, и ели, и молча друг друга ненавидели.

Отец покончил с ужином и отправился на холм, прихватив ружьё, Уилл болтался без дела от двери к окну, насвистывая, пока не заметил вдали, через Долину, на холмах Драмтохти, что-то подымавшееся и закручивавшееся, пепельно-серое, темневшее на фоне осеннего неба, похожее на огромную змею в тихом вечернем воздухе, хвост её блистал, полыхая красным подле холмов, и это был не отствет заката. Дрок палят, окликнул он Крис, палят дрок под Драмтохти, пошли на пустошь, тоже попробуем. Там его давно пора спалить. – Мне еще студень варить, балбес! – Да ну его к чертям, твой студень, мы сами, того гляди, в студень с костями превратимся, когда в могиле будем лежать, пойдем!

И она пошла, они набрали огромные стопки старых газет, чтобы скручивать из них запальные факелы, и поднялись по холму к пустоши. Они сели на траву и немного отдышались, Кинрадди лежал внизу – поля все сжаты и заставлены копнами – ждавший наступления ночи, в Берви светилось зарево – там, у моря, тоже жгли дрок. Они с Уиллом побежали в разные стороны по кромке пустоши, Крис – к левому краю, она бежала через кусты дрока, останавливаясь у каждого большого куста, чтобы притоптать его к земле. Потом Уилл крикнул издалека, с бугра, что он начинает, она увидела его, стоявшего далеко, на фоне неба, и крикнула в ответ Давай! и опустилась на колени у самого большого куста, который она примяла, и зажгла свой факел, и поднесла огонь к трескучим сухим веткам.

Он, дрок, вспыхивал мгновенно и шумно, Крис всовывала факел в куст и бежала к следующему и поджигала его; и так, факел в куст – факел из куста, взад-вперёд носилась она по холму, бежать надо было во всю мочь, какая только была у тебя в ногах, чтобы поджечь дрок впереди, когда сзади занявшиеся кусты уже яростно тянулись языками огня и дыма к твоим волосам. Сухим тихим вечером пламя вспыхивало с шумным треском и расходилось в стороны, и с рычанием прорывалось через кусты и ухватывалось за траву, и быстро ползо по ней, испуская дым, выискивая дорожки к ещё не горевшим кустам, и поджигало их, так что ты, глядя, как языки его набрасывались на траву, уже готова была поверить, что они, жадные, рыщущие в поисках добычи, были злобными живыми существами. Когда Крис встретилась с Уиллом на кромке пустоши, перед ними раскинулось поле, как море огня посреди предгорной равнины, охватывавшее холм, солнце теперь уже совсем ушло, и громадный рычащий зверь, вырвавшись на свободу, гнал добычу и куражился, безнаказанно красуясь, и зарево его освещало весь Кинрадди.

Уилл был чёрный, как негр, брови опалены, он потянул Крисс вниз, на траву, передохнуть. Дай Бог, чтобы огонь вон там не перекинулся на изгородь, а то старик Гатри вышибет меня пинком под зад из Блавири за то, что я свел седину его с печалью во гроб67!

Он сказал это глумливо, передразнивая отцов абердинширский выговор, и Крис сердито крутанулась, и вздохнула, и потом спросила А что ты станешь делать, если он тебя, вдруг, действительно выгонит? и Уилл сказал Уйду. – Думаешь, сможешь где-нибудь наняться? – Чёрт, да у меня даже сомнений нет.

Однако голос его звучал не особо уверенно, Крис прекрасно понимала, что найти работу ему, если бы до этого дошло, было бы вовсе не так просто теперь, когда жатва в Долине закончилась. И тут, в огненной лихорадке пала она совсем вылетела у неё из головы, ей вспомнилась девица Молли Дуглас, она будто увидела вдруг её белое лицо рядом с лицом Уилла в озаряемой огнем темноте, Я нынче в Драмлити встретилась с Молли Дуглас, она просила передать, чтобы ты заехал с ней повидаться.

Он замер и сидел, не шевелясь, он мог не слышать, она взяла его за локоть Уилл! И тогда он стряхнул её руку, Да слышу я. А что толку? Я не могу встречаться с девушкой, как другие, я ведь даже не зарабатываю. – Может, ей нужен не твой заработок, а только ты сам. Уилл, в Драмлити про вас с ней рассказывают разное, этот Голт и другие хамы вроде него. – Разное? Что разное? – Говорят, что она от тебя беременна, и что ты решил от неё слинять. – Это Голт сказал? – Намекал, но это с твоей сестрой, с другими он не станет намёками ограничиваться.

Отродясь она не слышала, чтобы он так ругался, как тогда, вскочив на ноги и иступлённо сжав кулаки. Это они про Молли говорили – свиньи! Этому ублюдку Голту я башку отшибу, так уделаю, мать родная не узнает! Но Крис сказала ему, что это не сильно поможет, люди просто будут смеяться и говорить, что, видимо, в слухах о беременности Молли точно что-то было. Ну, и что мне тогда делать? спросил Уилл, всё ещё кипя гневом, и Крис покраснела и сказала Не торопись. Ты её любишь, Уилл? Впрочем, она могла бы заранее угадать, как Уилл отнесётся к этому вопросу, наверное, под покровом темноты краска залила его лицо, и он швырнул на землю остававшиеся у него бумажные факелы и пробормотал Я – в Драмлити, и побежал вниз по холму прежде, чем она могла его удержать.

Может быть, как он позже рассказывал Крис, ему тогда всего лишь захотелось увидеть свою Молли, и никаких других планов у него не было. Однако случай распорядился так, что возле Отеля Драмлити он на своем велосипеде чуть не сбил с ног ни кого иного, как самого Голта, сального, аж лоснящегося, пьяного в стельку, и с ним был Алек Матч.

И Алек крикнул, Прекрасный вечерок, Уилл, но Голт крикнул Не зови её нынче гулять, Уилл, трава мокрая – особо не поваляешься. Уилл остановился, спрыгнул с велосипеда, и бросил его валяться на дороге, и подошёл к Голту – Ты это мне? И этот кусок сала, сопя, как супоросая свинья, и истекая ручьями пота, заливавшего его необъятную физиономию, пьяно икнул А кому ещё? – Тогда получи, сказал Уилл и с замаху ударил Голта в здоровенное брюхо; Матч схватил его за руку и закричал Да ты сдурел, молодой Гатри, этот человек тебе в отцы годится. Уилл ответил, что, если бы у него был такой отец, он бы его прикончил, а сам потом утопился бы, и попытался вырваться из хватки Матча и вновь наброситься на толстяка Голта. Но Голт был решительно не настроен продолжать общение с Уиллом, он проворно, несмотря на весь свой жир, развернулся и зайцем кинулся улепетывать по переулкам Драмлити, с удивительной для своей комплекции резвостью, так что через секунду его уже и след простыл.

Короче говоря, происшествие это наделало в Скайте такого шуму, что Матчу, можно не сомневаться, было о чём рассказать, вернувшись в Бридж-Энд. Через день или два историю знал каждый, Уилл стал посмешищем всего Кинрадди. Первым отцу сплетню пересказал почтальон, размахивая руками, он подозвал его к дороге, чтобы поделиться новостью, и Джон Гатри, едва дослушав, пошёл к Уиллу, который смётывал копны на засеянном по второму разу поле, и сказал Что это за хрень я слышал про тебя и какую-то сучку из Драмлити?

А Уилл весь тот день был в отвратительном настроении после свидания со своей Молли: она заставила его поклясться, что он не станет давать волю своему нраву и не будет больше выставлять себя дураком, если опять услышит всякие грязные сплетни про неё. Поэтому он просто продолжил складывать копну и сказал Какого чёрта ты несёшь, о чём ты, вообще? Отец вздёрнул бороду и закричал Отвечай на вопрос, Уилл! и Уилл сказал Ну, так задай вопрос нормально. Как я должен догадываться, что ты там слышал? Я мысли читать не умею, и отец сказал Да, чтоб тебя черти взяли, скотина ты тупая, мало мне того, что ты каждую ночь по шлюхам бегаешь, так мне ещё твой поганый язык терпеть? Правда, что ты заделал ребенка какой-то дуре по имени Молли Дуглас? и Уилл сказал Ещё раз назовешь Молли Дуглас дурой, я тебе твои сраные зубы в глотку вобью, хоть ты мне и отец.

И они забыли про копны, злобно уставившись друг на друга, и отец выбросил кулак в сторону Уилла, но Уилл перехватил его руку и крикнул Не советую! И отец опустил руку, побелев, как призрак, и вновь принялся за копны. Уилл какое-то время неподвижно смотрел на него, сам весь белый, а потом тоже занялся копнением. На этом всё могло бы и закончиться, по крайней мере, в Блавири, но в тот же вечер они услышали какой-то стрекот во дворе, и оказалось, что это был велосипед пастора и сам мистер Гиббон, только что с него слезший; и он прошёл в кухню и сказал Добрый вечер, добрый вечер, мистер Гатри. Могу я перекинуться парой слов с Уиллом?

Крис велели позвать Уилла из коровника, где он менял подстилку коровам, он пришёл с ней – весь серый, на кухне сидели пастор и отец, надутые, как два сыча под крышей сеновала, было ясно, что они решили взяться за дело вдвоём. Отец сказал Крис, иди в свою комнату, и ей ничего не оставалось, кроме как уйти; и что случилось потом, она точно так и не узнала, потому что Уилл ей не рассказал, но она слышала, как они говорили все втроём одновременно, и как голос Уилла всё больше распалялся: а потому вдруг грохнула дверь в кухне, и она увидела в окно Уилла, шагавшего через двор к амбару, где он держал свой велосипед. Голос мистера Гиббона крикнул ему вслед, разгневанно и гулко, Минутку, Уилл, куда это ты собрался? и Уилл оглянулся и сказал Вы все так испереживались, переспал ли я со своей девушкой, сделал ли ей ребенка, что я вот сейчас поеду и сделаю так, как вам хочется. И он подкатил велосипед к изгороди из жимолости и укатил по дороге, и не возвращался в Блавири до часу ночи.

Крис не могла заснуть, она лежала и слушала, когда он вернётся, и когда услышала, что он поднимался по ступенькам, шёпотом выкрикнула его имя Уилл! Он остановился в нерешительности за её дверью, и потом поднял щеколду и вошёл, тихо ступая, и сел на край её кровати. Крис поднялась на локте и вгляделась в него, комнату освещал только слабый свет из окна, ночь стояла безлунная, хотя небо было белым от звёзд, и Уилл казался лишь тенью, сгорбившейся на краешке её кровати, с белёсым пятном вместо лица. И Крис прошептала Уилл, я слышала, что ты сказал, перед тем как уехать. Но ты ведь этого не сделал? и Уилл тихо рассмеялся, он не рассердился, Было бы не удивительно, при том, как меня упрашивает половина благочестивых придурков со всего Кинрадди. Но ты за это не беспокойся, я скорее перережу себе горло, чем сделаю больно ЕЙ.

В общем, вмешательство пастора никакого вреда не принесло, к тому же пастору самому пришлось бы побегать перемазанным в дерьме вокруг своего маленького коровника, окажись история Каддистуна о гурдонской девице правдой. А вскоре вокруг него разразился ещё больший скандал, да такой, что люди качали головами и всем видом показывали, как глубоко они оскорблены: все, кроме Длинного Роба с Мельницы, и он Богом клялся, что не слыхал истории лучше с тех пор, как Навуходоносор перешел на травяную диету68!

А вышло это так, в первые дни ноября в Пасторском Доме родилась крохотная девочка, и Преподобный Гиббон раздувался от гордости, в воскресенье он прочитал грандиозную проповедь, Ибо Младенец родился нам69; и было это так трогательно, что старая госпожа Синклер из Недерхилла не сдержалась и всю проповедь прохлюпала в платок; правда, Длинный Роб с Мельницы, когда ему об этом рассказали, заметил: Не стоит ей брать с собой в кирку конфеты с виски. Все остальные были под большим впечатлением, те, кто за последние месяцы малость охладел к Пасторскому Дому, согласились, что за ним, конечно, могли водиться небольшие огрехи, за этим парнем, Гиббоном, но кто в наше время не ошибается? К тому же мало кто во всём Мирнсе умел так мотать головой с церковной кафедры. И – чёрт побери! – всё было бы прекрасно, если бы на следующий день он сам всё не испортил, это был понедельник, он как раз собрался на поезд в Абердин, мистер Гиббон, когда няня крикнула ему, чтобы он привёз маленький ночной горшок для девчушки, в Пасторском Доме ни один ей не подходил. Он слегка покраснел, этот здоровенный кучерявый бык, сказал Очень хорошо, няня бычьим своим голосом и уехал на станцию, ту, что в Фордуне, и оставил там свой велосипед, а сам сел на поезд.

О дальнейших событиях того дня одни рассказывали одно, другие – другое, а третьи – и то и другое сразу. Но, судя по всему, рано поутру в Абердине Преподобный Гиббон столкнулся с какими-то своими друзьями; и они посчитали, что следует отметить такое дело стаканчиком виски. Так что всей толпой отправилась в паб и выпили по стаканчику, а потом придавили его сверху ещё одним, для верности, потом приняли ещё по два-три, чтобы ветром не продуло, на дворе стояла ветренная погода, зима была на пороге. По рассказам некоторых, в самый разгар попойки мистер Гиббон поднялся, чтобы произнести короткую молитву: и одна из подавальщиц стала смеяться над ним, и он погнался за ней из бара наверх, в её комнату, и закончил свою молитву уже там, вместе с ней. Впрочем, всякой брехне, какую тебе нарассказывают, верить не стоит.

Позже днём он, пастор, вдруг вспомнил про поезд, и взял кэб, и купил маленький ночной горшок, и еле-еле успел на поезд, когда тот уже отходил. Едва оказавшись в своем вагоне он, совершенно обессиленный, мгновенно заснул мертвецким сном и беззаботно прохрапел весь путь много миль на юг, совершенно отключившись от окружающего мира.

До этого момента большая часть рассказанного, наверное, могло быть домыслами, причем домыслами злонамеренными, однако дежурный на станции Бридж-оф-Дан в добрых двадцати милях на юг от Фордуна, клялся, что всё дальнейшее было чистой правдой. Он как раз захлопывал двери в купе старого доброго пассажирского с отправлением в 7:30, когда из окна одного вагона, словно бычья башка из соломы, высунулась голова, и у него, у дежурного, челюсть чуть не отпала, когда он увидел на макушке этой головы плоскую пасторскую шляпу. Это Фордун? проревела громадная голова, и дежурный сказал Нет, друг, это хрен знает где от Фордуна.

И он открыл кинраддскому пастору дверь купе, и мистер Гиббон, цепляясь ногами за всё подряд, вывалился из вагона и стал протирать глаза, и дежурный указал ему платформу, где пастор мог сесть на поезд, малой скоростью шедший обратно в Фордун. К той платформе вёл нельшой мостик, и пастор полез через него; и первые несколько ступенек дались ему довольно хорошо, однако, добравшись почти до самого верха, он зашатался, и оступился, и раскинул руки. Следующее, что увидел дежурный, был ночной горшок, пулей вылетевший из свёртка и покатившийся вниз по ступенькам моста, соперничая в скорости со шляпой пастора, а следом за ними загрохотал сам пастор.

И потом, когда дежурный поднял его и стал отряхивать, Преподобный Гиббон вдруг разразился рыданиями и начал орошать слезами плечо дежурного, причитая сквозь слезы, какая же, мол, чёртова дыра этот Кинрадди! И каково бы самому дежурному понравилось жить между кустом шиповника и сраным огородом под сенью дома с зелёными ставнями? И, всхлипывая, пастор ещё немного жалостливо побормотал что-то насчёт зелёных ставней и сказал, что в Кинрадди нельзя на минутку прилечь с девицей, чтобы какой-нибудь придурошный пентюх крофтер тут же не начал швыряться в тебя камнями, никакого уважения у них в Кинрадди ни к Богу, ни к церкви, ни к пастору. И дежурный сказал, это ужасно, куда катится мир, он сам подумывал уволиться с железной дороги и заняться проповедничеством, но теперь уж точно не станет.

Потом он помог пастору сесть на подошедший поезд, а сам отправился домой к жене и поведал ей о случившемся; и она рассказала обо всём своей сестре из Охенбли, а та рассказала своему мужу, который рассказал Матчу – так всё и вышло наружу. И в следующий раз, когда он, пастор, ехал по дороге мимо Чибисовой Кочки, из живой изгороди за спиной у него высунулась голова – это был малыш Уот Страхан – и, уж не обессудьте, громко прокричала Что это вы сегодня без горшка?

Хотя уж чья бы корова той зимой мычала, а только не Страхановская; люди говорили, мол, нетрудно понять, с чего это Че так уперся в эту идею про Равенство Богатых и Бедных: ему бы делёжка материальных ценностей пришлась сейчас как нельзя кстати, пока он совсем не загнулся. Возможно, у старого Синклера и его жены было в тот год туго с деньжатами, но суть в том, что не позже декабря Че уже пришлось продавать зерно, обмолот он в том году из всего Кинрадди начал первым. Джон Гатри и Уилл выскочили из дому ни свет ни заря, увидев дым, подымавшийся от паровых молотилок, час спустя Крис пошла вслед за ними помочь жене Че с обедом, ну, и вообще по хозяйству. И ей-богу, может быть, он и загибался, но скупердяем он, Че, точно не был, когда люди явились, топоча, на обед, их ждала похлёбка, говядина, курица и овсяные лепешки, на Кочке пекли лучшие лепешки; а еще каравай хлеба, студень и овсяный пудинг с сахаром и молоком; и если кто-нибудь посмеет сказать, что ему этого мало, то пусть идёт поищет себе добавки на поле с репой, сказал Че.

Первых трёх человек, пришедших на обед, Крис едва разглядела, так она была занята, наливая им похлебку. Позже, ставя на стол тарелки, она увидела Алека.

Матч, его громадные уши походили на красные тряпки, вывешеные сушиться после стирки, крикнул Эй, Крис! и принялся за трапезу с таким усердием, словно у него недели две крошки во рту не было. Рядом с ним сидел Манро из Каддистуна, он ел, как сорвавшаяся с цепи колли, для этих двоих молотьба у Че означала весёлый загул. Потом другие, топая и соскребая грязь с подошв, вошли в дверь, народ заходил по двое, по трое, Крис за хлопотами не успевала разглядеть их лиц, но некоторые смотрели на неё и слегка улыбались, и Каддистун крикнул отцу, Боже ж ты мой, приятель, она, прям, настоящей хозяйкой становится, дочка твоя. Определенно, на кухне ей сподручнее будет, чем в Колледже.

Некоторые за столами при этих словах загоготали, низость и злоба проступили на их лицах кривыми усмешками, и Крис вдруг охватила ненависть к ним всем, на миг английская Крис вернулась в её тело, она увидела вокруг себя только вечно ёрничавших хамов и кривляк, тупых и неотёсанных. Потом Алек Матч подхватил у Каддистуна эстафету и пустился разглагольствовать насчёт учёбы, и тему подхватили за всеми столами. В большинстве говорили, что от учёбы этой один вред, выучат твоих детей всякому вздору, а те потом только нос задирают, словам им тогда не скажи – они тебе сразу десять в ответ.

Однако за один из столов уже сел сам Че, и он такого потерпеть не мог. Черт тебя побери, приятель, ну, ты ведь совсем не прав. Образование – это то, что нужно рабочему человеку, чтобы встать на один уровень с Богатеями. И Длинный Роб с Мельницы сказал А я-то думал, для этого нужно немного деньжат и счёт в банке. Хотя в одном он, вроде бы, сходился с Че – чем больше образования, тем больше здравого смысла, тем меньше церквей и пасторов. Каддистун и Матч от этих слов просто опешили, Каддистун принялся орать Ну-ка, ну-ка, мы тут не будем просто сидеть и слушать, как поносят веру, так, будто он всем тут распоряжался и не желал больше ничего такого слышать. Но Длинный Роб ничуть не смутился, высоченный жилистый парень, он только зыркнул на Каддистуна и крикнул Ну-ка, ну-ка, Манро, а давай поговорим вообще про психически ненормальных, не только про отдельные случаи. Как поживает твой старшина артели Тони? Всё ещё балуется стенографией? Раздались, понятное дело, смешки, и Каддистун сразу замолк, люди за столами посмеивались и говорили, что с Длинным Робом лучше не связываться. И Крис вспомнила про своих кривляк и хамов, и ей стало стыдно – это же были Че и Длинный Роб, беднейшие бедняки в Кинрадди!

В четверть седьмого снова прекратилось шмелиное гудение мельницы, молотильщики снова потянулись к столам. Снова был овсяный пудинг, остававшийся чай, бутерброды с маслом и овсяные лепешки и булочки от бакалейшика, джем из ревеня и ежевики и сироп для тех, кому он больше нравился, некоторые любят всякое дерьмо из консервных банок. Большинство пришедших с мельницы уселись за стол в отличном настроении, а почему бы и нет, расстегнув жилетки. Уилл пришёл со двора почти что последним, и следом за ним вошёл длинный чернявый молодой парень, Крис прежде его не видала, и он её тоже, судя по тому, как он на неё уставился. Уилл и парень встали посреди царившей в кухне толкотни, с растерянным и глуповатым видом, высматривая, куда бы присесть, пока госпожа Страхан не крикнула Крис Ты не накроешь им там, в комнате?

Она так и сделала и понесла им ужин в комнату, тут Уилл увидел её и крикнул Привет, Крис, как справляешься? И Крис сказала Отлично, ты как? Уилл рассмеялся Ну, по-правде сказать, спине было бы гораздо лучше, если б я повалялся сегодня в постели. А, Тавендейл? Тут он вспомнил о правилах хорошего тона. Крис, это Юэн Тавендейл, у Аппрамса работает.