Собрание сочинений в 87 томах. Том 60: Записки учителя фехтования. Яков Безухий

— Пален! — крикнул император, видя, что его обнаружили. — На помощь, Пален!

— Государь, — сказал Беннигсен, подходя к Павлу и салютуя ему шпагой, — вы напрасно зовете Палена: он наш. Впрочем, вашей жизни ничто не угрожает; однако от имени императора Александра я беру вас под арест.

— Кто вы? — крикнул император, пребывавший в таком волнении, что при слабом, дрожащем свете ночника он не узнал тех, кто с ним говорил.

— Кто мы? — отвечал Зубов, протягивая ему акт об отречении от престола. — Мы посланцы сената. Возьми эту бумагу, прочти ее и сам выскажи мнение о своей судьбе.

Одной рукой Зубов протянул Павлу бумагу, а другой переставил ночник на угол камина, чтобы император мог прочесть ее. Павел взял бумагу и пробежал ее глазами. Но, не дочитав и трети, он поднял голову и, глядя на заговорщиков, воскликнул:

— Что я вам сделал, великий Боже! Почему вы так поступаете со мной?

— Четыре года ты нас тиранишь! — крикнул кто-то в ответ.

Павел снова принялся за чтение, и, по мере того как он читал, неудовольствие его возрастало; выражения, все более оскорбительные, ранили его; достоинство уступило место гневу; забыв, что он одинок, наг и безоружен, что его окружают люди со шляпами на головах и со шпагами в руках, он в ярости скомкал акт об отречении и бросил его себе под ноги.

— Никогда, — вскричал он, — лучше смерть!

С этими словами он сделал движение, чтобы схватить свою шпагу, лежавшую на кресле в нескольких шагах от него.

В этот миг в комнату ворвался второй отряд заговорщиков, состоявший большей частью из разжалованных или приговоренных к ссылке молодых дворян, среди которых одно из первых мест занимал князь Яшвиль, поклявшийся отомстить за нанесенное ему оскорбление. Вот почему, едва войдя, он кинулся на императора, обхватил его руками, стал бороться с ним, и они вместе упали, опрокинув ночник и защитный экран. Император дико вскрикнул, поскольку при падении он ударился головой о выступ камина и получил глубокую рану. Испугавшись, что крик этот будет услышан во дворце, Татаринов, князь Вяземский и Скарятин бросились на Павла. Император на мгновение приподнялся, а затем снова рухнул на пол. Все это происходило в полной темноте, среди криков и стонов, то пронзительных, то глухих. Наконец Павел вырвался из рук заговорщиков, зажимавших ему рот, и стал умолять их по-французски:

— Господа, сжальтесь надо Мной! Дайте мне время помолиться Бо…

Последнее слово он не сумел договорить из-за удушья: один из убийц развязал свой шарф и стянул им грудь императора, не осмеливаясь душить за горло, ибо трупу жертвы предстояло быть выставленным на всеобщее обозрение и смерть императора должна была выглядеть естественной. После этого стоны перешли в хрипение, но вскоре прекратилось и хрипение; за этим последовали судорожные движения тела, быстро затихшие, и, когда Бен-нигсен вернулся со свечами, император был уже мертв. Только тогда заговорщики увидели рану на его скуле; но это не имело для них значение: поскольку императора будто бы поразил апоплексический удар, ничего не было удивительного в том, что при падении он ударился обо что-то и таким образом поранил себя.

В то время когда при свете принесенных Беннигсеном свечей заговорщики рассматривали неподвижный труп, в тишине, воцарившейся после убийства, за потайной дверью послышался шорох; это прибежала императрица, услышав приглушенные крики и неясные и угрожающие голоса. Заговорщики вначале испугались, но, узнав ее голос, успокоились; впрочем, дверь, закрытая со стороны Павла, была закрыта и с ее стороны, так что у них было время закончить начатое ими дело, не боясь, что их потревожат.

Беннигсен приподнял голову императору и, убедившись, что тот остается неподвижным, велел положить его на кровать. Только в эту минуту в дверях появился Пален, держа в руке шпагу; верный своей двойственной роли, он выждал, когда все будет кончено, и только тогда появился среди заговорщиков. Увидев труп своего государя, на который Беннигсен набросил покрывало, он остановился на пороге, побледнел и прислонился к стене, опустив шпагу.

— Ну что ж, господа, — сказал Беннигсен, вовлеченный в заговор одним из последних и оказавшийся единственным, кто в этот роковой вечер сохранил непоколебимое самообладание, — пришло время идти присягать новому императору.

— Да, да, — послышались неслаженные голоса всех этих людей, которые теперь спешили покинуть эту комнату еще больше, чем прежде торопились в нее попасть, — да, да, идемте приносить присягу новому императору. Да здравствует Александр!

Тем временем императрица Мария Федоровна, видя, что она не может проникнуть в покои императора через потайную дверь, и слыша все еще не прекращающийся шум, направилась в покои мужа обходным путем; однако в одной из промежуточных зал она встретила поручика Семеновского полка Полторацкого с тридцатью находившимися под его командованием солдатами. Выполняя полученный приказ, Полторацкий преградил ей дорогу.

— Простите, сударыня, — произнес он с поклоном, — дальше я не могу вас пропустить.

— Разве вы не узнаете меня? — спросила императрица.

— Узнаю, сударыня; я знаю, что имею честь разговаривать с вашим величеством, но прежде всего вас мне и приказано не пропускать.

— Кто вам дал такой приказ?

— Мой полковой командир.

— Посмотрим, — произнесла императрица, — осмелитесь ли вы выполнить такой приказ!

Императрица двинулась в сторону солдат, но те ружьями преградили ей дорогу.

В эту минуту из спальни Павла толпой вышли заговорщики, крича: «Да здравствует император Александр!»; во главе их находился Беннигсен; он приблизился к императрице, она узнала его и, обратившись к нему по имени, стала умолять, чтобы ей позволили пройти к императору.

— Сударыня, — сказал Беннигсен, — вы напрасно подвергаете опасности свою жизнь: императора Павла нет в живых.

При этих словах императрица вскрикнула и опустилась в кресло; великие княжны Мария и Екатерина, проснувшиеся от шума и прибежавшие к покоям отца вслед за ней, опустились на колени по обе стороны кресла. Чувствуя, что она теряет сознание, императрица попросила воды. Какой-то солдат принес полный стакан воды, но великая княжна Мария не решалась дать матери напиться, опасаясь, что вода отравлена. Тогда солдат, догадавшись, чего она боится, отпил половину и, передавая стакан великой княжне, сказал:

— Вот видите, ее величество без страха может пить эту воду.

Оставив императрицу на попечении великих княжон, Беннигсен направился к цесаревичу. Его комнаты находились под покоями императора Павла, и он слышал все, что там происходило: пистолетный выстрел, крики, падение, стоны и хрипение умирающего; он попытался выйти, чтобы прийти на помощь отцу, но стража, поставленная Паленом у дверей, не выпустила его; все меры предосторожности были приняты: он был пленником и ничего не мог предпринять.

Сопровождаемый заговорщиками, Беннигсен вошел в покои Александра. Крики «Да здравствует император Александр!» дали цесаревичу знать, что все кончено. У него уже не было сомнения в том, какой ценой достался ему престол; вот почему, увидев Палена, вошедшего последним, он воскликнул:

— Ах, Пален, как ужасна первая страница моего царствования!

— Государь, — отвечал Пален, — те, что последуют дальше, заставят всех забыть о ней.

— Но поймите же, — вскричал Александр, — ведь станут говорить, что я убийца отца!

— Государь, — произнес Пален, — в этот миг вам следует думать лишь об одном: в нынешний час…

— Боже мой, да о чем же, по-вашему, мне сейчас думать, как не об отце?

— Думайте о том, как вам заставить армию признать вас.

— Но моя мать, но императрица! — воскликнул Александр — Что станет с нею?

— Она в полной безопасности, государь, — заявил Пален, — однако, во имя Неба, нельзя терять ни минуты!

— Что же мне надо делать? — спросил Александр, не в силах принять какое-либо решение, настолько он был сломлен.

— Государь, — отвечал Пален, — надо сию же минуту последовать за мной, так как малейшее промедление чревато величайшими бедствиями.

— Делайте со мной что хотите, — произнес Александр, — я в вашем распоряжении.

Пален подвел императора к карете, которую подогнали к подъезду, чтобы отвезти Павла в крепость; Александр сел в нее, плача; дверца захлопнулась; Пален и Зубов поместились на запятках, и карета, которая несла в себе новую судьбу России, стремительно покатилась к Зимнему дворцу, эскортируемая двумя гвардейскими батальонами. Беннигсен остался возле императрицы, поскольку таково было одно из распоряжений Александра, сделанных им перед отъездом.

На Адмиралтейской площади уже были собраны главные гвардейские полки. «Император! Император!» — закричали Пален и Зубов, оповещая, что они везут с собой Александра. «Император! Император!» — закричали два эскортирующие его батальона. «Да здравствует император!» — в один голос откликнулись все полки.

Гвардейцы бросились к карете, вытянули из нее бледного и подавленного Александра, увлекли его за собой и в конце концов понесли на руках; восторг, с которым новому императору клялись в верности, доказывал ему, что заговорщики, совершив преступление, всего лишь исполнили волю народа; и Александр понял, что, как бы ни велико было его желание отомстить за отца, ему придется отказаться от мысли наказать его убийц.

На следующий день императрица в свою очередь присягнула своему сыну; согласно установлениям Российской империи, она сама должна была наследовать трон после смерти мужа, но, поняв всю серьезность положения, по собственной воле отказалась от своих прав на престол в пользу сына.

Хирург Виллие и врач Штофф, которым было поручено произвести вскрытие тела императора Павла, заявили, что он умер от апоплексического удара, а рану на щеке получил при падении, когда это несчастье произошло.

Труп был набальзамирован и в продолжение двух недель выставлен на парадном ложе, к ступеням которого, согласно требованиям этикета, неоднократно подходил Александр; и каждый раз. когда он всходил по ним и когда спускался с них, было видно, что лицо его бледно и залито слезами.

Со временем все заговорщики постепенно были удалены от двора: одни были направлены за границу в дипломатические представительства, другие зачислены в полки, расквартированные в Сибири; в столице оставался лишь один Пален, сохранивший за собой пост военного губернатора Санкт-Петербурга; однако его вид становился укором для нового императора, поэтому он воспользовался первым удобным случаем, чтобы удалить и его. Вот как это произошло.

Через несколько дней после смерти Павла некий священник выставил в церкви икону, которая, по его утверждению, была доставлена ему ангелом и внизу которой были начертаны слова: «Господь покарает всех убийц Павла I». Узнав, что народ толпой идет в церковь, где была выставлена чудотворная икона, и опасаясь, что подобные происки могут оказать тягостное воздействие на рассудок императора, Пален испросил у Александра I разрешение положить конец козням священника, и такое разрешение было получено. В итоге священника подвергли наказанию плетьми, и под пыткой он заявил, что действовал лишь по желанию императрицы. В доказательство своего утверждения он добавил, что точно такая же икона имеется в молельне вдовы покойного императора. Выслушав это признание, Пален велел открыть домашнюю часовню императрицы, и, после того как там действительно обнаружили указанный образ, распорядился его изъять; императрица совершенно справедливо сочла это изъятие иконы как личное оскорбление и потребовала от сына удовлетворения. Александр, искавший лишь предлог, чтобы удалить Палена, никоим образом не стал упускать представившийся ему случай: в тот же миг г-ну Беклешову было поручено передать графу Палену повеление императора удалиться в свои поместья.

— Я ждал этого, — сказал, улыбаясь, Пален, — и заранее подготовился к отъезду.

Час спустя граф Пален направил императору прошение об отставке со всех занимаемых им должностей и в тот же вечер отбыл в Ригу.

XIII

Императору Александру не исполнилось еще и двадцати четырех лет, когда он взошел на престол. Воспитывался он под присмотром своей бабки Екатерины по начертанному ею плану, одним из основных положений которого было следующее: молодых великих князей не следует обучать ни поэзии, ни музыке, ибо все учебное время необходимо посвящать лишь полезным дисциплинам. Так что Александр получил жесткое и суровое воспитание, из которого почти полностью были исключены изящные искусства. Его наставник Лагарп, выбранный лично Екатериной и звавшийся при дворе не иначе как якобинцем, ибо он был не только швейцарец, но и брат храброго генерала Лагарпа, служившего во французской армии, был во всех отношениях человек, необходимый для того, чтобы внушить своему ученику представления о благородстве и чести, столь важные в особенности для тех, у кого впечатления всей остальной жизни обязательно вступают в борбу с воспоминаниями юности. Этот выбор со стороны Екатерины был примечателен для эпохи, когда шатались троны, колеблемые революционным вулканом, когда Леопольд умер, как говорили, от отравления, когда Густав пал от рук своего убийцы Анкарстрёма, а Людовик XVI сложил голову на эшафоте.

Еще одним из основополагающих указаний Екатерины была идея держать юных великих князей как можно дальше от проблем, касающихся различия между полами и любви, которая сближает их. Знаменитый Паллас заставил юношей пройти в императорских садах небольшой курс ботаники: изложение системы Линнея в отношении полов растений и способа, которым они оплодотворяются, породило со стороны августейших учеников массу вопросов, на которые было весьма трудно ответить. Гувернер великих князей Протасов счел необходимым доложить об этом Екатерине; императрица вызвала Палласа и посоветовала обходить далее все подробности, касающиеся пестиков и тычинок. Но поскольку подобные указания делали курс ботаники почти что неисполнимым, а умолчания преподавателя лишь порождали новый всплеск вопросов, курс этот в конце концов пришлось прервать. Тем не менее подобный воспитательный план не мог продержаться долго, и, хотя Александр был еще совсем ребенок, Екатерине вскоре пришлось задуматься о его женитьбе.

Ко двору русской императрицы были приглашены три юные немецкие принцессы, из которых бабушка могла выбрать внуку невесту. Едва только Екатерина узнала о том, что они прибыли в Санкт-Петербург, она, торопясь увидеть их и составить о них мнение, пригласила принцесс прибыть во дворец, а сама в задумчивости стала ждать их у окна, откуда можно было увидеть, как они будут сходить с кареты. Минуту спустя доставившая их карета остановилась во дворе, дверца отворилась, и одна из принцесс первой выпрыгнула из кареты прямо на землю, не поставив ноги на подножку.

— Ну нет, — покачав головой, проговорила умудренная годами Екатерина, — из такой императрица России не получится: чересчур быстра.

Вторая, выходя из кареты, запуталась ногами в платье и чуть было не упала.

— Из такой императрица России тем более не получится, — заявила Екатерина, — чересчур неловка.

Наконец, вышла третья: красивая, величественная и сдержанная.

— Вот она, императрица России! — воскликнула Екатерина.

Это была Луиза Баденская.

В то время, когда принцессы были в гостях у Екатерины, императрица призвала к себе внуков и рассказала им, что она лично знакома с матерью девушек, герцогиней Баден-Дурлахской, урожденной принцессой Дармштадтской, и что, поскольку французы захватили ее земли, она пригласила ее дочерей приехать в Санкт-Петербург, чтобы они воспитывались подле нее. Вскоре внуки были отпущены; на обратном пути они без конца говорили о трех принцессах. Александр сказал, что старшая показалась ему весьма красивой.

— Ну, а мне нет, — заявил Константин, — ни одну из них я не нашел красивой. Их надо отправить в Ригу, к принцам Курляндским: им они сгодятся.

Так императрица узнала, что внуку понравилась именно та девушка, которую она ему выбрала, и сочла даром Провидения юношескую симпатию, отвечавшую ее намерениям. И в самом деле, в своей оценке великий князь Константин был не прав, ибо юная принцесса обладала не только свежестью, свойственной ее возрасту, но и красивыми длинными пепельными волосами, ниспадающими на плечи, а также стройной и гибкой фигурой феи с берегов Рейна и огромными голубыми глазами гётевской Маргариты.

На следующий день императрица сама посетила принцесс в одном из дворцов Потемкина, где она их поселила. Застав их за туалетом, Екатерина подарила им материи, драгоценности и наградила каждую из них лентой Святой Екатерины. Под конец беседы она попросила показать ей

их гардероб и перетрогала руками все их платья одно за другим; затем, завершив осмотр, она с улыбкой на лице обняла каждую из девушек по очереди и сказала им:

— Дорогие мои, по приезде в Санкт-Петербург я не была такой богатой, как вы.

И в самом деле, Екатерина, прибыв в Россию, была бедна; но, за неимением приданого, она оставила наследство — Польшу и Тавриду.

Впрочем, и принцесса Луиза ощущала те же чувства, какие она вызвала сама. Александр, которого Наполеон позднее назвал самым красивым и самым хитрым из греков, был в то время очаровательным молодым человеком, полным прелести и наивности, необычайно уравновешенным, а нрава столь милого и доброжелательного, что упрекнуть его можно было лишь в некоторой робости; вот почему в своей наивности юная немка не в состоянии была скрыть чувство симпатии к цесаревичу, так что Екатерина, решив извлечь выгоду из этой взаимной приязни, вскоре объявила им, что они самой судьбой предназначены друг другу. Александр подпрыгнул от радости, а Луиза заплакала от счастья.

Началась подготовка к бракосочетанию. Юная невеста охотнейшим образом поддавалась всему тому, что от нее требовали. Она стала изучать русский язык, получила наставления в православии, во всеуслышание заявила о своем переходе в новую веру; на ее обнаженные руки и прелестные ступни было возложено святое миро, и она была провозглашена великой княгиней под именем Елизаветы Алексеевны, то есть у нее появилось такое же отчество, что и у императрицы Екатерины.

Несмотря на ожидания Екатерины, этот ранний брак чуть было не стал роковым для супруга и определенно оказался роковым для супруги. Александр едва не оглох; что касается императрицы, то она в том возрасте, когда другие еще только выходят замуж, была уже зрелой супругой. Император был красив; от Екатерины он, как мы уже говорили, унаследовал любвеобильное сердце, и брачный венец, едва увяв на голове невесты, превратился для новобрачной в венец терновый.

Мы уже знаем, при каких страшных обстоятельствах Александр взошел на трон. Глубокую печаль, испытываемую новым императором в связи со смертью отца, он передал и своей жене. Хотя Павел был для нее почти что чужим, она рыдала, как если бы была его дочерью: слезы тянулись к слезам, и вместе с днями несчастья вернулись счастливые ночи.

Дело истории рассказывать об Аустерлице и Фридланде, Тильзите и Эрфурте, о 1812-м и 1814-м годах. На протяжении десяти лет Александр пребывал в отблесках славы Наполеона; затем однажды все взгляды, следуя за побежденным, обратились на победителя: мы встречаемся с ним именно в это время.

В продолжение этих десяти лет подросток превратился в мужчину. Пыл его первых страстей ничуть не утих. Но как бы любезен и улыбчив он ни был подле женщин, как бы учтив и сердечен он ни был с мужчинами, время от времени темное облачко пробегало по его лицу: это были безмолвные, но страшные воспоминания о той кровавой ночи, когда он слышал у себя над головой, как бьется в агонии отец. Мало-помалу и с возрастом эти воспоминания одолевали его все чаще и грозили перейти в неизбывную меланхолию. Он пытался бороться с ними при помощи работы мысли и перемены мест. И тогда на глазах у всех он задумывал неосуществимые реформы и совершал бессмысленные путешествия.

Воспитанный, как уже было сказано, братом генерала Лагарпа, Александр сохранил от своего гуманитарного воспитания склонность к философствованию, которую его путешествия по Франции, Англии и Голландии лишь усилили. Идеи свободы, почерпнутые во времена оккупации, начали вызревать в головах многих, и, вместо того чтобы им противодействовать, император сам поощрял их, и с уст его то и дело срывалось слово «конституция». В довершение всего, приехала г-жа Крюденер, и к идеологии присоединился мистицизм: именно под этим двойным влиянием находился император ко времени моего приезда в Санкт-Петербург.

Что касается его поездок, то нами, парижанами, они воспринимались, как нечто сказочное. Было подсчитано, что в различных своих поездках как внутри империи, так и за ее пределами, император преодолел уже двести тысяч верст, то есть примерно пятьдесят тысяч льё. Необычным в подобных поездках было то, что день возвращения из них назначался уже в день отъезда. Так, в год, предшествовавший моему приезду, император отбыл в Малороссию 26 августа, заявив при этом, что вернется 2 ноября, и расписание этой поездки было заранее определено столь строго и неукоснительно, что, покрыв расстояние в тысячу восемьсот семьдесят льё, Александр вернулся в Санкт-Петербург не только в назначенный день, но и чуть ли не в назначенный час.

Император отправлялся в эти продолжительные поездки не только без охраны, не только без эскорта, но даже почти что один, и, само собой разумеется, в ходе каждой из них случались странные встречи и непредвиденные опасности, которым он противостоял с благодушием Генриха IV и со смелостью Карла XII. Так, например, однажды, во время поездки Александра по Финляндии вместе с князем Петром Волконским, единственным его спутником, императорский экипаж, взбиравшийся на крутую песчаную гору в те самые минуты, когда князь только что уснул, своей тяжестью свел на нет усилия упряжки, и та стала пятиться назад. Тотчас же Александр, не разбудив своего спутника, спрыгнул на землю и вместе с кучером и слугами принялся толкать экипаж вверх. Тут спящий, чей сон оказался потревожен этой резкой переменой в движении кареты, проснулся и обнаружил, что он в ней один; удивленный, он огляделся вокруг и увидел императора, отирающего пот со лба: они уже стояли на вершине горы.

В другой раз, во время путешествия по Малороссии, император прибыл в какое-то местечко и, пока меняли лошадей, возымел желание отдохнуть от утомительной тряски, прогулявшись пару верст пешком; так что он попросил возницу не слишком торопиться, чтобы дать ему время пройти немного вперед. Тотчас же он один, одетый в военное платье без каких-либо знаков различия, прошел через весь городок и оказался в том месте, где дорога расходилась на два совершенно одинаковых по виду пути; не зная, по какому из них ему следует направиться, Александр обратился к какому-то человеку, который был одет, как и он, в шинель и курил трубку на пороге крайнего дома.

— Друг мой, — спросил у него император, — по какой из этих двух дорог мне следует идти, чтобы попасть в…?

Человек с трубкой смерил его взглядом с головы до ног, удивившись, как это простой путник осмеливается так непринужденно разговаривать с ним, столь важным лицом, да еще в России, где разница в чинах порождает огромный разрыв между начальством и подчиненными, и высокомерно процедил между двумя затяжками:

— По правой.

— Простите, сударь, — проговорил император, приложив руку к головному убору, — не будете ли вы любезны ответить еще на один вопрос?

— Какой?

— Позвольте спросить, какой у вас чин в армии?

— Догадайтесь сами.

— Вы, быть может, поручик?

— Берите выше.

— Капитан?

— Еще выше.

— Майор?

— Выше.

— Подполковник?

— Ну вот, хоть и с трудом, но догадались!

Император поклонился.

— Ну, а теперь, — проговорил человек с трубкой, убежденный, что говорит с нижестоящим по званию, — я в свою очередь хотел бы узнать с вашего позволения, а кто вы сам и-то?

— Не догадываетесь? — отвечал император.

— Поручик?

— Берите выше.

— Капитан?