Зеленые горы и белые облака

Мне говорят:

— Там кто-то на балконе стонет. Сейчас пожарные приедут, милиция, уже на всякий случай вызвали «скорую»…

А сверху слышится:

— Э-э-ээээмммм…

Я тоже встала вместе со всеми, волнуюсь, удивляюсь, жду с нетерпением пожарных с лестницей, и вдруг меня осеняет: да это ж мой медведь!!!

Вбегаю домой, мама в комнате разговаривает по телефону.

— Некоторые думают, — говорит она, сидя в кресле, с чашечкой кофе, покуривая сигарету, — что мы сумасшедшие. А у нас просто жизнь такая!..

И это правда. Фактически до старости я умудрилась вести странный образ жизни, обитая среди вещей без контуров, весьма неоднозначных, легко и незаметно переходящих одна в другую, среди переливающихся друг в друга форм — животных, человеческих и неодушевленных.

Иногда приглядишься к буквально витающим в воздухе завиткам и спиралям и вдруг замечаешь, что на тебя смотрят глаза какого-то существа — то ли человека, то ли нет. А отчетливо виденное лицо неожиданно оборачивается бессмысленным набором полумесяцев, кругов и овалов…

Не раз я бывала свидетелем того, как растения перевоплощаются в животных, животные становятся людьми, а люди — ангелами. И острейшее ощущение жизни всегда охватывало меня там, где кончаются границы известного мне мира.

Сделав номер с медведем, Леонтий действительно стал знаменитым артистом. Я не говорила? Он с детства великолепно играл на трубе. Леонтий и в армии служил в музыкальном взводе. Он был виртуозным трубачом.

Отныне вся Москва съезжалась в театр на Божедомке послушать, как Леонтий с подросшим Топтыгиным на звонких трубах золотых — дуэтом исполняют «Караван» Дюка Элллингтона.

На Леонтия обрушилась невиданная слава. Он бросил выпивать и увлекся бисквитами.

— Мальвин… — он мне звонил, — представляешь? Я так ужасно торты полюбил, что рано утром проснусь и сижу у окна, смотрю, когда Филипповскую булочную откроют. Вскочу и бегу покупать на завтрак торт. И весь его съем за один присест.

Он потолстел, получил «Заслуженного артиста РСФСР», стал прилично одеваться, вместо рубашки носил манишку, из-за чего никогда в присутственном месте не мог снять пиджак. Потому что сзади у него была просто голая белая спина, вся в веснушках. А брюки ему шили на заказ — с широкой грацией, по-дружески поддерживающей пузцо.

— Последние роды, — насмешливо говорила Сонечка, — для Леонтия не прошли даром!..

В семье у них приключились большие перемены. Сонечка встретила другую любовь, развелась с Леонтием и вышла замуж за военного человека по имени Виктор Иванович Каштанов.

У Каштанова жилплощади не было, а Леонтий, как «заслуженный», имел право на дополнительные метры, поэтому он выхлопотал для Сонечки с Виктором Ивановичем комнату скрипачки Бриллианчик: Настя уехала в Америку с концертами и не вернулась.

К Виктору Ивановичу Леонтий испытывал самое что ни на есть дружеское расположение, радостно приветствовал его, встречая на кухне и в коридоре. Но за глаза счастливого соперника прозвал Желудь.

— Так Желудь ничего — мужик, — говорил Леонтий. — Жаль только, не любит радио «Ретро».

Из комнаты Леонтия на максимальной громкости, не переставая, лились мелодии прошлых лет, что, видимо, доводило Виктора Ивановича до исступления.

— А современные песни ничего не говорят моей душе! — вольнолюбиво отвечал Леонтий, когда Каштанов просил сделать тише.

Случилась у них печаль — умер Максим Максимыч. Как-то незаметно угас, не болел, ничего.

Последние слова его были:

— Клара, жизнь — это фарс!..

Леонтий горевал, устроил хорошие похороны, поминки в ресторане. Тесть искренне считал его большим артистом, с удовольствием посещал новогодние детские утренники и восхищался Леонтием в роли Деда Мороза.

— В жизни мужчины бывает три периода, — шутил Максим Максимыч, добродушно похлопывая зятя по плечу, — когда он верит в Деда Мороза, когда не верит и когда он сам Дед Мороз!..

Леонтий был Дедом Морозом — от бога. Особенно раздобрев, округлившись, прибавив в весе — с медведем, с трубой!

В трубу Топтыжке он закладывал бутылку с молоком, рассчитанную по секундам на всю партитуру. Тот лихо вскидывал инструмент на первой ноте и не опускал — до финиша.

Леонтий играл за двоих, он владел редкой техникой двойного звука.

Однажды кто-то крикнул из зала:

— Медведь халтурит!

— Почему? — спросил Леонтий.

— На кнопки не нажимает!..

Леонтий сурово сдвинул брови и произнес в микрофон:

— Он вам что — Армстронг?!

Любой спектакль эта пара джазменов с легкостью доводила до триумфа. Едва они появлялись на сцене — публика устраивала им бешеную овацию. Леонтий в театре был самый колоритный, самый даровитый, наделенный благородной внешностью, сценическим обаянием и поразительным голосом, который отличишь среди тысячи.

Не удивительно, что вскоре ему доверили роль дедушки Дурова — Леонтий стал жутко на него похож. Причем он нарочно форсировал это сходство: усы так же кверху закручивал, шаровары по колено, пышный воротник, белые чулки, туфли с бантами, шутовской колпак…

Дело дошло до того, что Леонтия, Огурца и Топтыжку отправили на гастроли в Монте-Карло. Леонтий сел в самолет, разодетый в пух и прах — в новом плаще и шляпе. Только взлетели и убрали шасси, сломался двигатель.

Три с половиной часа они летали кругами — сжигали горючее. Уже в салон вышли все стюардессы с широкими улыбками и начали со страшной силой предлагать бесплатное спиртное, уже он получил в подарок от Аэрофлота «Шанель № 15»… Короче, Леонтий выбрался из самолета такой пьяный — он даже не понял, что никуда не улетел. А все смотрел по сторонам и удивлялся, как Монте-Карло похоже на Москву.

«…И местные жители — представляешь, Мальвин? — меня больше всего удивило — разговаривают по-русски!..»

— Теперь я буду жить вечно, как Огурец! — он мне говорил после этого случая. — Пойду на пенсию, сяду с собакой у винного, брошу на землю шляпу и за небольшую плату стану показывать фокусы.

— Огурец у меня постарел, — жаловался Леонтий. — Совсем глухой стал, не слышит команды. Я думал, как же мы будем работать — без звукового сигнала? А он — по глазам: на какую игрушку я посмотрю, ту и берет. И по губам определяет, что я у него спрашиваю. Усядется на пенечке — морда седенькая, ушки седые…

К двум прибавить два?

Лает четыре раза.

К двум прибавить три?

Лает пять.

Что тебе принести, Леонтий? Вон того резинового ежика? Пожалуйста. Кого-кого? Повтори? Плюшевого тигра? Будьте любезны!..

В некий день некоего месяца некоего года мы встретились весной, на Масленицу. Леонтий ждал меня на Тверской с букетом безудержно красных гвоздик, такие бодрящие алые гвоздики любила моя бабушка, революционерка.

— Эти гвоздики, — гордо сказал Леонтий, — я купил тебе заблаговременно на Киевском вокзале, они там всего по пятерке, а тут — девятнадцать рублей!

Оказывается, Леонтий к моему приходу напек блинов.

Так мы сидели с ним, ели блины с медом, запивая хересом, понятия не имея, что видимся в последний раз.

А может быть, я ошибаюсь, как самурай, который пометил на борту лодки то место, куда упал в реку меч.

Леонтий иногда позванивал: на Новый год — обязательно! И на дни рождения. Однажды я услышала голос Леонтия в трубке — спокойный, приветливый, как всегда.

— Мальвин, — сказал он, — ты только не пугайся: у меня там какие-то затемнения в легких. Но это ничего не значит. Умирать я не собираюсь.

— Леонтий, — говорю. — Не умирай. Не умирай, я тебя прошу!

— Договорились, — ответил он. — Я к тебе по делу: завтра будет спектакль в театре «Апарте» на Арбатской. Пьеса по анекдоту — комедия, про то, как одна женщина подумала, что ее собака загрызла кролика у соседа. А она не загрызла, он сам умер, этот кролик, и сосед его в землю закопал. А собака его откопала и принесла своей хозяйке. А хозяйка подумала, что загрызла ее собака. Ну, она его привела в порядок…

— Кого? — Я спрашиваю в отчаянии.

— Да кролика! И незаметно посадила обратно в клетку, как ни в чем не бывало, понимаешь? Чтобы сосед подумал, что его кролик умер в своей постели. Сосед возвращается — видит, кролик, которого он закопал, потому что тот умер, опять сидит, чистенький, пушистый, у себя в клетке. Только мертвый.

— Какой ужас! — говорю я.

— Это анекдот! — воскликнул Леонтий. — Ты совсем потеряла чувство юмора. У меня там звери работают — пудель и кролик. Но не в этом суть. В главной роли потрясающая актриса — Инга. Ты не поверишь — она даже попой играет! Такая талантливая. Столько премий наполучала! На всех фестивалях. Ее ждет великое будущее. Мальвин, может, ты придешь? В финале в костюме дедушки Дурова я выхожу на поклон. Хотя вообще я сейчас в больнице, но меня отпускают на субботу с воскресеньем…

Я говорю:

— Леонтий, умоляю, дай я приду к тебе в больницу или домой. Только не в театр! Я его разлюбила, Леонтий!

И еще — я не стала, конечно, ему говорить, но какая-то юная актриса, которая понравилась любвеобильному Леонтию, наверняка не произвела бы на меня ни малейшего впечатления.

Слышу, он замолчал. Бывает такое оглушительное молчание — что хочется заткнуть уши или накрыться с головой одеялом.

— Не надо в больницу, — сказал он после паузы. — Ко мне Соня ходит, все мне приносит. И такая ласковая, заботливая. Хоть опять на ней женись! Если б не антибиотики, облучение, радиобомбежка!.. — и он запел:

«Я теперь скупее стал в желаньях…»

— Мальвин, — вдруг он окликнул меня, — напомни, кто в гробу лежал в костюме Фигаро? Жерар Филип? А я буду — в костюме Деда Мороза!.. Или дедушки Дурова!

Три тысячи лет я воспеваю дружбу и отшельничество, тяготы дальних походов и тоску одинокой женщины, размышляю о смысле жизни человека в этом бренном мире, о полях и садах, огородах и водах. Очищая сердце, пытаюсь обнаружить в нем семена мудрости, узреть облик дракона, след улетевшей птицы.

А тут услышала стихотворение, и так оно мне пришлось по душе, как будто я сама его сочинила.

Флейта звучит, берег другой впереди. С другом простился, пора заката близка. Глянул назад над озером в вышине зеленые горы и белые облака[1].

Ибо какое-то странное видение время от времени посещает меня — якобы в уезде Лантянь встретила я искреннего друга, отшельника, чья душа наполнена светом, а ум — сотней чистых помыслов. Подобно мыши и птице, не в силах выразить свои чувства, мы танцуем от радости и не можем остановиться.

Дальше я везу его на лодке на другой берег озера, чтобы ночь не застала его в пути. И в сумерках уже высаживаю на берег. Мы с ним прощаемся. Я отталкиваюсь веслом от пристани, плыву, не оборачиваюсь, но точно знаю, что он стоит и смотрит мне вслед, что он не уйдет, пока я не пропаду из виду.

Тогда я беру флейту и посреди озера, бросив весла, играю ту нашу мелодию, он знает какую. Оборачиваюсь — а там уж нет никого: лишь одинокий, пустынный берег и вот эти самые, туды их в качель, зеленые горы и белые облака.

В Уголке Дурова на сцене Театра зверей происходило прощание с Леонтием. Леонтий — в смокинге, белой рубашке и красной бабочке — выглядел светло и торжественно, как будто приготовился вести детский утренник.

Сквозь траурную музыку прорывались ликующие звуки фонограммы спектакля, который шел на соседней сцене. Его никак нельзя было отменить — билеты-то распроданы! Смех и рукоплескания неслись — с той сцены на эту, медвежий рев и ржание лошадей. Актеры, отработав номер, в гриме, в клоунских костюмах, запыхавшись, взбегали по лесенке и вставали у гроба в почетный караул.

Над этой карнавальной мизансценой на экране возник Леонтий, живой, с белой бородой, в красной шубе и шапке, отороченной белой ватой, а с ним Топтыгин и Огурец. В последний раз — втроем — они вышли на сцену и поклонились.

Еще минуту или две на экране оставалось сияющее лицо Леонтия, словно из того, неведомого нам уже измерения он услышал наши аплодисменты.

— После тяжелой продолжительной болезни… скончался… — начал панихиду дежурный распорядитель. — Кто хочет проститься… — И он показал на микрофон.

Тут к изголовью Леонтия с корзинкой роз приблизилась девушка, хотя, если называть вещи своими именами, она выскочила из толпы, как черт из табакерки.

— Он не болел! Он сгорел!.. Мгновенно! Мы не успели опомниться! — Она вдохнула и задержала дыхание, будто ей не хватало воздуха. — Не знаю, Леонтий Сергеич нас полюбил или нет… А мы, актеры театра «Апарте», его на всю жизнь полюбили!..

— Это Инга? — я тихо спросила у Сонечки, она кивнула.

Тогда я вышла к микрофону и произнесла — на весь театр, а может, и на весь мир:

— Конечно, он вас полюбил. Буквально на прошлой неделе он мне звонил, говорил, что вы потрясающая актриса, что вас ждет великое будущее, и звал меня к вам на спектакль. Но я его не услышала.

Я опустила голову: ковровое покрытие сцены сплошь было исцарапано медвежьими когтями.

На кладбище, когда бросали горсти земли на крышку гроба, Инга отломила от стебля и бросила вниз головку гвоздики. Цветок быстро засыпало землей.

Меня тянуло к ней. Я как-то непроизвольно держала ее в поле зрения. И вдруг решила подойти и сказать:

— Когда ваш спектакль? Я приду.

Но остановила себя. Это было бы слишком драматургично.

Она сама подошла, когда мы возвращались к автобусам.

— Ну, вы приходите на спектакль.

— Нарисуйте, как дойти. — Я дала ей блокнотик, она по-детски нарисовала кривые арбатские переулки и подворотню, где приютился театр «Апарте».

— Правда, у нас заканчивается сезон, — сказала она. — Та пьеса, в которой работал Леонтий Сергеич, теперь будет только в сентябре. Я просила отменить сегодня спектакль, но билеты распроданы — придется играть. Не представляю, как получится… Мне пора идти. У меня там сложный грим.

Я говорю:

— А можно — с вами?

Я вдруг поняла, что если не увяжусь за Ингой сейчас, то никогда уж не приду, потеряюсь в переулках, сколько мне ни рисуй, заленюсь, отвлекусь. Если не сию минуту, то все.

Мы ехали в битком набитом метро. Она говорила:

— Сегодня как раз Леонтий Сергеич с Соней собирались прийти. Я его предупредила, что там только первые десять минут — детям до шестнадцати. Дальше полный порядок. «Обязательно приду, — он ответил. — Какую бы оргию ты ни учинила. А поднимется температура — сбегу из больницы!»

Когда мы попросили помочь нам со зверьем, — она рассказывала мне в переполненном вагоне, — то сразу его предупредили, что у нас с деньгами — не густо. Он ответил: «Мне так нравится ваш театр, я могу и бесплатно поработать».

…И там есть такая сцена, — улыбалась Инга, — я лежу на диване, а пес должен подбежать и лизнуть меня в лицо. А он не хотел ни подбегать, ни лизаться! Тогда Леонтий Сергеич придумал — чтобы у меня в руке под щекой был зажат кусочек мяса. С тех пор пудель мчится ко мне на всех парах и это мясо выбирает из руки!.. А всем кажется, что он лижет меня в лицо от избытка чувств!..