Зеленые горы и белые облака

— Увидишь, я стану великим дрессировщиком медведей, — говорил мне Леонтий, блаженно развалясь под майской грушей в цвету, потягивая кагор. У нас кагора было — залейся! Кагор входил в ежедневный рацион медведей. — Мишук ведь из всех животных самый понятливый зверь после собаки. Вот Сеня Рыбаков «сделал» в цирке медведя на фигурных коньках. У Валентина Филатова медведи ездят на мотоциклах, танцуют хоть румбу, хоть венский вальс, хоть аргентинское танго… Канатоходец — пожалуйста, эквилибрист, жонглер — для них нету потолка в дрессуре! И если кто-то вдруг выведет медведя к микрофону и тот скажет «Добрый вечер, дорогие друзья!» своим хорошо поставленным медвежьим голосом — ей-богу, не удивлюсь. Мне только нужно придумать звучный псевдоним. Например: ВЛАДИСЛАВ УСПЕХОВ!

— А не ЛЕША НЕУДАЧНИКОВ? — я спрашиваю. — Чем тебе не нравится имя Леонтий?

— Понимаешь, Мальвин, — он решительным залпом осушил стакан. — Если я останусь Леонтием — все будут вечно путать и звать меня Савелий. Это уже проверено.

Я всячески сопереживала Леонтию в его стремлении к артистической карьере.

— Тебе надо подготовить номер, — я говорила ему. — Может, пока нет медведя, попробовать с собакой?

— С какой собакой?

— Да хотя бы вот с этой!

Мы с ним в Барыбине летом возле пивного ларька пили пиво с воблой. А около нас крутилась большая дворняга, местный кадр непонятного окраса скорей всего, зеленого.

— Он что, зеленый? — спросил Леонтий. — Или мне это спьяну мерещится?

— Зеленый, — говорю.

— Оригинально…

Леонтий посвистел псу. Тот поднял голову — и мы увидели умнейшую физиономию, косящую под простодушие, веселый взгляд под лицемерной поволокой печали. Он дружелюбно завилял хвостом, всем своим видом показывая, что, в сущности, не претендует на слишком богатые дары, однако от рыбьей соленой головы, пожалуй бы, не отказался.

Леонтий запал на него моментально.

— Ребят! — он крикнул детворе, которая околачивалась возле ларька. Чья собачка?

— Ничья, дяденька!

— Можно забрать?

— Забирай!

Не сходя с места, барыбинскому кобелю за крыжовенный цвет было дадено имя — Огурец. Леонтий взял его на медвежий ошейник с поводком, и тот радостной иноходью отправился с нами, почуяв перемену судьбы.

В Уголок Огурца нельзя было вести, нам запрещали ставить на довольствие личных животных. Поэтому Леонтий привез его домой — в большую коммуналку в Камергерском переулке.

Никем не замеченным, хотел он прошмыгнуть к себе в комнату, но из кухни с чайником — в бигудях и махровом халате — выплыла его теща Клара Цезаревна, сразу все поняла и запричитала насчет того, как это опасно подбирать на улице бездомных животных — верного источника блох, глистов и стригущего лишая.

— Ты со мной согласен? — требовала она поддержки от мужа — старенького Максим Максимыча.

Тот был глуховат, бесконфликтен и всегда приветливо улыбался в таких спорных случаях, делал вид, что не слышит, о чем идет речь.

— Ах, он не расслышал! — восклицала Клара Цезаревна. — А скажешь ему «хрен моржовый» — он услышит!

Вообще у Леонтия с тещей были хорошие отношения. Он ценил простоватые каши и гуляши в ее исполнении, уважал как ветерана Отечественной войны, но особенно поражался внезапно открывшемуся у нее с годами таланту художественного свиста. Во время семейных праздников, приняв рюмочку-другую, она таким заливалась соловьем, все что угодно могла сосвистеть — «Тальянку», «На сопках Маньчжурии», «Темную ночь», даже высвистывала «Чардаш» Монти…

Леонтий порой говорил:

— Клара Цезаревна! Наденьте ордена, начистите медали и посвистите — а я вас сниму на любительскую кинокамеру, чтобы вы остались жить в веках.

А она — ему:

— Нет-нет-нет, когда я свищу — у меня губки становятся, как куриная гузка.

— Но это же красиво! — отвечает Леонтий.

— Редкий зять, — говорила Клара Цезаревна, — так любит свою тещу. Да, он не будет плакать, когда я умру, но именно он все устроит и организует. Какое все-таки счастье, — признавалась она мне, — что мы не ингуши. По обычаям этого народа зять вообще не должен видеться с тещей. Поскольку теща — очень почитаемый у ингушей человек. Ведь если они увидятся хотя бы раз, то могут поскандалить…

Одно не устраивало в Леонтии Клару Цезаревну — род его занятий. И что он так фанатично предан своей узкой специальности. Ей хотелось, чтоб он продолжал делать телевизоры, Леонтий до армии работал на телевизионном заводе. А то ведь совестно сказать, кто у нее зять по профессии.

Вся коммуналка единодушно выразила недовольство по поводу Огурца: и шахматист Микола Распеченюк — когда-то он замахнулся на бабушку шахматной доской, за это полжизни провел в психбольнице; и одинокая библиотекарша Мирожкина; и семья Райхель — у них были два малыша, чистые ангелочки, только-только пошли, чуть ли не вчера заговорили. Отныне они бегали, взмыленные, по коридору и матерились так — хоть всех святых выноси. А их мамочка стояла, как каменная статуя, и твердила соседям: «Не фиксируйте внимания!»

Даже начальник ОВИРа Дзержинского района Жилин, которого вообще никогда не бывало дома, и тот поднял ропот.

Только скрипачка Анастасия Бриллианчик (про нее Клара Цезаревна говорила: «У Насти зубы — как жемчуг, а у меня — как янтарь!») простодушно обрадовалась Огурцу. Она еще не знала, что этот сукин сын, заслышав звуки скрипки, будет голосить на весь дом — видимо, подпевать, создавать полифонию.

Супруга Леонтия Сонечка тоже была не в восторге.

— Мальвин, моя жена не понимает меня, — жаловался Леонтий. — Я мало получаю, а ей хочется шубу из енота.

Он:

— Сонечка, — говорит, — да как же ты можешь такое заявлять? Енот-полоскун — это беззащитное существо с маленькими нежными черными руками. Он селится по берегам рек и озер, чтобы все мыть и полоскать, прежде чем положить себе в рот! На этом рефлексе полоскания Дуров построил целый номер «Прачечная енота Тишки» — там Тишка стирает себе в корыте штаны и рубаху…

Главное, Леонтий настолько трогательно относился к енотам! Когда он подметал дорожку и услыхал, что Гарри Ключников в своей экскурсии произнес не «енот-полоскун», а «енот-потаскун», — влепил Гарику затрещину прямо на глазах у посетителей.

В такой вот неприветливой обстановке пришлось Леонтию начинать свою артистическую карьеру.

— Огурец! — сказал он, пряча за спиной кусок ливерной колбасы. Сколько будет к двум прибавить два?

Практически без всякого тайного сигнала Огурец пролаял четыре раза.

А когда Леонтий разложил на полу детские игрушки — льва, утенка, мишку, зайца, жирафа, крокодила — и попросил принести льва, Огурец побежал, схватил именно льва и принес Леонтию.

Короче, это оказался пес, которого, как утверждал Леонтий, можно послать в булочную и сказать: «Бери „французскую“ булку, а за тринадцать копеек — не бери». Он войдет и спросит у продавца: «Какой свежий?» А когда вернется домой, еще и сдачу тебе отсчитает.

Огурец, играючи, завоевал жаркую любовь театральной публики, его зеленый портрет украсил афиши Театра зверей и обложки популярных детских журналов, газеты писали о нем как о редком даровании, поэтому неудивительно, что вскоре Огурца заметили и пригласили сниматься в кино. Все должно было происходить в Ялте, ранней весной, на крымском черноморском побережье.

Леонтия отпускали со скрипом. Он был по-прежнему служителем у медведей, ставки дрессировщика ему никто не думал предлагать, так что Леонтий попросил меня и Лисина, пока его не будет, присмотреть за медведями.

На дворе середина марта, снежная, солнечная, в Москве еще морозец. А мне как раз родители подарили модную синтетическую шубу — черную с белыми воротником и манжетами, сшитыми из материала, который под звездами и фонарями приобретал волшебное фиолетовое сияние.

Я, конечно, сразу надела эту умопомрачительную шубу, тем более ко мне на работу под вечер обещал заглянуть приятель, чемпион по греко-римской борьбе Деревяшкин из Белоруссии.

Когда он приехал, мы выпили немного. Я вывела его во двор и стала в сумерках водить между рядами — среди тоскливых птичьих криков, — показывать лис и волков, спящих барсуков, белоснежных зайцев. Потом завела его к медведям, существам лесных чащ, когтистым старикам, как их называл Леонтий.

Это была старая гвардия, которая давно демонстрировала свои номера только в клетках во время экскурсий. С годами в неволе медведь становится злым, раздражительным, прожорливым и свирепым, все знают, что от такого лучше держаться подальше.

Да, в состоянии легкого опьянения приблизилась я к бурой косматой медведице Фекле. Она потянула воздух, тихо заворчала.

— Алле! — взмахнула я рукой — в своей шикарной шубе, желая поразить Деревяшкина.

Грузная, косолапая Фекла медленно поднялась на задние лапы.

— Танцуй! — сказала я и покрутила у себя над головой морковкой.

Фекла затанцевала — кружится, бедрами покачивает, великанша!..

Я посмотрела на Деревяшкина — он был счастлив, как дитя.

Стоило мне на миг отвернуться, она лапами мою руку хвать — и прижала к прутьям клетки. Морковка вылетела, я только успела растопырить пальцы, чтоб рука не проскочила внутрь. Обомлев от страха, я почувствовала, как медведица уперлась носом в мою ладонь и зубами заскользила по ее поверхности.

Пока я мучительно соображала, как бы мне выбраться из этого положения, греко-римский чемпион Деревяшкин схватил меня за другую руку и давай тянуть изо всех сил. Это была борьба двух гигантов. Один к себе тащит, другой — к себе. Слышу, рукав моей шубы затрещал в когтях у Феклы. И тотчас же разъехался по швам второй рукав, на котором повис богатырь Деревяшкин. Оба рукава мне оторвали!..

Победоносно рыча, Фекла затащила добычу в клетку, изорвала ее в клочья и яростно втоптала в помет и опилки.

Лисин ножницами подрезал полы моей шубы, так что в результате получилась теплая старушечья безрукавка. А все, что уцелело от рукавов, я выудила граблями из клетки, отобрала у Деревяшкина и поехала домой.

Родители чуть в обморок не упали, когда я вернулась всклокоченная, под хмельком, в изодранной шубе, с лохмотьями в руках.

— Только фингала под глазом не хватает, — промолвил папа.

Впоследствии моя мама возродила рукава из пепла, пришила один к другому, вывернула наизнанку, и получилась отличная муфта для питона, которого Леонтий незадорого приобрел в Ялте, там распустили какой-то научный серпентарий.

Питону тоже нельзя было с бухты-барахты водвориться в Уголке — лишь сдав предварительно анализы, пройдя медицинское обследование и длительный карантин. Пришлось бедному Леонтию и этого «брата нашего меньшего» тащить к себе домой.

Теперь он стал умнее и решил соблюсти конспирацию. Питон был надежно припрятан в дорожной сумке, которую Леонтий, как вошел, сразу сунул в шкаф.

В тот день Соня с Кларой Цезаревной пригласили гостей. Панечка, старшая сестра Сони, наконец-то собралась выйти замуж. Вот они всей компанией ожидали родителей жениха, сам герой был в служебной командировке. Стол накрыли у Сони — селедка под шубой, соленые огурцы, маслята, «Столичная» в холодильнике стынет, нарезали колбасу, Клара Цезаревна поджарила свиные отбивные. Максим Максимыч, побритый, наодеколоненный, в габардиновом костюме, взволнованно сновал взад-вперед по коридору, подносил хрусталь…

Зазвонил звонок. Явилась пожилая пара с маленькой собачкой. Собачка нервничала, сердилась, лаяла и даже цапнула легонько Максим Максимыча за ногу. Короче, посидели, выпили немного. Обо всем договорились. Смотрят, а собачки нет.

Все стали звать ее, искать. Страшная догадка шевельнулась в голове у Леонтия. Он кинулся к шкафу — дверца приоткрыта, питон лежит на полу, толстый, неподвижный, и глядит на всю эту суету равнодушными глазами.

Тут родные Леонтия и сам Леонтий поняли, в чем дело. Родители жениха рассердились, хлопнули дверью. Свадьба расстроилась. Панечка осталась старой девой и всю жизнь считала Леонтия виноватым в своей несчастной судьбе. Их семья снискала славу людей отпетых. А про Леонтия стали говорить, мол, он полоумный, одержимый. К тому же в юности он зарабатывал на жизнь тем, что ловил воробьев, перекрашивал их в малиновок и продавал на Птичьем рынке.

Сонечка сразу выдвинула ультиматум:

— Или я или питон!

(Будь я женой Леонтия, никогда бы не рискнула так ставить вопрос. Леонтий и за мной ухаживал, жарко шептал: «За одну ночь с тобой я готов отдать…» Дальше всегда шло перечисление какой-нибудь чепухи. Ни разу не слышала я — даже в такие мгновенья, — чтоб он сказал мне просто и прямо: «За ночь с тобой я готов отдать своего питона!»)

Леонтий отвечал Сонечке уклончиво:

— Что ж мне его, на улицу вытолкать?

А сам купал змея в общей ванне (питон подолгу лежал на дне — отдыхал), кормил котлетами из кулинарии, всячески холил и лелеял. Тот был красавец крупный экземпляр, длиною метра четыре, но рос прямо на глазах, обещая стать исполином. Голова оливковая, спина с желтоватым узором посередине. Говорят, эти сетчатые питоны, когда входят в силу, могут завалить буйвола.

Леонтий рассказывал, один охотник в Индии подобрал подобную змею и нашел в ней при вскрытии целого оленя средней величины. В желудке другой такой же змеи он будто бы обнаружил дикого козла с длинными рогами. Внутри у третьей оказался дикобраз с иглами. А как-то раз, утверждал этот потрошитель змей, сетчатым питоном была проглочена беременная женщина!..

Естественно, Сонечке не понравилось, что однажды под утро питон заполз к ним в кровать погреться. Поэтому во избежание крика и шума Леонтий стал на ночь заворачивать его в одеяло и обкладывать вокруг бутылками с горячей водой.

На улице стояла теплынь. Весь город был полон чудесной и странной музыки. До поздней ночи после работы слонялась я по Москве, не зная, куда поведут меня ветры нового дня. Одно только ясно: во мне катастрофически нарастало ощущение родства с чужими людьми — прохожие это чувствовали, повсюду окликали меня или, может, просто отзывались? И я брела, не разбирая дороги, ошалевая — до чего все переплетено и взаимосвязано, не поймешь, где первичный звук, а где эхо.

Вот мы стоим с Леонтием в очереди в продуктовом, а впереди мужик взял белого батон и буханку, идет на выход.

— Мягкий? Мягкий? — спрашивают у него.

Он:

— Мягкий, нате попробуйте.

Все протянули руки, целая очередь! Давай ощупывать и белого батон, и буханку.

— Да, да, мягкий, — говорят.

Я спрашиваю:

— …А вкусный?

Он подумал немного — такой, в старой куртке, потрепанный житейскими бурями, и говорит:

— Попробуйте.

Я:

— Что? Можно откусить?

А он мне:

— Конечно.

Я откусила горбушку — и правда, мягкий, вкусный.

Ну, я обняла его, прижалась головой к плечу и подумала: как все-таки нас всех роднит то, что мы едим хлеб. И не только это, нас многое роднит! Хотя бы — простое удовольствие ставить на землю одну ногу вслед за другой. Или как мы шарахаемся от всего, что сумрачно, и стремимся к покою сердца. Как мы странствуем в беспредельных просторах, сливаемся с лучами солнца и луны, великое для нас мало, а далекое близко. То, что мы все родились из земли и вернемся в землю и каждый из нас единственный, поэтому бесценный. Причем от всех шел такой силы свет, такая любовь — я просто не выдерживала.

— Ты, наверное, будешь очень долго жить, ты так ладно скроена, говорил Леонтий. — У тебя тип фигуры — устойчивая пирамидка. А у моей тещи она считает — песочные часы. «Я тут вышла из ванны, — она заявляет, посмотрела на себя в зеркало и увидела, что я вылитая Даная!..»

Были ли мы с Леонтием влюблены друг в друга? Были, конечно. Именно он меня научил трем важным в жизни вещам — пить, курить и целоваться. Но дальше поцелуев у нас с ним дело не пошло, хотя в Леонтии бушевало что-то неукротимо вакхическое, а жизнь дикой природы, царившая в Уголке Дурова, звала к простоте и естественности в основополагающих вопросах бытия.

Как в древнем пастушеском обществе пылкие пары сливались в любовном экстазе на лужайке или на сеновале, в Уголке Дурова таким местом любовных встреч служил слоновник. Старая слониха Дженни безмолвно хранила тайны этих свиданий. Но если они оканчивались свадьбой, молодые после ЗАГСа отправлялись не на Ленинские горы, а с апельсинами — к старушке Дженни. Ходят слухи, что эта тропа была протоптана еще прославленным хозяином особняка на Божедомке в прошлом веке и, может статься, отпечатаны на ней тающие следы его именитых потомков…

Наверно, и мне было бы суждено тогда пройти по этому пути осторожными шагами. Но как-то зимой на заднем дворе я увидела закутанную девочку — она шла, раскинув руки, к пингвину, который свободно прогуливался по заснеженному двору. Это была дочка Сонечки и Леонтия. В тот день я впервые увидела ее: когда я к ним приходила, она уже отчаливала в детский сад.

Покачиваясь в едином ритме — одинаковыми походками, одного и того же роста, они с пингвином двигались навстречу друг другу, и в сердце моем навсегда запечатлелась эта картина, зато маячащая на горизонте тропинка к Дженни в ту же минуту поросла непролазными тропическими лианами.

Впрочем, Леонтий не тужил по таким пустякам, твердо зная, что, когда Аллах закрывает одну дверь, открывает несколько других. Эпикуреец, любимец женщин, он то и дело одерживал любовные победы. Поэтому все дружно хохотали в Новый год: Леонтий первый раз нарядился Дедом Морозом, а в Уголок Дурова на праздник пришли дети сотрудников.