Пасынки

Успеет ли? Ведь плох он, это и слепому видно.

Понимая, что ни черта не понял, Никита Степанович отправился доложить: можно ехать.

Церковка между Большим дворцом и Верхним парком с трудом вмещала желавших помолиться за упокой души старика-альва.

Странное дело: ну, кто он им, этот чужой князь, нелюдь? Жил здесь без году неделя, а поди ж ты — сумел завоевать симпатии. За него пришла помолиться даже петергофская дворня, слова худого от старика ни разу не слыхавшая.

Они вошли в церковку, сняв шляпы и перекрестившись. Пахло ладаном и свечами. От алтаря волнами расходился густой поповский бас, почти начисто забивавший шепотки собравшихся. Императору и приехавшему с ним светлейшему князю Меншикову тут же дали дорогу — подойти, почтить память покойника, сказать пару слов его семейству. Только сейчас господин титулярный советник, пристроившись за спиной государя, смог разглядеть сбившихся в кучку альвов, неподвижно стоявших у гроба. Семейство Таннарил, трое мужчин и три женщины разного возраста, застыли, будто каменные. Лиц отсюда не видать, но и так понятно — скорбят искренне, не натужно. Старую княгиню, всю в чёрном, поддерживает под локоток остроухая служанка. Молодая опиралась на руки сыновей. Только брат и сестра стояли у самого гроба и недвижно глядели на белое, как мел, лицо умершего батюшки… Вот странно — подумалось Никите Степановичу — отчего людские покойники становятся восковыми, а альв по смерти сделался белее снега?.. Мыслишка не слишком уместная, но прогнать её стоило огромных усилий. Может, оттого чуть не проглядел момент, когда государь сам, своими руками, едва не порушил собственный замысел.

Никита Степанович не первый год служил по дипломатической части, и доселе не один раз приходилось видать императора в разных видах. В том числе и когда он примечал на приёме хорошенькую бабёнку. Глаза делались маслены, и он тут же, забыв о прочем, направлялся к даме — заводить знакомство. Кто царю-то помешает? Сейчас происходило нечто подобное. Нет, хуже: странно, как от его взгляда не вспыхнула тончайшая чёрная вуаль, прикрывавшая голову княжны и почти не скрывавшая благородных очертаний лица.

«Куда, бабник чёртов?!» — мысленно взвыл господин титулярный советник, когда Пётр Алексеевич сделал движение, будто вознамерился сделать шаг к альвийке. Но, то ли обстановка — всё-таки отпевание, а не свадьба — сыграла свою роль, то ли что иное, он остановился. Надо сказать, вовремя. Доселе безучастный молодой князь словно вынырнул из омута горя и, узнав государя, почтительно склонил голову перед ним.

Слава богу, его беспутное величество сумел к тому мгновению опомниться и принять приличествующий событию вид…

Альвы чувствуют мир куда тоньше людей, и реакция на мир, соответственно, куда сильнее. Если бы не тренированная годами жизни при дворе отца выдержка, князь вряд ли смог бы более-менее спокойно отстоять Служение, называемое людьми «отпеванием». Эти люди, подходившие к нему с соболезнованиями и скорбным выражением на лицах, навряд ли соболезновали от всей души. Они вели себя так, как было предписано обществом, и в этом были воистину родственны альвам. Впрочем, некоторые сочувствовали искренне, в особенности те, с кем молодой князь успел близко познакомиться за эти полгода. Но — только сочувствовали. Так со-скорбеть, как это делали альвы, они то ли не умели, то ли не желали.

Князь чувствовал себя одиноким, как никогда. Семья, понятное дело, не в счёт: их скорбь вполне искренна и понятна. Но альв нуждался не только в их поддержке.

Явился и государь, удивив многих. Намеренно прибыл из Петербурга в Петергоф, и князь подозревал, что не только ради соболезнований и стояния на заупокойном Служении. Вид имел весьма нездоровый и мрачный, но альва после окончания Служения обнял по-братски.

— Ты держись, князь Михайла, — негромко сказал император. — Знаю, каково вам сейчас. Плохо, небось.

— Плохо, государь, — неожиданно для самого себя признался тот, не замечая, что дерзко смотрит Петру Алексеевичу прямо в глаза.

— Верю. Молитесь за упокой души батюшки. И я с вами помолюсь.

Отец однажды рассказал сыну, как поп Ксенофонт принимал у него первую исповедь. Говорил, что Предстоящий отпустил ему все прежние грехи разом, сопроводив сие словами: «Предвижу, у твоего сиятельства было их столько, что всей оставшейся жизни моей не хватит выслушать». Неизвестно, разделял ли бог людей жизнерадостность и юмор своего Служителя, но сын верил. Верил и надеялся, что там, в обители их нового небесного покровителя, отцу будет лучше, чем здесь. Оттого его молитва, произнесенная по-церковнославянски с альвийским акцентом, шла от души, от тех её глубин, где, собственно, и живёт надежда.

Альвы умирали и раньше, но никогда — от старости. Оттого было вдвойне больно.

«В бога людей можно верить или не верить, но он есть. Я убедился…»

Что ты видел, отец? Что именно тебя убедило?

Князь крепко подозревал, что на постижение этой истины у него может уйти вся жизнь, и приоткроется она лишь перед самым концом, когда не останется времени поделиться откровением. Когда настанет пора идти туда, откуда оное откровение происходит.

Согласно священной книге, бог создал людей из земли. Потому погребение было не огненным, как принято у альвов. Отца похоронили скромно, водрузив большой деревянный крест, сверкавший свежеоструганными поверхностями. «Потом, княже, как могилка просядет, поставишь каменное надгробие, — нашёптывал кто-то. Ах, да, князь Меншиков, и он здесь… — И эпитафию на камень закажи, чтоб сразу было видно — упокоился тут достойный… альв». А князь, слыша всё, понимая всё и делая то, что полагалось делать, никак не мог забыть комок холодной земли, что первым бросил на опущенный в яму гроб отца. Глинистые крошки пристали к ладони, которую он так и не отёр платком.

Как жить, зная, что смерть неизбежна? Почему люди не теряют надежды?

Это нужно понять. Ведь остаткам народа предстоит жить здесь столько, сколько пожелает непостижимый бог людей. Жить и умирать, согласно установленному им закону, обязательному для всего живого.

Немного опомнился он только по возвращении во дворец, когда отправил беременную супругу под присмотром матери и сестры в отведенные их семье комнаты. Но не успели сыновья, потрясённые смертью деда не меньше него самого, что-либо сказать, как дверь со стуком отворилась.

Государь.

Завидев этот живой монумент, повыше любого альва, опиравшийся на массивную дубовую палку, мальчики учтиво поклонились и, повинуясь жесту императора, ушли в комнаты.

— И ты, Данилыч, иди с богом, — государь, полуобернувшись, хмуро сказал это торчавшему за его плечом Меншикову.

«Человек с двумя лицами», скрывая недовольство, поклонился и покинул гостиную, закрыв за собой дверь.

— Государь, — снова поклонился князь, изящным жестом указав на обитый парчой богатый стул. — Прошу.

— Благодарствую, Михайла Петрович, — его величество грузно осел на мягкое сидение и бросил на колени чёрную треуголку с тонким галуном. — Царствие небесное батюшке твоему. Светлейшего ума был князь Пётр Фёдорович… Что матушка твоя?

— Держится, государь. Матушка всегда была сильна духом.

— Ведомо мне, что сестрица твоя из Европы вернулась. Верно ли сие?

— Верно, государь. Сестра, её воспитанница-сирота, и пятеро воинов из её… полка.

— Это что же, княжна в офицерах ходила?

— Да, государь. У нас редко, но случается, что женщина обладает достоинствами воина. Хотя чаще это бывает с женщинами из воинского сословия. Они сражаются наравне с братьями.

— И гибнут тоже.

— Они знают, на что идут, когда берутся за оружие.

— Будет время — представишь сестрицу ко двору. Расспросить её хочу кое о чём. Сейчас не зови, — государь заметил его порыв и пресёк в зародыше. — Успеется. Сейчас у тебя спрошу: много ли воинов князь Пётр Фёдорович, земля ему пухом, оставил прикрывать вашу ретираду?

— Не более пяти сотен общим числом, государь, — с готовностью ответил князь. — Под началом шести оставшихся в живых офицеров, среди которых была моя сестра.

— Насколько мне ведомо, они не стали держаться вместе, и разбились на отдельные отряды. Таково верные люди из Дрездена отписывали.

— Это так, государь.

— Значит, если кто ещё уцелел, те следом явятся.

— Наверняка так и будет, государь.

— Добро, — кивнул император, и только сейчас князь обратил внимание, как много седых волос поблёскивало в его тёмной шевелюре. — Я уже думал о том. Как манифест пропечатали, велел губернаторам, коли альвы явятся, беспрепятственно выписывать подорожные и снабжать припасами. Как видишь, пригодилось.

— Вы мудры, государь. Однако воины остались там без надежды выжить и воссоединиться с родными. Вы не могли знать, что для альвийского воина нет большей чести, чем умереть за свой народ. Они сами тогда предложили отцу…

— Плохо ты своих воинов знаешь, князь. Коли задача выполнена, нет более резона оставаться да помирать, — криво усмехнулся Пётр Алексеевич. — Леса саксонские не забором огорожены, выйти можно. Им, видать, «Ведомости» с манифестом попались, да нашёлся толмач, что перевёл. Стало быть, решили они, народ под моей рукой в безопасности. Вот и двинули сюда. Не веришь? Сестру спроси.

— Видимо, я плохой правитель, государь, — виновато потупился князь. — Я должен знать, что думают и чувствуют альвы, доверившиеся мне, а не знаю даже таких простых вещей.

— У нас говорят: «Век живи — век учись». Ладно, князь. О сородичах твоих, что из Европы теперь выбираться станут, мы поговорили. Приму их. А Августа Саксонского обрадую, что не будут они более его земли разорять, коли преград им чинить не станет. Теперь о другом побеседуем, крестник… Худо мне.

— Простите, государь. Это видно, — признался альв.

— Капусту кислую ем едва ли не вёдрами, из ушей скоро полезет. Фруктаж, свежий да в меду вываренный, да молоко, да капли Блюментростовы употребляю. Чуток легче станет, а дела навалятся, так имя собственное вспомнить некогда, не то, что предписания разные соблюдать. Всё сызнова начинается. А дел ещё… И оставить некому.

Князь уже был достаточно осведомлён о раскладах петербургского двора, чтобы не задавать дурацких вопросов. Единственный прямой наследник государя — девятилетний внук, рождённый от сына-предателя, в тюрьме скончавшегося. Таких наследников альвы лишали всех прав и ссылали в глушь. Мальчишка не в глуши только потому, что, кроме него самого и деда, в доме Романовых более нет мужчин. Старшую дочь государь только что просватал за голштинского принца. Герцога Карла князь знал лично, и был уверен, что это не тот человек, которому можно доверить даже Голштинию, не говоря уже о России. Елизавета? Красивая девочка пятнадцати лет, у которой ещё на уме наряды и танцы. О младшей дочери, Наталье, тоже речи быть не может — моложе собственного племянника. Коронованную императрицу Екатерину уже весь двор списал со счетов. После громкого скандала с Монсом она потеряла доверие государя… Ну, выражаясь фигурально, супруги даже не разговаривают. Конечно, при дворе могут найтись авантюристы, которым в случае смерти царя было бы выгодно возведение на престол полностью управляемой женщины, но для самих альвов это совсем некстати. Воспитанные в строгости, они сдержанно осудили неверную жену. Этого может быть достаточно, чтобы оказаться в опале при императрице Екатерине. Потому самый лучший вариант — это лишние десять лет жизни государя Петра Алексеевича. И откладывать лечение, судя по болезненному виду императора, не стоит.

Вот ведь ирония какая: жизнь и благополучие альвов зависят от жизни и благополучия одного человека…

— Надолго ли вы в Петергоф, государь? — осведомился князь.

— Побуду ещё пару дней.

— Тогда сегодня вечером я поговорю с матушкой. Завтра, самое позднее послезавтра она даст вам ответ по поводу сроков и дальнейших методов лечения.

— Девять дней хотя бы подожди, что ли…

Даже не слишком искушённый в лекарском деле князь видел, как тяжело поднимался государь со стула, какой нездоровой краснотой горело его лицо, как его настиг приступ глухого кашля. «Он и месяца может не протянуть, — внезапно подумалось альву. — Я поговорю с матушкой сразу после поминального обеда».

Матушка поймёт. Когда судьба народа висит на тонком волоске, собственные чувства могут и подождать.

Тысячи лет народ служил Высшим. Тысячи лет Высшие заботились о народе так, как сами понимали эту заботу. Казалось, так будет вечно. Но…

Лишь осознав конечность собственной жизни, старая княгиня стала задаваться вопросом, а так ли уж верно она понимала своё служение? В чём был смысл её прежней жизни?

Насчёт этой, второй жизни в мире, лишённом магии, где суровый бог наделил их ровно теми же свойствами, что и своих родных детей, княгиня больше не сомневалась. Здесь целью жизни уцелевших Высших стало выживание остатков народа. Горькая расплата за ошибку, которую они совершили, едва переступив порог миров. Супруг, уже покинувший мир живых, все последние дни только это и твердил. Словно боялся, что семья не сочтёт важным и забудет. Нет. Не забыли. Не забыла и княгиня, которая с этого дня и до последнего вздоха будет носить чёрное траурное одеяние. Хотя, что ей, старухе, печалиться? Самой недолго осталось… Не забудут и дети. У неё хорошие дети, и сын, и дочь. Жаль, что её любимица Нидаиль, старшая дочь, приняла яд, узнав о гибели всех своих сыновей. Раннэиль, младшая, всегда была слишком независима, мыслила слишком уж по-мужски, чтобы сблизиться с властной матерью. Вот отец и братья её безумно любили. Но ничего не поделаешь. Теперь Раннэиль, пока незамужняя, будет первой дамой Дома Таннарил. Именно ей нужно отдать фамильные амулеты… хотя проку от них не больше, чем от обычных драгоценностей. А сыну намекнуть, что сестрицу, пока не поздно, нужно выдавать замуж. В идеале — за овдовевшего князя или княжеского сына. На крайний случай можно рассмотреть кандидатуру кого-нибудь из прославленных военачальников. Живы сейчас всего двое, и оба вдовцы. Начавшая стареть княжна Таннарил всё ещё достаточно завидная партия, чтобы побороться за её руку. В самом плохом случае можно подумать насчёт кого-нибудь из русских князей. Породниться с местной знатью — не лучшая идея, но другого выхода у них может не быть. Впрочем, это лирика. Сейчас старую княгиню волновали не матримониальные перспективы младшей дочери, а то, как она поведёт себя при дворе императора Петра. Раннэиль княжна, а значит, умеет держать себя в руках. Но при такой чистой, незамутнённой ненависти к людям сможет ли она продолжить дело отца и матери? Не возобновит ли свою войну другими методами, опорочив и приведя к гибели весь народ?

Княгиня мысленно корила себя за то, что мало времени уделяла младшим детям, и так плохо знает собственную дочь. Она тоже умела держать себя в руках, но то и дело ловила себя на том, что стискивает тонкими, высохшими пальцами кружевной платочек — изделие человеческих мастериц.

На исходе жизни старая альвийка думала о будущем. Пожалуй, впервые за тысячи лет так остро и глубоко почувствовав самое настоящее отчаяние. Ибо она думала о будущем, которого наверняка не увидит. Люди, с самого начала знавшие о том, что смертны, давно смирились с этим. Но ей-то каково?

— Мама.

Сын и дочь явились к ней одновременно, и, склонившись, ждали ответа.

— Я смирилась, дети, — негромко проговорила княгиня, повернув к ним лицо, полускрытое прозрачной чёрной вуалью. — Я смирилась.

— Воля богов всегда была превыше нашей, мама, — так же негромко ответил сын. — К богу людей это относится в полной мере.

— Я знаю, сынок, — старуха изобразила едва заметную тонкую улыбку. — Подойдите ко мне, дети.

Сын был похож на отца в молодости — такой же собранный, скупой в жестах и похожий на движущийся луч света. Дочь всегда напоминала безмолвную тень. Тень отца. Она и двигалась бесшумно, как кошка: если сын, становясь на колени перед родительницей, зашуршал шёлком одеяния, то Раннэиль умудрилась не произвести ни звука.

— Ваш отец ушёл в мир мёртвых, — проговорила княгиня, положив тонкую сморщенную ладонь на крышку ничем не украшенного ларца, вырезанного из тёмного дерева. — Вы знаете закон. Вдова не может быть первой дамой Дома. Часть драгоценностей и половину платьев я отдаю твоей жене, сынок. Вторую половину платьев и все амулеты нашего Дома я отдаю тебе, дочка. Пусть без магии это всего лишь очень красивые вещи, но я хочу, чтобы ты выглядела достойно.

— Я скорблю по отцу, мама, — тихо ответила дочь. — К чему мне украшения?

— Твой отец завещал нам всем позаботиться о судьбе народа. А от судьбы народа неотделима и судьба нашего Дома, дочь, — непреклонно проговорила княгиня. — Ты всегда умела ставить общее дело превыше личного. Что изменилось?

— Ты права, мама. Ничего не изменилось, — Раннэиль не переменилась в лице, сказав это глухим, деревянным голосом. — Судьба Дома Таннарил для меня по-прежнему превыше всего.

— В таком случае я желаю, чтобы по окончании девятидневного траура ты привела себя в порядок и выглядела как истинная княжна… а не как воин. Ты наденешь шёлковые платья и украсишь себя для представления ко двору. После ты займёшься установлением связей с местной знатью, пока я стану заниматься исцелением государя.

— Государя? — дочь, кажется, не поверила собственным ушам.

— Ты должна была заметить, что он нездоров.

— Он… был здесь? Прости, мама, я, должно быть, слишком глубоко переживала уход отца…

— Гибель братьев и племянников не произвела на тебя такого глубокого впечатления, — жёстко припомнила мать.

— Они погибли в бою, мама. Для нас такая смерть не внове… в отличие от участи отца.

— Я смирилась, — повторила княгиня. — Смирилась с тем, что всех нас ждёт та же участь. Разве что за исключением тех, чья судьба пасть в бою. Смирись и ты.

— Это тяжело.

— Необходимость не бывает лёгкой, доченька, — неожиданно княгиня смягчила тон и коснулась кончиками пальцев лба Раннэиль. — Просто прими, что частью нашего долга перед народом и Домом станет исполнение принятых обетов за довольно короткий срок.

— Какой именно?

— Это известно лишь богу людей.

— Я ненавижу людей, мама. Ещё немного, и возненавижу их бога.

— Надеюсь, ты не сделаешь такой глупости, доченька. Он… существует, он очень силён и непредсказуем. Он почти никогда не отвечает так, как от него ждут, но отвечает всегда. Хочешь ли ты в этом убедиться?

— Н-нет, — слова матери явно потрясли Раннэиль. Пожалуй, княжна действительно не ожидала такого ответа. — Брат прав, воля богов превыше нашей.

— Отец завещал тебе принять учение бога людей, — напомнил молодой князь.

— Да, я помню, — ответила ему сестра. — Но я не смогу принять учение лицемерно, лишь для вида. Вернее, смогу, но не будет ли слишком жестокой расплата, если бог людей так суров? Если я хоть что-то поняла из его вероучения, то кара может обрушиться не только на виновного, но и на тех, кто ему близок.

— Боги нашего мира поступали так же, — тихо проговорила княгиня. — Уж я-то помню…

Она краем глаза видела, как переглянулись дети. Знают ли они? Что умирающий отец сказал сыну, оставшись с ним наедине?

Теперь это неважно. Почти.

— Если государь ещё не уехал в столицу, сынок, передай ему, что на десятый день мы приступим к его исцелению, — ровным голосом проговорила княгиня. — Пусть остаётся здесь и вызовет лейб-медика. Этот немец кое-что смыслит в лечебных травах, мне понадобится его помощь.

«А также свидетельство дипломированного медика об успешности лечения, — додумала она, не решаясь произнести это вслух. — Его ручательство лишним не будет».

Будущее остатков народа оказалось в её сухих старческих руках. Княгиня впервые за долгую-предолгую жизнь осознала, что не только альвы служат Высшим, но и Высшие в какой-то мере служат альвам. Что власть даёт не только права, но и налагает обязательства. Императору Петру понадобилось больше тридцати лет, чтобы понять эту истину в отношении своих подданных. Альвийской княгине — несколько эпох.

А кое-кого не научили даже изгнание и катастрофа. Тяжко будет сыну с этими тугодумами. Но для того, чтобы младшенькому было проще их уламывать, мать расстарается напоследок. В её седой голове вызрела парочка планов на ближайшее будущее, и роль детей в этих планах далеко не последняя.

3

— …А ещё от верных людей стало ведомо, что немцы наших альвов именовали ельфами, и говорят про них худое. Дескать, и ранее склонны были к злым шуткам с нашим братом, а теперь вовсе взбесились.