Кто прав? Беглец

КТО ПРАВ?

БЕГЛЕЦ

Аннотация

Федор Федорович Тютчев (1860–1916) – писатель–демократ, сын

замечательного русского поэта Ф. И. Тютчева. Много лет отдал военной

службе, побывал в отдаленных краях России. В предлагаемый сборник

вошли два произведения Федора Федоровича Тютчева: автобиографи-

ческий роман «Кто прав?», рассказывающий о сложной судьбе писателя, и «кавказский» остросюжетный роман «Беглец», повествующий о буднях

пограничной службы.

КТО ПРАВ?

(Из одной биографии)

I

Всего только месяц прошел с того дня, как похоронили нашего товарища корнета Чуева, а мне кажется, это было так давно, так давно, что даже некоторые подробности как похорон, так и его смерти начали изглаживаться из памяти.

Умер Чуев не своей смертью, а, как он часто мечтал, самоубийством.

Кончить с собою, «изобразив из своей башки мишень для револьвера», как он сам выражался, было его заветной мечтою, и вот она теперь исполнилась.

Не скажу, чтобы смерть его кого-нибудь очень изумила, мы все давно уже решили, что Чуев так или иначе, а добром не кончит, или сам себя ухлопает, или лошадь его укокошит, или другая какая история с ним приключится, словом, по выражению одного нашего товарища, «не сносить ему головы». Застрелился он у себя на посту «Твердовицы». Я

один из первых узнал о его смерти и поспешил приехать взглянуть на него. Чуев лежал у себя в квартире на постели и, казалось, спал, так спокойно было его лицо. Стрелял он себе в сердце, чтобы не испортить лица. Месяца за два до смерти он говорил: «Если я когда буду стреляться, то не иначе как в сердце, в голову страшно, еще череп разнесет, безобразие выйдет».

По рассказам денщика, самоубийство произошло при следующих обстоятельствах.

В день смерти Чуев встал довольно рано и с особенной заботливостью принялся за свой туалет: принял ванну, надушился, надел все свежее белье... Я думал, их благородие куда в гости едут, – пояснил денщик, – а оно вона что вышло?!

Приготовив себя таким образом, Чуев приказал убрать комнату, а сам снова лег.

– Убрал это я комнату, – рассказывал денщик, – и пошел на кухню самовар ставить, не успел это я воды налить, вдруг слышу «трах», выстрел из комнаты их благородия и запах пошел такой пороховой, меня словно что под сердце вдарило, бросился я туда, гляжу, их благородие, запрокинувшись навзничь, на постели лежат, а сами словно бересточка на огне коробятся, не успел я опамятоваться, а они уже и вытянулись, значит, дух вон!

Когда самоубийцу снимали с постели, под подушкой в головах нашли конверт с надписью:

«Полковнику N в собственные руки».

В конверте этом лежало письмо, в котором Чуев просил, если можно, не анатомировать его.

«Я умираю, – писал он, – в полном рассудке издравой

памяти умираю, потому что не вижу надобности жить, если меня и будут анатомировать, то все равно нового

ничего не узнают, стало быть, и резать нет нужды».

Далее в письме выписан был список мелких его долгов и просьба, как распорядиться с его небольшим имуществом. В заключение стоял адрес родственников Чуева, у которых воспитывались его две дочери. Чуев был вдовец.

Жена его умерла год тому назад, и как мы тогда думали, смерть эта и была причиной его самоубийства, но это было не совсем так. Чуев застрелился не столько от того, что скучал по жене, сколько прямо в силу убеждения, что не видел надобности жить. Да если рассуждать здраво, он был по-своему прав. Чуев принадлежал к категории тех людей, к которым так идет эпитет «лишний». Да, он действительно был человек вполне лишний, пятая спица в колеснице, и это рельефнее всего выразилось на его похоронах. Несмотря на то, что он был в самых лучших, можно сказать, дружественных, отношениях со всем остальным нашим офицерством, что за все свое двухлетнее пребывание у нас я не помню, чтобы он с кем-нибудь не только поссорился, но даже крупно поговорил или сказал кому какое обидное слово, за что все считали его «добрым малым», его особенно никто не пожалел. Врагов у него не было, но не было и друзей. Даже я, бывший с ним ближе всех и, казалось, любивший его, даже я не грустил по нем. А почему? Бог его ведает. А ведь в сущности он был человек довольно симпатичный, не глупый и по-своему даже оригинальный, только никому не нужный, ни на что серьезное непригодный; его отсутствие из нашей среды даже не было замечено, словно бы его никогда не было.

Дней пять спустя после его похорон вздумалось мне как-то заехать на пост «Твердовицы». Признаюсь, меня тянуло взглянуть еще раз на квартиру Чуева, посидеть в комнате, в которой мы еще так недавно сидели с ним вдвоем, словно бы я боялся, что уже очень скоро, непозволительно скоро для друга, каковым я считался, я забуду его, и мне хотелось свежими впечатлениями подогреть свою память. В квартире я застал все так же, как и было: кровать стояла на том же месте, так же висели по стенам портреты, которых у Чуева было множество, седло на деревянном козелке под шерстяной попоной ютилось в углу, полочка с книгами, нагайка и хлысты на гвоздиках, словом, точно Чуев только что вышел; только обильное присутствие пыли на письменном столе да мертвенный холод долго нетопленой комнаты давали знать, что квартира необитаема.

Я постоял несколько минут и уже собирался уходить, как вдруг взгляд мой упал на нижнюю полочку этажерки.

Она была пуста, только какая-то толстая тетрадь в четвертку листа небрежно валялась на ней.

Денщик Чуева, отворивший мне и все время почтительно стоявший у дверей и по солдатской привычке не спускавший с меня глаз, должно быть, по направлению моего взгляда догадался, что я обратил внимание на лежащую тетрадь, и счел нужным вставить свое замечание.

– Это, ваше благородие, я третьего дня под кроватью нашел, за чемодан завалилась, должно, как читали вечером, накануне того самого дня, задремали и уронили, так она и лежала.

Это сообщение заинтересовало меня. Я взял тетрадь и развернул ее.

– Значит, он читал ее перед смертью? – спросил я,

– Так точно, последнюю неделю, почитай, каждый вечер, как лягут, возьмут ее в руки и читают, а сами нет-нет да карандашиком и черкнут в ней или встанут, подойдут к столу и начнут писать.

«Это любопытно, – подумал я, пробегая глазами страницы, мелко исписанные угловатым, некрасивым, но довольно разборчивым почерком, – уж не последний ли его роман, о котором он мне говорил, наверно, так».

Чуев, до поступления к нам, лет пять занимался литературой. Заправским писателем он, правда, никогда не был и, к чести его нужно сказать, никогда таковым себя и не считал и гораздо больше гордился и интересовался своей посадкой и тем, что мог сесть на самую бешеную лошадь, чем небольшим изданием своих стихотворений и прозы, которые, впрочем, в свое время произвели кое-какое впечатление и в которых даже некоторые чересчур увлекающиеся критики провидели что-то новое, выдающееся. Во всяком случае, Чуев не был только дилетант, пишущий для кузин и дам сердца, а был хоть мало, но известен публике и редакциям. Словом, представлял из себя литературную единицу. Немудрено, что меня очень заинтересовала его, так сказать, «Лебединая песня». Я объявил денщику, что беру тетрадь с собою, на что он мне отвечал обыкновенным

«Слушаюсь, ваше благородие», и, не теряя времени, поехал домой.

Оказалось, я несколько ошибся, это не был роман, а скорее биография, и то неполная, касающаяся последних лет жизни Чуева. Биография эта показалась мне настолько интересной, что я решаюсь предложить ее публике, тем более что, зная семейное положение Чуева, вперед уверен, никто за это на меня не будет претендовать, да и сам он, если бы жил, ни на минуту не рассердился бы на меня за мое самоуправство.

Но раньше всего несколько слов о самой тетради. Как я уже сказал, тетрадь в четвертку листа, в синем папковом переплете. Вся она испещрена помарками, поправками, то карандашом, то красными чернилами, местами целые страницы зачеркнуты, так тщательно, что совершенно невозможно прочесть, что было написано, в изобилии усеяна чернильными кляксами. На первом листе ниже заглавия

«Кто прав?»,

очевидно, недавно было приписано следующее:

«Вот уже полгода прошло с тех пор, как кончил я эту

вещь, писал я ее вскоре после смерти жены, а для чего

писал – и сам не знаю.

Кому это может быть интересно, кроме меня самого?

Какая участь постигнет эту тетрадь, когда меня не

станет?

Прочтет ли ее кто, или, может быть, мой денщик растопит ею плиту?

Не все ли равно? А между тем, решившись уничто-

жить себя, я не могу решиться уничтожить се.

Мне жаль тебя, мое последнее произведение, моя по-

следняя исповедь. Я писал тебя в унылые осенние вечера, под шум непрерывных дождей, под тоскливые рулады хо-

лодного ветра, одиноко сидя в пустой квартире на краю

глухого леса.

Я писал тебя в той самой комнате, где безропотно, тихо угасла жизнь той, для которой еще можно было

жить и без которой жизнь – насмешка.

Писал тебя, то и дело взглядывая на стоящие передо

мною дорогие портреты, писал тебя, а в уме уже зрела

черная мысль, и глаза невольно приковывались к лежащему

тут же около портретов – револьверу. Мне жаль тебя –

ты часть моей души, живи же после меня».

Как скоро жизнь прошла моя!

Едва успел начать

Я жить, а смерть зовет меня:

Пора, брат, умирать,

Все, что так в жизни ты любил,

Тобой погребено.

Чего же ждать, страдать нет сил,

Забвенья не дано.

Ты слышишь грустный, тяжкий звон

Гудит в тиши ночной?

В последний раз в день похорон

Пробьет он над тобой,

И ты исчезнешь, тленья сын.

Душой ты мертв давно,

А жить ли день, иль час один,

Иль год – не все ль равно?

Это стихотворение, очевидно, было приписано перед смертью, по всей вероятности, накануне самоубийства, так как этим стихотворением оканчивалась приписка и затем, под густо проведенной чертой, начиналась оконченная полгода назад его, как он сам назвал, исповедь.

II

«Хотя немного странно начинать свою биографию со дня свадьбы, но предыдущая жизнь моя так мало интересна, что я нахожу лучшим даже и не вспоминать о ней иначе как вскользь, к случаю, в связи с последующим рассказом.

Женился я очень рано, мне едва стукнуло 22 года, жена была одних лет со мною, но при ее замечательной моложавости она выглядела не старше семнадцати-восемнадцати лет. Первый раз встретились мы с моей будущей женой, когда нам было по шести лет. В то время мы были очень далеки друг от друга на ступенях общественной лестницы. Она была дочь управляющего фабрикой, мещанина по происхождению, получавшего каких-нибудь тысячу рублей в год, тогда как мой отец, камергер1, сенатор, действительный тайный советник2, получал одного дохода с своих огромных имений тысяч до тридцати в год.

Впрочем, отец мой в то время уже не жил с нами, так как после смерти моей матери снова женился, и я с сестрою воспитывался у своей бабушки, аристократки до мозга костей, в молодости игравшей немаловажную роль в салонах высшего общества. Воспитание а то время я получал самое барское, у меня были две гувернантки, кроме няни, и я не мог хладнокровно смотреть, несмотря на свои шесть