Пусть увядает сто цветов...

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — отрезал Кир. — Но, раз уж ты пришла сюда, теперь отведешь нас к Первому тригеру. Если ты похожа на него, не думаю, что встреча будет приятной. Но я слишком долго пробирался в ваш город, чтобы от нее отказываться.

Ита кивнула. Потом, вспомнив о чем-то, она заторопилась:

— Да-да, идемте — и поскорее; когда я пыталась провести по дороге проворот, меня могли засечь люди Меккера.

Они уже выходили на улицу, когда в доме хлопнула закрывающаяся дверь.

Ита шла дворами, пробираясь ей одной известными лазейками мимо патрулей бело-серых, и Кир не сомневался, что заметить их не могли. Троица спустилась в подвал и, пройдя метров сто провонявшим крысами коридором, выбралась на первый этаж.

Все пространство высокого зала заполняли непонятные аппараты и провода, там-сям в стенах поблескивали циферблаты измерительных приборов.

— Что это? — шепотом спросил Кир.

— Городская электростанция, — бросила Ита через плечо. — Здесь безопасно.

Они миновали два или три зала. К удивлению Кира, везде горел свет и было сравнительно чисто. По дороге им попались несколько техников в серых комбинезонах, не обративших на посторонних никакого внимания. Перед высокой двустворчатой дверью остановились. «Как у входа в тронный зал», подумалось Киру; дорогой он успел обдумать услышанное и был готов к разговору — по крайней мере, так ему казалось. Ита, задержавшись у небольшого окошка в стене, коротко переговорила с дежурным, после чего дверь открылась.

В этом помещении потолки были еще выше, метров под двадцать. Посреди зала возвышался какой-то блестящий металлом агрегат, а у его подножья — и впрямь, как на троне — сидел за письменным столом немолодой седоватый человек с резкими чертами лица.

— Пришли? — сказал он, поднимая голову от бумаг. — Отлично, просто отлично. А это кто? — кивнул он в сторону Талы.

Голос!

— Его подруга, Отец, — ответила Ита и, понурясь, добавила: — Она опередила нас, утянула часть тригер-потенциала. Даже теперь он не желает с ней расстаться.

— Она опередила? — поднял брови седоватый. — Вы опять опоздали? Боюсь, твои сестры будут очень расстроены этим известием, очень, — он покачал головой. — Ну, хорошо. Ты можешь идти, я вызову тебя позже.

Ита кивнула и, не глядя больше на своих спутников, вышла из зала.

Тот, кого она назвала Отцом, встал и сделал к гостям несколько шагов, раскрывая руки как бы для объятий.

— Мне очень жаль, что наша встреча началась с этого неприятного недоразумения, мой новый сын, — улыбнулся он Киру. — Ты сам должен понимать, насколько ценен для нашей Семьи каждый приходящий в нее и как больно нам узнавать, что он расходует свои силы на потребу вымирающей расы.

Да, это был тот самый человек, его голос трудно было спутать.

— Мне тоже очень жаль, — возразил Кир, — но мне плохо видны признаки ее вымирания. Я рад принадлежать к новой расе, но старая кажется мне вполне жизнеспособной, а в этом городе — даже чересчур жизнеспособной. Я видел, как тут охотятся на тригеров, — пояснил он.

— Это наша боль, — кивнул седоватый. — Люди Меккера хитры и безжалостны. Но, дай срок, и мы расквитаемся с ними. Твой приход усилил нас, а когда наше число возрастет настолько, что…

— Я снова прошу прощения, — остановил его Кир, — но, прежде чем обсуждать ваши планы, мне хотелось бы понять, почему при такой организации из этого города не вернулся ни один тригер. Некоторые, понятно, вступают в Семью, но мне сказали, что в ней всего одиннадцать членов. А, насколько мне известно, сюда ушло не меньше трех десятков. Если вы знали о моем приходе — хотя я не в силах понять, как вам это удалось, — то знали и о других. Что же помешало вам спасти их от бело-серых?

— Кир, — мягко сказал седоватый, — ведь твое имя — Кир, не так ли? Я не могу разговаривать с тобой в таком тоне. Мне понятна твоя скорбь о братьях и сестрах, павших жертвами наших врагов, но я уверен — вступив в Семью, ты многое узнаешь, многое поймешь и на многое посмотришь иначе.

— Иначе? — тихо спросил Кир. — Страх — главный регулятор жизни на Равнине? Страх позволяет главе бело-серых выслеживать тригеров, чтобы укреплять свою власть, и страх же позволяет Первому тригеру вести отбор сильнейших — опять-таки чтобы укреплять свою власть? Отцу-спасителю не составит труда вырвать жертву из рук Отца-палача… не так ли, Меккер?

Две пары крепких рук схватили Кира так быстро, что он не успел пошевелиться.

Меккер отступил на пару шагов и присел на край стола, уперев подбородок в ладони и грустно оттопырив губу.

— Иногда я даже жалею, что мои ребята работают так ловко, — сказал он, с печалью глядя на Кира. — Говорят, ты превращался в птицу. Признаюсь, птичек у меня еще не было.

Кир был так скручен, что, лишь изо всех сил выворачивая голову, мог видеть хозяина города и Талу, беззвучно трепыхающуюся в крепких руках Стима.

Кира ломало мучительное предчувствие проворота — но спасительный миг никак не наступал. Он задыхался, по рукам бежала судорога, по спине струился пот — но мир оставался неизменным, оборачиваясь нескончаемой пыткой. — «Мешал мне уйти в проворот», — вспомнил Кир жалобу Иты; значит, это действительно бывает, значит Меккер умеет «мешать».

— Нет, правда очень обидно, — повторил Первый тригер. — Приходится отдавать цугерам самый добротный материал. Просто диву даешься, сколько среди вас таких вот… догадливых, — он помолчал. — Да, а уж тебе-то вдвойне не повезло. Девчонка — черт с ней: Стим блондинок не обижает, Меккер легко поднялся со стола и двинулся к Киру. — Но вот для тебя наступил очень любопытный момент; мы ведь с тобой свои… Ты считаешь, я отбираю сильнейших и делаю их преданными? Черта с два! Они преданны мне только потому, что они бесплодны — не в человеческом, а в нашем смысле; они никогда не принесут расе новых тригеров, но они не в силах в это поверить и потому у них нет никого, кроме меня, заманивающего для них новые ходячие надежды. Да, я включаю в Семью только заведомо бесплодных, а остальные — все до единого — попали или попадут в лаборатории за Стеной. Это не приходило тебе в голову?

— Это приходило в голову мне, — произнес кто-то сквозь скрип медленно открывающейся двери.

5

Голова Кира была опущена, но из-под руки одного из охранников он мог наблюдать за дверью. Поэтому, когда одна створка приоткрылась и в узкий просвет вполз толстячок-писатель, Кир увидел его одновременно с Меккером.

— Не торопись, дружище, — прохрипел толстячок, с трудом поднимаясь с пола. — Очень скверно, когда старый приятель не приглашает на свой праздник. Так что я решил войти без билета: мы ведь часто попивали тут с тобой чаек… да и не только чаек…

— Как ты прошел охрану? — проскрежетал Меккер.

— Прополз, как видишь… Ты недоволен? — спросил писатель, делая шаг в глубь зала. — Конечно, ведь именно таким я тебя и придумал. Первый тригер — так, кажется, ты назвался? Ты уже забыл, что и цугеры, и весь жаргон на Равнине, и тригеры — все эти слова взяты из моего давнего романа? Ты забыл уже, из какой пары сколочено слово «цугер»? Цуккер и шуга, сахар и сахар. Я… — задыхаясь продолжал он, — я и никто другой предсказал, чем обернется для Равнины эта дармовая помощь! Я предсказал многое, хотя и по-своему. Ты все забыл! — ткнул он в Меккера указательным пальцем, вдруг покачнулся и едва не упал. — Я тоже виноват, я должен был предвидеть, что мой роман западет в душу этим малолеткам и они начнут кроить мир по моему бредовому образцу, — он сокрушенно помотал головой. Я забыл об этом, потому что никак не мог забыть о главном, забыть о своем бессилии, забыть о том, что я, создатель этого мира и действительно ПЕРВЫЙ ТРИГЕР, ничего не могу сделать, ровным счетом ничего…

— Зато могу сделать я, — еле сдерживаясь, прошипел Меккер. — И я уже сделал то, что мне было предназначено. Я ничего не забыл, я помню даже адрес психушки, из которой тебя когда-то вытащил! — Он стиснул кулаки. Если бы я знал… Ну, кто мог подумать, что мой главный враг — ты, и у тебя хватает наглости сидеть со мной за одним столом?!

— Да, я мог бы не играть в эту игру, — ответил тот. — Но древние верно говорили, что удаляясь от зла, ты рискуешь прийти к нему с другой стороны. Я решил быть в центре событий. Я мешал тебе все годы Блокады.

— Ты, пропойца и графоман, мешал мне?! — захохотал Меккер. — Скажи: гадил исподтишка; что ты мог еще сделать!

— Конечно, ведь я не высасывал энергию из других тригеров, — ответил писатель. — Я — графоман, конечно. Но писать о мире я начал лишь тогда, когда устал творить его. Человек в одиночку может изменить мир — к лучшему или к худшему, чаще, наверное, к худшему, но в одиночку он не может создать совершенный мир. Все взаимосвязано, и каждый раз, когда я одерживал над тобой победу — я целая шаг к собственной гибели.

— И сейчас сделал последний! — крикнул Меккер; похоже, он уже оправился.

Внезапно Кир ощутил, как рухнул какой-то барьер между ним и его врагом. Кир и Меккер начали сливаться.

— Я не боюсь этого, Меккер! — писатель словно обрел второе дыхание и выкрикивал слова, будто бил наотмашь. — Я больше не могу бояться, потому и пришел сюда. Убивая меня, ты дашь мне последнюю надежду! Я знаю, ты не сможешь бесконечно издеваться над реальностью. Этот мальчик, которого ты собирался изувечить, слышал все наши разговоры — я позаботился об этом, писатель посмотрел на Талу, — и он узнал достаточно, чтобы воспользоваться твоей силой. Ты слишком мелкий трус, Меккер! — крикнул он и обратился к Киру, захлебываясь словами. — Мальчик, мы с тобой уже не увидимся, но я успею сказать тебе, что я понял за эти годы. Наш мир заполнен страхом; это — море страха, и его волны прокатываются по Равнине из конца в конец, не давая поднять головы. Страх голодать, лишиться близких, умереть… Но очень редко — чудовищно редко — на море подымается девятый вал, исполинская волна, гора страха, и обычный человек, которого выносит на гребень этой волны, сходит с ума или лишается сил. Не верь тому, что плетут про мозг тригеров — он такой же! Сила тригера в том, что, оказавшись на гребне страха, он может разглядеть оттуда берег — понимаешь: берег! И, разглядев, сделать к нему рывок. А кто-то обязательно сделает такой рывок, что перевернет весь этот мир и всю эту сволочь… Просто никто из нас не боялся еще по-настоящему! Ты…

— А-а-а! — взревел Меккер.

Кир ощутил, как их выворачивает наизнанку проворот.

В лицо писателю страшно ударил порыв ветра, и тело его разлетелось в прах.

Но это было уже потом, в неведомо далеком времени, ибо время смешалось, и Кир уже не различал, где он сам и где Меккер; оба они разом канули в необозримый провал, на дне которого пылающим звездным ливнем вспыхнули бесчисленные миры; единой волной они прокатились из мрака во мрак, смешав вечность, как ворох картинок, потом волна ринулась вспять; яростный бег ее плавил мозг, Кир едва держался рядом с противником, но — держался, подбираясь все ближе, потому что его словно подталкивала чья-то спасительная рука; с неодолимой силой волна энергии ударила сквозь тончайшую оболочку, остававшуюся от мира, выплеснулась, застывая звездами и людьми — и в этот исчезающе краткий миг Кир одним рывком, словно опуская топор, отсек Меккера от реальности…

Барабан… хор и барабан. Звенят цимбалы, шлепают деревянные сандалии, хлопают сотни ладоней.

Медленно открываются глаза. Опять подоконник — значит проворот закончен. Все как всегда.

Кир лежал, свешиваясь руками на улицу. Невдалеке текла толпа оранжей — они шли к центру. Похоже, опять близился вечер. Все как всегда.

Опершись об оставшиеся без стекол рамы, он выглянул в окно. За домами широкой пеленой поднималась пыль и сдавленно взревывали динамики. Вечер, точно, уже наступал — и со всех сторон к центру стягивались разноцветные толпы. Центр был где-то рядом.

Оранжевые были уже в квартале от Кира, когда ряды их начали ломаться.

Кир присмотрелся: сквозь яркую толпу лезли группы бело-серых. Он никогда не думал, что их столько.

Вдруг кто-то указал пальцем на его окно — Кир испугался, отпрянул. Но в подъезде уже загрохотали шаги — очень много поднимающихся людей, — и прежде, чем Кир успел осознать, что это — за ним, его содрогнул новый проворот. На миг сознание ушло, но он не упал. Вцепившись в подоконник, Кир увидел, что бело-серые, отталкивая друг друга, рвутся в подъезд — и вместе с ними рвутся туда же оранжи; вдалеке маячили новые толпы всевозможных оттенков. Казалось, мир обезумел, и сюда стекается весь город.

Лестница содрогалась от натиска взбирающихся толп. Собрав силы, Кир оттолкнулся от стены и начал карабкаться вверх. Перил не было, он рвал руки о сталь, но не чувствовал боли; ноги не слушались, но ужаснее всего был животный страх, раздирающий в неслышимом крике его рот. Кир и впрямь плыл по морю страха, и когда новая волна накрывала его с головой, очередной проворот выносил его на поверхность — пока Кир не споткнулся и не рухнул ничком, не замечая, что рот наполняется кровью. Но мир оставался прежним, зверел, и топот неисчислимых ног подбрасывал Кира на ступенях, наваливаясь сверху, снизу, изнутри.

Мир кружился вокруг него, все быстрее и быстрее, образы сливались в одну серую пелену — и вдруг сквозь эту пелену просочились черные точки и двинулись к нему. Кир висел в центре под необозримым куполом, и везде были только эти точки, которые близились, подкрадывались, росли… он уже ощущал, как они превращаются в пятнышки, светлеют, и почти различал контуры этих бегущих к нему человеческих фигурок, нескончаемым облаком окружающих его — и тут он понял, что это — его мир.

Кир был его центром и истоком, но мир взбунтовался против своего создателя, и все эти люди рвались — к нему, стремились добраться — до него, ухватить за горло, ударить в спину, раздавить — его, а он ничего не мог поделать. Нельзя сдвинуть шар, находясь в его центре; невыносимо вращать колесо, находясь на его оси — надо обязательно отойти от центра тяжести, отодвинуться к краю, смешаться с толпой — но как мог выполнить это Кир, творец и жертва своего мира?! Мир наливался яростью, а Кир мог лишь вслепую кромсать и кроить этот мир, лязгая лезвием у собственной шеи, — но он не мог в одиночку вести этот мир к свету.

И тогда его обуял непередаваемый, никем еще из живых не владевший ужас…

Эпилог

Солнце пробивалось сквозь веки, но сейчас это было даже приятно. Время от времени Тала наклонялась над Киром, и тогда на его лицо падала тень, словно от бегущих облаков. Справа в лопатку врезался острый камень.

— Ты слышишь? — шепнула Тала, проводя кончиками пальцев по его щеке.

Он открыл глаза. На солнце набежали облака, словно слепящий глаз подмигивал ему. Кир улыбнулся; солнце многое могло бы рассказать, но у него еще будет время для расспросов.

На другой стороне сарая, свесив ноги, сидели два парня и девушка; один из парней наигрывал на гитаре и негромко пел, почти бормотал какую-то немудреную песню…

Пусть увядает сто цветов, На смену новых сто раскроется. Пусть так летит за годом год И никогда не успокоится. Когда весенняя вода… вода Умоет нас, в могилы впаянных, Меня ты вспомнишь без труда: Я пташка мелкая, но — ранняя…

Одним движением Кир поднялся — так из кучи тряпья на сцене в кукольном театре является герой.

Приближался трамвай.

Тала подошла и опустила ему голову на плечо; он погладил ее по волосам.

— Нас уже зовут… — шепнула она.

Кир кивнул, махнул рукой оглянувшемуся гитаристу и, коротко разбежавшись, прыгнул на крышу вагона…