- Так ведь сущность одна - божественная!

- И я о том же говорю, - согласился Носатый. - Потому жизнь и возможна, что существует... ну, как это сказать... Единое. То, что скрепляет все. Благодаря чему все и держится.

Мальчик смотрел на него с интересом.

- Только я не знаю, как э т о назвать, - сказал поэт упавшим голосом.

- Но ведь ты назвал! - воскликнул фавн и соскочил на пол. - Я не знаю, как, но ты понял и назвал!

- Что понял? - удивился Носатый.

Фавн улыбнулся и покачал головой.

- Эх, дружище, гений ты гений, но какой недогадливый... "Все" по-гречески

И прежде, чем он назвал имя, человек вспомнил его сам.

Пан.

Как описать? Какие слова найти?

Пальцы - не старческие вовсе, хотя и мозолистые, почти черные от загара и с такими же сине-черными ногтями. Голос Его свирели, переливы дыхания Сиринги - Его единственной, незапамятной любви.

Соломинки запутались в Его шерсти, и когда Он сидит на склоне Пелиона, глядя на светлеющую Селену, рогатую, как и он сам, - так хорошо, так уютно привалиться к Его пушистому боку, закрыть глаза и слушать, как Он напевает какую-то старинную пастушью песню. И все, что есть в мире - есть и в тебе, и в Нем, и в каждом.

Ты помнишь, как без Его ведома срезал стебель тростника и соорудил рогатку, - и ужас, недаром названный паническим, волною прокатился по траве, пригнул до самой земли кипарисы, поднял в холодное небо стаи вспугнутых птиц и погнал - всех - погнал прочь от яростных древних глаз, от предначального гнева.

Старейший. Не сын Гермеса; никому не сын; неизменный Отец.

- Странно, - бормотал Носатый, - я и не думал... Сиринга - да, о ней я написал, а вот о Нем...

Человек вдруг испытал завистливый укол: ведь сам он долго - не душою только, но разумом прежде всего - допытывался, силился узнать... а этот вот мальчишка, грязный, лохматый, невежественный, знал больше и чувствовал ярче; он видел то, что Носатый не увидит никогда.

- Расскажи мне еще, - попросил он. - Расскажи. VII

Фавн сидел молча. Глаза его были закрыты, лицо, даже под слоем нездешнего загара, побледнело, и шерсть, казалось, выцвела.

Человек тут же забыл о своих мыслях, осторожно взял мальчика за руку и тихо спросил:

- Что с тобой, парень?

Тот не ответил. Пятна плыли перед его глазами, а внизу...

- Парень!

... трясется земля, вертится под ногами, затягивает.

Он упал, мимо протянутых рук Носатого, в бездну.

x x x

Козлоногий старик, зажавший в руках свирель, сидел на склоне горы.

Он умирал, и рушилось мирозданье. Он знал это и принимал спокойно, как принимает каждый из смертных то, что вселенная умирает вместе с ним - навсегда. Небесный свод рвался на куски, горящие клочья падали в Океан; в провалах среди звезд, там, где раньше вращались гармоничные сферы, он видел только пустоту. я1Я не Атлант, я не могу держать мир вечноя0, подумал он, уже соскальзывая в небытие, и опять увидел ее, Сирингу, единственную, и опять, как в тот день, он бежал.

Он бежал; он задыхался; он не видел ничего вокруг, только ее, а она все время была впереди, в нескольких шагах впереди, вот-вот он ее нагонит, он тянул руки, но, как в дурном сне, она все время была впереди, навеки недостижимая, бежала не останавливаясь, и он уже знал, чем кончится бегство, и, зная, бежал все медленней, пытаясь хоть так, хоть во сне, но отдалить момент, когда в последний раз увидит... я1Распадаются связи, уходит смысл, неужели я не мог ничего я1удержать, неужели никто не мог...я0 Он с усилием вернулся в настоящее, в мир, где не осталось ничего прочного, где остались только хаос и распад. Олимп распадался, крошился, как черствый хлеб, и дворцы пропадали в полуденном мареве. я1Мы я1заслужили этоя0, понял он, я1заслужили своим себялюбием,я0 я1своим я1божественнымя0 я1беспамятством. Все стало хламом и тленом, все, я1что мы вырастили ия0 я1забросили, создали ия0 я1покинули.я0 я1Аполлон и я1сатир, Прометей ия0 я1Зевс -я0 я1кто вас теперь различит? Обломки я1преданий,я0 я1черепкия0 я1кувшинов,я0 я1в лучшем случае -я0 я1песня.

Ветер исчез, вода загустела, как мед, и он снова оказался там, на берегу реки со странным именем - Ладонь. Время замедлилось, и он, не прекращая бега, еще надеясь изменить неизбежное, вбирал в себя, запоминал навечно каждое ее движение, каждую линию, потому что ничего нам не остается, кроме памяти - только тростинка, только ушедший голос. я1У богов я1нет выбора. Нет выбора ни у кого. Мыя0 я1еще не задали вопрос, я1но знаем, что ответа не будет.я0

Он снова был на Пелионе. Он сидел, привалившись ко мшистому камню и смотрел во тьму - больше перед его глазами не было ничего. я1Как давно,я0 сказал он.я1 Как молод был мир. я1Поздно, поздно,я0 я1что толку вспоминать. я0

Он глянул вниз, на землю. Смертные будто и не замечали ничего, занятые обычной суетой. я1Люди, я0сказал он тихо. я1Яя0 я1про- я0 я1щаюсь с вами, люди. Ну хоть теперь - поднимите головы, я1взгляните на меня, не так уж много мне осталось. я0

я1Не видят.

я1Ничто их не спасет. Никто. я0VIII

Как и Сирингу. Когда он выбежал на глинистый обрыв, она уже была внизу, чуть не упала на мелководье, - так он выиграл еще несколько шагов, уже был рядом с ней, совсем рядом, и увидел в ее лице страх, смешанный с отвращением, - помедлил, остановился на миг, а потом было поздно.

я1Никто не спасется. Никому это не дано.

Сердце ударило сильнее и замерло. Где-то на востоке блеснула восходящая звезда, и в последнюю минуту он понял, почему может уйти и кто позволил ему это.

Он был там, он успел обнять ее, прежде чем она стала тростником. Он успел.

Земля вздрогнула и стряхнула его, как пылинку.

я1Хайре, Харон!

x x x

Удар о мерзлую землю и резкая боль в ноге.

Фавненок научился стягивать пространство еще во дни Перикла, но никогда не перемещался так далеко. Он лежал скорчившись, свернувшись в клубок, пока пятна в глазах не исчезли, оставив после себя только темноту. Тогда он встал и, прихрамывая, пошел вверх по склону. Его продолжало подташнивать.

Неба не было; только клубилась низко над головой серая мгла, не похожая ни на тучи, ни на что иное. Она размеренно дышала, выплескивая время от времени липкую морось. Темнота все сгущалась, и если бы фавн не знал Пелион как свои два копыта (а он сразу понял, где находится), то, верно, не раз бы споткнулся об узловатые корни дубов, некогда мощные и толстые, а теперь ссохшиеся и безжизненные; гнилая листва прикрывала их.

Он вышел на обрыв. Ноги вязли в густом тумане, закрывавшем землю до самого ее края - впрочем, дальше нескольких шагов ничего не было видно. Мальчик разглядел лишь несколько зыбких фигур, бессмысленно метавшихся в надвигающемся мраке, но так и не понял, кто это - дриады, обычно гревшиеся на солнцепеке над откосом, или сатиры, его двоюродные братья, или сам Дионис, последний из богов.

Туман просветила на миг золотая вспышка. Разбитая колесница упала в море, и Гелиос проследовал путем своего сына - в ничто. Никто его не заметил; не было даже всплеска.

Мгла сгустилась настолько, что фавненок шел наощупь, вытянув руки вперед. "Я последний, - твердил он себе, - я должен увидеть это сам, я должен держаться..." Тропа круто пошла в гору, мальчик споткнулся и чуть было не рухнул с обрыва, но все-таки удержался, приказал коленям не дрожать и двинулся дальше.

Прикосновение к холодному камню остановило его. Фавн медленно, не отрывая руки от поросшего лишайником валуна, пошел вокруг. Здесь, на вершине, туман был реже, и мальчик мог различить смутные очертания близких кустов. Вдруг его пальцы натолкнулись на что-то мягкое, поросшее шерстью. Он с отвращением отдернул руку и отвернулся.

Вокруг камня собирались уцелевшие. Кто-то затянул древнюю погребальную песню, но голос сорвался. Сырость пробирала до костей. Фавн дрожал, нога его болела все сильнее. По правую руку от него стояла дриада; ее волосы слиплись, она час- IX то вздрагивала, но не могла отвести взгляд от мертвого Пана. К ней жался крохотный сатирыш; он громко всхлипывал и звал маму.

С другой стороны валуна к ним подошел Приап. Фавненок знал старого похабника с малолетства и терпеть его не мог. Теперь на Приапа было грустно смотреть. Он и раньше был невеликого роста, а теперь еще уменьшился. Остатки волос он зачесал поперек лысины, голову втянул в плечи и ноги еле волочил.

- А-а... - хрипло сказал он, увидев фавна. - Молодое поколение... - Закашлялся и сплюнул на траву. - Сырость... Ну что, как себя чувствуешь перед концом? Паршиво?

- Вот это и есть конец? - спросил мальчик громко. Дриада посмотрела на него с испугом и погладила сатирыша по голове.

- Ну-ну, - сказала она тихо, - такой большой, а плачешь. Ну, иди ко мне на руки, иди...

- Это конец! - провозгласил Приап. - Что вы тут торчите? На что надеетесь? На бога из машины? Не будет вам бога! Померли все, одни мы остались!

- Не кричи, - попросил фавн. - Видишь, ребенок спит.

Дриада крепко прижала сатирыша к себе, накрыла его волосами и тихо запела. На окружающих они внимания не обращали.

Приап снизил голос, но продолжал шипеть.

- Слышь, мальчик, и на что нам теперь надеяться? А? Что скажешь? Жили, горя не знали, о завтрашнем дне не думали, а вот он и пришел, завтрашний-то. И что делать? Вот за Н и м в Аид спускаться? Нет уж, там и без меня сейчас прибавление. Элизий, видать, переполнен, - того и гляди, в Тартар пошлют на веки вечные... Здесь оставаться? В слякоти этой, такой-растакой, гидра ее заешь?

- Есть же и другие места, не только Пелион... - вяло отозвался фавненок. - А вообще, ты прав, некуда нам... Дожить бы свое в каком-нибудь захолустье, где еще не разучились жертвы богам приносить, а там и в Аид... Холодно мне. Почему никто у нас одежду не носит, разве что на Олимпе...

- Нет никакого Олимпа, - мрачно сказал старик. - А может, и не было... Ты-то знаешь, где искать свое захолустье?

Мальчик пожал плечами.

- Посмотрим.

- Мне-то легче, - прохрипел Приап и согнулся в новом приступе кашля. - В жизни всякое случалось. Где-нибудь под Милетом найду себе пару молоденьких пастушков и останусь там навсегда... - Приап закрыл лицо руками. Он тяжело дышал, и в груди у него что-то свистело. - Что за чушь... - проговорил он после долгого молчания. - Планы строим, надеемся... Нет, я тебя не отговариваю, только зря это все. Нечего придумывать будущее. Нет у нас ничего. Кончилось. Так и будем ходить в тумане, пока не свалимся в пропасть. Тут нам и конец.

- Уйди, - попросил фавн брезгливо. - Ищи своих... пастушков. А я... Не знаю. - Он повернулся к дриаде и твердо сказал: - Не надо здесь оставаться. Пойдем. Слышишь, пойдем.

- Мальчик, - сказала она негромко и, кажется, с жалостью. - Куда я пойду? Зачем? Что мне, сатирыша бросить? Не говори глупости... - Дриада склонила голову и зашептала: Вот сейчас мы поспим, а потом поищем, что нам покушать, и все у нас будет хорошо...

- У-у? - сонно спросил сатирыш и чихнул.

- Будь здоров, маленький. Спи, спи... X

"Дура, - подумал фавн со злостью и пошел вниз по склону. - Сумасшедшая. Нашла себе развлечение". Ему пришло в голову, что надо похоронить Пана согласно старым обычаям. Он остановился, потом махнул рукой и зашагал дальше.я1 Бесполезя1но. Никакого смысла. Все равно эту ночь нам не пережить.

Овидий сидел у окна, за которым висела неподвижная, плотная тьма. К полуночи облака растворились, и река заблестела отраженным светом. Вокруг был широко раскинут необъятный мир, и Город был виден весь, от ближних ворот до греческого алтаря Смеха-и-Страха на другом его краю. На глазах у поэта вещи, деревья, дома странно преображались, и небо дрожало. я1Мир всегда был хрупок,я0 писал Овидий. Он не знал, сколько осталось времени до Конца и торопился записать то, что видел. Потребность г о в о р и т ь - все равно, с кем, хоть с самим собою - была в нем всегда: и теперь, сознавая, что его листки не прочтет никто и никогда и даже, прочтя, не поймет, - теперь, в одиночестве и отчаянии, - он упрямо делал то, для чего был создан: писал. я1Теперь... я все еще боя1юсь сказать... в конце концов, я не знаю наверное... Оставь я1эти оговорки, Носатый, все ты знаешь и видишь: мир разбит, я1разломан на куски, как старый кувшин: последняя метаморфоза: я1последнее, что нас ожидает. Как будто на картинах новомодных я1живописцев, я0писал Овидий. Тростинка сломалась, он отшвырнул ее и взял другую. я1вселенная распалась на плоскости,я0 я1на геоя1метрические фигуры. Мир ощетинился невообразимыми углами. я1Посреди земли выпирает в небо гигантский нарыв - капитолийя1ский холм. Я смотрю на вещи и не понимаю их смысла. Яя0 я1не соя1шел с ума. Я еще здесь, я мыслю. Я повторяю самое главное: я1здесь, в этом страшном новом мире, я не должен забыть,я0 я1каким я0 я1был прежний. Что мне остается? Просто называть вещи.я0 я1Повтоя1рять имена. Ну же! Ты писал о превращениях, ты говорил обо я0 я1всем, что только видел в мире. Начинай! Окно. Ночь. Дом. Не я1останавливайся. Складывай обломки. Пиши, пока есть, чем пия1сать. Тростинка. Стол. Папирус.

Он уронил голову на стол. Сжал виски. Что-то шептал, но все медленней. Его позвали, он не ответил.

я1Бесполезноя0, думал оня1. Бессмысленно. Я все забыл. Я ния1чего не помню.

Сквозь трещины в комнату пробрался ветер; он прошуршал среди папирусов, разбросал их по комнате, оглянулся на пороге и, хлопнув дверью, пошел гулять по дому. Овидия знобило с утра, а сейчас холод стал невыносимым. С трудом открыв глаза, он отодвинул кресло и вытянул руки над жаровней. Огонь не грел; да он и не видел огня: только блеклые красно-желтые полосы дрожали перед ним.

Тогда он решился. Он нагнулся, поднял охапку листов и положил их на жаровню. я1Если это может хоть что-нибудь измея1нить, я0сказал он и только в следующее мгновение понял, что это была молитва.

Овидию было чем заняться в остаток ночи. Пепел летал по комнате и забивался во все щели. Лишь когда последний папирус, не прибавив тепла, стал серой пылью, он вернулся в кресло и собрался заснуть. Именно в эту минуту дверь приотворилась, - вошел фавн. Он молча подошел к другу и сел у него в ногах.

- И здесь этот проклятый туман, - тоскливо проговорил мальчик и вдруг спросил: - Когда ты понял?..

- Когда... - повторил Овидий и как бы с неохотой ответил: - Да вот когда ты исчез. Поплыло перед глазами, и я XI увидел... Не знаю, что, но это было... омерзительно. Ты там был?

- По мне не видно? - огрызнулся фавн.

- И знаешь, что самое странное, - продолжал Овидий, не слушая его. - Или страшное... Ведь никто из нас - из людей никто, кроме меня, этого не заметил, даже не почувствовал. Слышишь? - Он кивнул головой в сторону пьяного гомона. - Веселятся. И никто из них... Даже Коринна. "Что с тобой, милый? Отдохни, милый! Ты переработал, милый! У нас завтра аудиенция..." Вот скажи, ты ведь больше моего знаешь: за что мне это? Почему я один вижу этот хаос?

- Ты поэт, как-никак, - отозвался фавн, помолчав. - Ответь лучше: а н а м это за что?

- Неисповедимы... - начал было Овидий, криво улыбаясь.

- Перестань! - крикнул мальчик. - Брось свои вечные цитаты! Нет никакого Юпитера! Нет никаких его неисповедимых путей! И нет во всем этом никакого смысла! Понял? - Он вдруг ткнулся Овидию лицом в колени и разревелся. Никогда он себе такого не позволял, ни перед олимпийцами, ни тем более перед смертными, а теперь вот плакал и никак не мог остановиться. Всхлипывал, как сатирыш малый. Человек обнял его, хотел чтото сказать, но не смог.

- Гарью пахнет, - сказал фавненок.

Они опять сидели у окна - совсем, как утром.

- А... - махнул рукой Овидий. - Это я... - Он вдруг понял, что ему трудно будет признаться. Нет, он не чувствовал сожаления - скорее, нечто вроде стыда, беспричинного и непонятного.

- Да?

- Сжег свою книгу, - быстро сказал человек.

Мальчик непонимающе посмотрел на него, перевел взгляд на жаровню и опять на Овидия.

- Да как ты...

- Как я мог? - Поэт рассердился и вскочил на ноги. - Ты же сам сказал: нет никакого смысла. Где тот мир, о котором я писал? Ради чего я писал? Столько лет, столько лет! - Голос его дрожал. - И в один день все рухнуло. Что осталось от моей книги? Сборник побасенок? Сказочек, которым никто не верит? Тогда зачем она нужна? Отвечай!

Фавненок вспрыгнул на кресло, чтобы оказаться одного роста с Носатым, и закричал:

- Права ты не имел ее уничтожать, вот что! Ведь Книга это все, что осталось... - Он сглотнул. - Что оставалось от прежнего мира! Они... - Взмах рукой. - ...забудут в одночасье. Один ты видел и помнил, как это было! А, что говорить... Копии не осталось? - спросил он безнадежно.

Овидий покачал головой.

- Разве что у друзей, отрывками.

Фавненок вздохнул и слез с кресла.

Близился рассвет. Тьма еще более сгустилась. Луна ушла за горизонт, и на небе показались звезды. Они как будто выныривали из пустоты: вот одна, вот еще и еще; они проявлялись одна за другой, уже целыми созвездиями, гроздьями, скоплениями - неизменными на своих небесных тропах, как и должно быть.

- Ты знаешь... - сказал фавн очень медленно, - вроде бы все кончено, но я чувствую... Не знаю, как сказать. Но ты понимаешь?

- Да, - кивнул Овидий. "На душе почему-то спокойно, - XII думал он. - И это не принятие неизбежного, а что-то совсем другое. И я, двадцать лет подбиравший слова, не могу дать этому названия. Может быть - надежда..."

И тогда на восточном краю неба появилась звезда. Она сияла так ярко, что и человек, и фавн сперва приняли ее за первый солнечный луч. Но это была звезда и по мере того, как она поднималась все выше, ее свет усиливался; теперь звезда походила на стеклянный шар, наполненный пламенем. Она двигалась плавно и уверенно, пока не достигла зенита и замерла, притягивая к себе все прочие звезды и лучи; и солнце долго не решалось показаться на небе.

Человек и фавн смотрели на звезду. Они видели больше, чем другие, но даже они не знали, что перепись населения докатилась и до восточных рубежей империи; не знали - и никогда не узнали, - что на бетлехемском постоялом дворе не нашлось места для двух путников.

Там, на востоке, легкокрылые ангелы Джотто, от волнения забывая петь осанну, толпились подле пещеры, над которой стояла звезда.