Заблуждения сердца и ума

— Это верно, сударыня, — сказал я в великом смущении, — но...

— Но, Мелькур, — прервала она меня, — вы должны понять, что сегодняшний мой поступок был очень и очень рискованным, и нужно быть о вас весьма высокого мнения, чтобы на это решиться.

— Очень рискованным? — переспросил я.

— Да, — повторила она, — очень рискованным. В сущности, если бы люди узнали, что вы здесь с моего согласия, что мы с вами устроили это свидание умышленно, а вовсе не случайно, что бы они подумали, и с полным правом? И все же вы сами видите: они бы ошиблись. Нельзя вести себя почтительнее, чем вы; и это лучший способ добиться всего, Мелькур, — добавила она с силой, — я вижу: вы так хотите быть любимым, ваша неловкость и неопытность — они так ясно говорят о чистоте души и так лестны для меня!

Я почувствовал, что должен отблагодарить ее за ласковые речи; охваченный восторгом, я упал к ногам госпожи де Люрсе.

— О, небо! — воскликнул я, — так, значит, вы любите, вы сами мне это говорите!

— Да, Мелькур, — отвечала она с улыбкой, протягивая мне руку, — да, я вам это говорю и не скрываю своей нежности. Вы довольны? — Вместо ответа я схватил ее руку и страстно сжал.

Мой смелый жест смутил госпожу де Люрсе; она покраснела, вздохнула; я тоже. Некоторое время мы оба молчали. На миг я оторвал губы от ее руки, чтобы заглянуть ей в глаза. Их выражение взволновало меня; ничего подобного я в них еще не видел. Взгляд ее был так полон чувства, так трогателен, в нем было столько любви, что я, уже не опасаясь навлечь на себя гнев, стал снова целовать ее руку.

— Что же, — сказала она, наконец, — не пора ли вам встать с колен? Что значат эти безумства? Встаньте, я так хочу.

— О, сударыня, — воскликнул я, — неужели я имел несчастье рассердить вас?

— Ах, разве я вас упрекаю? — сказала она ослабевшим голосом. — Нет, я ничуть не сержусь. Но сядьте же на свое место. Или нет, еще лучше — уходите. Я слышу, подъехала ваша карета, и я не хочу, чтобы она долго стояла у подъезда. Завтра мы можем увидеться. Если я соберусь куда-нибудь ехать, то только к вечеру. Прощайте, — повторила она и рассмеялась, потому что я все еще держал ее за руку, — я требую, чтобы вы ушли. Вы чересчур настойчивы, это начинает меня пугать.

Я пытался найти себе оправдание. Я не хотел подчиниться этому требованию: приказывая мне уйти, она в то же время давала почувствовать, что вовсе не ждет беспрекословного повиновения. Я сказал, что моей кареты еще нет, что маркизе просто почудилось.

— Пусть так, — сказала она, — но я не хочу, чтобы вы дольше здесь оставались. Разве мы не все сказали друг другу?

— По-моему, нет, — ответил я со вздохом. — И если я иногда молчу подле вас, это не значит, что мне нечего сказать, а только что мне трудно выразить все, что я чувствую.

— Это застенчивость, — сказала она, опять опускаясь на софу, — от которой вас необходимо излечить. Надо знать разницу между почтительностью и робостью. Первая заслуживает похвалы, вторая — смешна. Возьмем такой пример: мы одни, вы говорите, что любите меня, я отвечаю тем же, ничто нам не мешает, но чем больше свободы я даю вашим желаниям, тем благороднее с вашей стороны не употреблять ее во зло. Пожалуй, вы единственный человек на свете, кто способен вести себя столь безупречно. И если обычно я питаю отвращение к вольностям, то сегодня оно пропало, его больше нет. Я счастлива: наконец я встретила душу, родственную моей. Ведь все это значит, что ваша скромность, достойная всяческой похвалы, основана на уважении; если бы причиной ее была только застенчивость, вы бы уже преодолели ее, ибо я сама сделала все, чтобы ее рассеять. Но вы молчите?

— Увы! сударыня, я чувствую, что вы правы, а я желал бы совсем другого!

Считаю нелишним заметить, что, когда она расположилась на софе, я снова устроился на полу у ее ног; она позволила мне опереться локтями на ее колени; одной рукой она перебирала мои волосы, а другую я пожимал или целовал — этот существенный выбор был всецело предоставлен мне.

— Ах, если бы я была уверена, что вы способны хранить верность и тайну! — вздохнула она, понизив голос.

Я не сумел ответить, как бы следовало: я так плохо сознавал, что она сказала, так смутно понимал истинное значение этих слов, что не придумал ничего лучшего, как только поклясться ей в вечной верности. Огонь, пылавший в ее глазах, был бы понят всяким другим на моем месте; ее волнение, дрожащий голос, прерывистое дыханье — все говорило внятно и красноречиво о моей полной победе. Но я оставался глух и слеп. Я даже думал, что она так доверчиво отдается мне во власть только потому, что полагается на мою порядочность, и малейшая вольность с моей стороны навсегда оттолкнет ее от меня; мне казалось, что она из тех женщин, чье сопротивление нельзя сломить, и которые сдаются лишь тогда, когда сами того захотят. Словом, мое заблуждение было так велико, что оно оказалось сильнее моих желаний и даже сильнее тайных стремлений самой госпожи де Люрсе, готовой подарить мне полное счастье. Чем больше она имела оснований упрекнуть себя в излишней прямоте, тем сильнее, надо думать, сердила ее моя непонятливость. Вскоре она впала в мрачное раздумье, а я, вероятно, до самого утра мучил бы ее своими заверениями в любви и, главное, в почтении, если бы, в досаде на смешное положение, в которое я ее ставлю, она не потребовала вновь, и весьма настойчиво, чтобы я ушел. Обладая здравым умом, она поняла, что сейчас от меня ничего больше не приходится ждать. Я проявил некоторую строптивость и не хотел повиноваться, но ничего не достиг, и мы расстались: она, надо полагать, все больше и больше дивилась, что можно быть таким дураком, а я покинул ее в убеждении, что нужно по крайней мере еще шесть таких свиданий, чтобы только начать догадываться, как все это понимать. Прощаясь, она смотрела на меня, как мне показалось, весьма холодно, и я испугался, не позволил ли себе лишнее.

Когда я пришел в себя и оправился от смущения, все происшедшее в тот вечер представилось мне совсем в ином свете. Вспоминая речи и поступки госпожи де Люрсе, я все явнее понимал, что почтительность моя была далеко не так уместна, как мне казалось, и что если второе свидание пройдет так же, как первое, то она едва ли назначит третье, несмотря на все свои возвышенные чувства. Правду сказать, я и теперь не думал, что, проявив настойчивость, мог бы одержать полную победу; но мне казалось, что по крайней мере я подготовил бы ее. Впрочем, маркиза сама была виновата. Разве я знал, что женщины в подобных обстоятельствах толкуют о своей добродетели вовсе не в надежде уберечь ее, а скорее с целью набить цену? Чему послужили все ухищрения госпожи де Люрсе? Ведь ясно было, что я приму их на веру, даже если они будут еще во сто раз грубее. Женщины могут прибегать к ним лишь тогда, когда имеют дело с более искушенными вздыхателями. «Уважение ко мне!» Не очень-то подходящие слова для интимного свидания! Особенно свидания с тем, кто не понимает, насколько они неуместны в подобные минуты, и не знает, что добродетель не назначает свиданий. Предаваясь горьким раздумьям о постигшей меня неудаче и давая себе слово быть решительнее в следующий раз, я вдруг опять вспомнил о моей незнакомке. Но она уже не была мне так дорога; мысль о наслаждениях, которые сулила мне любовь госпожи де Люрсе, связавшие меня с нею узы, самая недоступность для меня сближения с юной красавицей (чтобы оправдать себя в собственных глазах, я изрядно преуменьшал свои шансы), наконец, ее безразличие ко мне во время давешней встречи в Тюильри — все отдаляло меня от нее. Я сознавал, что легко принес бы ей в жертву госпожу де Люрсе, если бы знал твердо, что добьюсь ее внимания — но не иначе, как ценой полной уверенности. Я не мог не признать, что при встрече со мной она отвела взгляд; более того, что на лице ее выразилось презрение, как при виде чего-то неприятного. Я еще раз мысленно перебрал все достоинства своей наружности, хорошенько продумал все преимущества, на какие мог твердо рассчитывать, сопоставил все это с плачевным их действием на мою незнакомку и пришел к выводу, что если я ей не понравился, то виноват в этом либо Жермейль, восстановивший ее против меня, либо ее тайное отвращение к красивым лицам. Прежде я, кажется, не был столь высокого мнения о своей внешности, но госпожа де Люрсе с ее пылкой страстью внушила мне преувеличенное представление о моей особе. Мог ли я допустить, что столь разборчивая женщина ошибается и что на деле я совсем не так хорош? Разве можно нравиться ей, не обладая редкими качествами? Однако, хотя незнакомка не проявляла никакого интереса ко мне, сам я продолжал интересоваться ею. Свое сердечное беспокойство я приписывал остаткам того неизгладимого впечатления, которое она произвела на меня в день нашей первой встречи в театре, и старался бороться с ним, рисуя себе прелести госпожи де Люрсе и картины ожидавшего меня счастья.

На следующий день я предполагал отправиться к ней, а перед тем был у госпожи де Мелькур, как вдруг доложили, что граф де Версак просит его принять. Матушка не скрыла некоторого недовольства этим визитом. Действительно, как я знал, из людей своего круга она меньше всех жаловала Версака, главным образом потому, что считала его влияние вредным для меня. Поэтому он очень редко бывал у нее. Вероятно, он чувствовал ее тайную неприязнь и со своей стороны тоже избегал ее общества. Матушка далее прямо запрещала мне встречаться с ним. Мы ездили в

Верховая прогулка.

Утро щеголя.

разные дома; при дворе, где Версак блистал постоянно, я появлялся очень редко, и мы с ним были едва знакомы.

Версак, о котором мне придется еще немало говорить в этих мемуарах, принадлежал к самой высшей знати Франции и при этом соединял преимущества приятного ума с обольстительной внешностью. Женщины были от него без ума, а он постоянно их обманывал и высмеивал; тщеславный, властолюбивый, ветреный, он был на редкость дерзким повесой, пленяя женщин, может быть, именно своими пороками. Он тем больше нравился своим жертвам, чем безжалостнее их терзал. Как бы то ни было, именно женщины ввели его в моду, едва он вступил в свет. Уже десять лет Версак был покорителем самых недоступных сердец, кумиром кокеток, опаснейшим соперником для других мужчин. Если ему и случалось потерпеть неудачу, он умел представить дело в ином свете, давая понять, что сумел добиться расположения — и заставлял себе верить. Отвергнувшая его дама все равно значилась в числе его жертв. Он изобрел какую-то особенную манеру говорить14, некий светский жаргон, который в его устах звучал как нельзя более естественно. Он был остер, речь его всегда пленяла: он либо высказывал оригинальные мысли, либо сообщал новый блеск тому, что слышал от других; он придавал очарование новизны даже тому, что пересказывал с чужих слов, и никто не мог сравниться с ним, повторяя придуманные им остроты. Он сам был творцом неповторимого очарования своей личности — и физической и духовной, — очарования, которого никто не мог ни присвоить себе, ни даже определить. А между тем мало было мужчин, которые не пытались бы ему подражать, и все они при этом делались весьма противными. По-видимому, эта очаровательная наглость была особым даром природы, принадлежавшим ему одному. Никто не мог соперничать с ним, — и сам я, в дальнейшем столь блистательно следовавший по его стопам и сумевший поделить с ним внимание королевского двора и Парижа, — даже я долго пребывал в числе неловких и незадачливых подражателей, которые, не обладая обаянием Версака, копировали его недостатки, прибавляя их к своим собственным. Одетый роскошно, неизменный образец вкуса и изящества, он оставался вельможей даже тогда, когда откровенно рисовался своими успехами в обществе.

Версак, со всеми своими пороками и достоинствами, всегда мне нравился. Оказавшись с ним в одном обществе, я присматривался к его манерам и пытался подражать ослепительному великолепию, которым так восхищался. Госпожа де Мелькур, превыше всего ценившая простоту и безыскусственность, находила нелепым светское позерство. Заметив, что я восхищаюсь Версаком, она встревожилась. Именно по этой причине, больше чем из простой неприязни к такого рода людям, она с трудом выносила его присутствие; но светские приличия, обязательные для людей высшего круга и соблюдаемые с неукоснительной точностью, принуждали матушку сдерживать себя.

Версак вошел эффектно, как всегда, поклонился госпоже де Мелькур довольно развязно, мне и того развязнее; поговорил о том, о сем, потом вдруг принялся так язвительно злословить о самых разных людях, что матушка моя не утерпела и спросила, чем перед ним провинилась вселенная, что он так безжалостно ее изничтожает.

— Помилуйте, сударыня, — ответил он, — спросите лучше, чем я провинился перед вселенной, что она так безжалостно изничтожает меня. Я со всех сторон терплю нападки, упреки, обвинения, так что впору просто плакать. На меня клевещут, выискивают, над чем бы поиздеваться; можно подумать, у других нет недостатков; но я, видите ли, не имею права их замечать. Кстати, вы встречали в последнее время милую графиню?

Госпожа де Мелькур ответила, что давно ее не видела.

— Представьте себе, она больше нигде не появляется, — продолжал он, — я глубоко расстроен, я просто безутешен.

— Может быть, она предалась благочестию? — предположила моя матушка.

— Вполне вероятно, — сказал он, — рано или поздно ей этого не миновать. Она понесла прискорбную утрату: лишилась юного маркиза, который учинил ей самую непростительную измену, какую запомнит человечество. Правда, ее бросают не первый раз, и можно было ожидать, что она, как всегда, быстро утешится, — ведь к утратам постепенно привыкаешь. Но есть одно обстоятельство, из-за которого разрыв с маркизом являет собой нечто не совсем обыкновенное.

— И что же это за обстоятельство? — спросила госпожа де Мелькур.

— Дело в том, что... — начал он, — но, право же, трудно поверить, что так просчиталась столь дальновидная, столь здравомыслящая дама!.. Оказалось, что у нее нет никого в резерве! Чтобы как-нибудь восстановить свое доброе имя, она пытается убедить нас, что тут замешаны возвышенные чувства. Но нет светской женщины, которой от этого не стало бы еще противнее... И хуже всего то, что изменник приводит в исполнение черный замысел: оставить освободившееся место пустым. Он расписывает несчастную даму такими убийственными красками, что отпугивает самых храбрых претендентов; и вот прошла уже добрая неделя, а утешителя нет и нет. Согласитесь, что это весьма прискорбная новость!

— И все это, конечно, выдумка от слова до слова, — ответила моя матушка.

— Как выдумка? — вскричал Версак. — Да это общеизвестно. Неужели вы полагаете, что я способен возвести поклеп, и на кого? На графиню, к которой питаю самое искреннее уважение, которую высоко ценю... То, что я рассказал, так же достоверно, как и то, что графиня, как, впрочем, и божественная де Люрсе, всю жизнь отчаянно белила щеки.

Дрожь пробежала по моему телу, когда я услышал столь насмешливые речи о женщине, которую высоко чтил и, как мне казалось, вполне заслуженно.

— И это тоже клевета, — возразила госпожа де Мелькур, — никогда госпожа де Люрсе не белила щеки.

— Разумеется! — парировал Версак. — Никогда не белилась и никогда не имела любовников.

«Любовников! Любовники у госпожи де Люрсе!» — чуть не вскрикнул я.

— Скажите еще, что о ней вообще никому ничего не известно. Да разве мы не знаем, — продолжал Версак, — что уже лет пятьдесят госпожа де Люрсе щедро дарит людям свое сердце? Это началось задолго до того, как она вышла за этого беднягу Люрсе, между прочим — самого глупого маркиза Франции. Всему свету известно, что в один прекрасный день он застал ее с Д..., назавтра с другим, два дня спустя — с третьим, и наконец, наскучив привычными сюрпризами, которым не предвиделось конца, он умер, чтобы не видеть повторения сей неприятности. А разве не у нас на глазах было положено начало недосягаемой добродетели, которая сопутствует этой даме и поныне? И разве добродетель помешала ей дать первоначальное воспитание Такому-то и Такому-то (и он назвал имен пять или шесть), да и сам я, собственной персоной, в свое время не отказался воспользоваться ее уроками; и не исключено, что сейчас она намерена позаботиться о просвещении вот этого молодого человека, — закончил он, указывая на меня.

При этих словах я так покраснел, что, взгляни он на меня, он сразу бы заметил, что попал не в бровь, а в глаз.

— Или она полагает, — продолжал он, — что, прячась за спиной своего Платона, в котором ничего не смыслит и которому вовсе не следует, она будет безнаказанно назначать мужчинам свидания и морочить нам голову своей добродетелью, словно нас так же легко одурачить, как иных наивных юношей, не знающих ни числа, ни характера ее похождений и воображающих, что служат некоей беспорочной богине и покоряют сердце, не знавшее любви!

Эта меткая характеристика моих отношений с госпожой де Люрсе окончательно развеяла все сомнения насчет справедливости язвительных речей Версака. Я со стыдом понял, что был обманут. И, еще не зная как, я твердо решил наказать маркизу за то, что она старалась возвеличить себя в моих глазах. Если бы я строже судил себя самого, то признал бы, что попал в ловушку по собственной вине и что хитрости, к каким прибегла госпожа де Люрсе, свойственны всем женщинам вообще, — словом, что в ее поступках не больше коварства, чем в моих — глупости. Но такая мысль была либо слишком обидна для меня, либо выше моего разумения. «Как! — говорил я сам себе, — уверять, что я первый, кого она полюбила! Так недостойно злоупотреблять моей доверчивостью!» Между тем как я предавался сим неприятным мыслям, госпожа де Мелькур отвергла нападки Версака на госпожу де Люрсе и спросила, почему он так зло высмеивает ее, тогда как все считают их добрыми друзьями?

— Я делаю это исключительно в интересах справедливости, — ответил он. — Я не переношу лицемерных женщин, которые позволяют себе любые вольности, а сами без конца обвиняют в распутстве других, да еще твердят на все лады о своей добродетели, пытаясь обмануть весь свет. Я во сто раз больше уважаю женщин, распутничающих открыто; в них, по крайней мере, одним пороком меньше. И кроме того, должен вам сказать, что эта Люрсе сыграла со мной весьма злую шутку, злее и придумать трудно. Вы знаете госпожу де...? Очаровательное создание, достойное того, чтобы им заняться! Я представился, был принят, меня выслушивали благосклонно — словом, я чувствовал, что был убедителен. И что же? Является эта особа, и на сцену сейчас же выступают опасения, угрызения, сомнения; она внушает молодой женщине, что та губит себя, что я изменник, болтун и бог знает что еще. Словом, напустила такого дурацкого страху, что мы поссорились на целых три дня, и только сегодня я был возвращен из опалы. Скажите сами, разве такое прощают?

Рассказав еще несколько историй про госпожу де Люрсе, чтобы получше разжечь мое негодование против нее, он ушел. Госпожа де Мелькур заметила сильное впечатление, произведенное на меня речами Версака; не подозревая истинной причины этого, она пыталась переубедить меня, но ничего не достигла, и я отправился к госпоже де Люрсе с намерением отплатить ей самыми оскорбительными знаками презрения за нелепое понятие о ее добродетели, которое она сумела мне внушить.

Часть вторая

 вышел из дому с твердым намерением излить на госпожу де Люрсе полную меру заслуженного презрения. Я не желал ограничиться объяснением с глазу на глаз, считая, что так она слишком легко отделается; нет, надо было отомстить по-настоящему и для этого устроить один из тех публичных скандалов, которые губят женщину безвозвратно.

Воодушевленный столь благородными намерениями, которые позволили бы мне покарать лицемерку и начать светскую карьеру с подобающим блеском, я все же чувствовал, что едва ли сумею их выполнить. Впрочем, я был не настолько низок душой, чтобы долго лелеять подобный план. Кроме того, я отдавал себе отчет в том, что успешное осуществление этой жестокой затеи требует особых личных качеств или, по крайней мере, столь же блестящей репутации, какой пользовался Версак.

Поэтому я избрал легче исполнимый и более приятный для себя способ расправы. Я решил не подавать виду, что оскорблен, а, напротив, воспользоваться вполне ее нежным расположением ко мне, а потом, не теряя времени, изменить ей, пустив в ход весь арсенал оскорбительных выходок, измышленных завзятыми соблазнителями, и таким способом выразить ей свое презрение. Этот злодейский умысел казался мне и легким, и верным, и на нем я остановился. Я вошел к ней, чрезвычайно довольный тем, что придумал такую отличную кару, и в полной готовности сразу же приступить к ее осуществлению.

Я рассчитывал, и как будто не без оснований, что застану госпожу де Люрсе одну. Но, видимо, я настолько не угодил ей во время наших свиданий или же ей так хотелось набить им цену, что она решила подвергнуть меня испытанию, принимая в тот вечер всех докучных посетителей, каких судьбе угодно было ей послать. Вообразите мое удивление, когда я увидел во дворе карету Версака. Это было для меня так неожиданно, что я не поверил своим глазам. Между тем это был точно экипаж Версака. Войдя в гостиную, я сразу увидел господина графа. Он не то что сидел, а скорее полулежал в кресле и ослеплял госпожу де Люрсе великолепием своего наряда и всей своей особы, ведя беседу в самом развязном и до дерзости фамильярном тоне.

Пытаясь обмануть наблюдательность Версака, маркиза приняла меня чрезвычайно холодно, но я заметил, что при моем появлении на губах его мелькнула насмешливая улыбка, — он, видимо, угадал цель моего визита. Я сел, чувствуя себя застенчивым и неловким, что всегда происходило со мной на людях, а тем более теперь, в присутствии Версака. Он же, нимало не смутившись, продолжал небрежно цедить слова:

— Вы совершенно правы, маркиза, — говорил он, — кончился век великой любви, и я, право, не знаю, стоит ли уж так сожалеть об этой утрате. Великая страсть, безусловно, — нечто весьма почтенное, но что она дает, кроме обоюдной скуки? Нет, я считаю, что нельзя насиловать свое сердце. Возьмите меня: лично я никогда так не жажду перемен, как в тех случаях, когда меня стараются удержать.

— Верю вам, — отвечала госпожа де Люрсе, — но как бы вы поступили, если бы заметили, что перемен жаждет ваша возлюбленная?

— Я разлюбил бы ее еще скорее, — ответил Версак.

— У вас, безусловно, на редкость нежное сердце, — сказала она.

— О, сударыня, — возразил он, — в этом отношении я ничуть не отличаюсь от других. Все мужчины стремятся к наслаждению и ни к чему иному. Нельзя поручиться, что та или иная женщина будет вечно дарить нам наслаждение и мы будем ей вечно верны. Поверьте, маркиза, ни один из нас не свяжет себя даже с самой очаровательной женщиной, если ему поставят условие быть ей верным навеки. Мудрость велит не только не заключать подобного договора, но, напротив, всячески его избегать. Конечно, влюбленные клянутся друг другу в вечной любви, но жизнь показывает нам столько примеров обратного, что мы не пугаемся: Это не более чем галантный оборот речи, сродни мадригалу, о котором никто не вспоминает, когда представляется случай доставить себе радость перемены.

— Меня удивляет только одно, — сказала госпожа де Люрсе, — как при подобных взглядах, которых вы отнюдь не скрываете, при вашей привычке быть неверным из принципа, при вашей скандальной манере поддерживать и рвать любовные отношения, находятся настолько безрассудные женщины, чтобы считать вас достойным любви?

— А я, — холодно отвечал Версак, — не нахожу в этом ничего удивительного; было бы странно, если бы женщины не любили нас за недостатки, которые роднят нас с ними и спасают от нашего презрения. Мы непостоянны, говорите вы; а вы-то разве постоянны? Вы утверждаете, что мы рвем любовные отношения скандальным образом. Этого я, право же, не замечал: по-моему, мы рвем их по возможности без шума, так же как и завязываем; если это не проходит незамеченным, то не всегда по нашей вине.

— Прикажете понимать так, что женщины сами компрометируют себя? — спросила госпожа де Люрсе.

— Несомненно, сударыня, — ответил он. — Есть, конечно, женщины, стремящиеся держать свои слабости в глубокой тайне; но сколько таких, которые любят нас только затем, чтобы это стало известно, и сами спешат оповестить весь свет о своем падении.

— А госпожа де***? — сказала маркиза. — Она так нежно любила вас и так горячо желала скрыть это от людей. Что же, разве она сама погубила себя? Кто из вас кричал направо и налево об этой связи?

— Ни она, ни я, — возразил Версак, — и мы оба. Она боялась огласки, я был того же мнения и тоже ее страшился. Но знаете как бывает? Вокруг нас глаза, которые трудно обмануть; люди заметили, что мы любим друг друга. Как мы ни старались уберечь нашу тайну, они стали говорить о том, что видели; напрасны были все мои усилия не допустить скандала, соблюсти приличия, даже пожертвовав собой. Все были уверены, что я влюблен, потому что я и в самом деле был влюблен. И так бывает всегда, даже с самыми осторожными любовниками.

— А я все-таки считаю, что вы ошибаетесь, — сказала она, — я знаю случаи, опровергающие ваше мнение.

— Глубокое заблуждение! — возразил Версак. — Женщине часто кажется, что никто не догадывается о ее поступках — и только потому, что мы хорошо воспитаны и делаем вид, что ничего не замечаем. Но одному богу известно, как подробно обсуждаются в свете эти тщательно скрываемые сердечные тайны; я, например, не могу похвалиться особенной проницательностью, а между тем даже от меня ничто не ускользает.

— Еще бы! — воскликнула госпожа де Люрсе насмешливо. — Кто же сомневается!

— Ах, боже мой, маркиза, — ответил Версак, — если бы вы только знали, что мне подчас удается подметить, вы были бы лучшего мнения о моей наблюдательности. Например, совсем недавно я был у одной высоконравственной дамы, умной женщины, чьи увлечения скрыты под маской величайшей сдержанности, чьи былые ошибки забыты и сменились добродетелью и благоразумием. Согласитесь, — добавил он, — что такие женщины существуют. Так вот, я беседовал наедине с дамой подобного добродетельного склада. Но вот входит любовник; его принимают холодно, как малознакомого человека, — и все же глаза ее при этом блеснули, голос смягчился; молодой человек, совсем еще неоперившийся птенец, смущен до оцепенения, а я... Я все видел, все понял и поспешил уйти, чтобы поскорее разнести новость по всем гостиным.

И с этими словами, приведшими меня в крайнее замешательство и сильно встревожившими госпожу де Люрсе, Версак поднялся и стал откланиваться.

— Ах, граф, — воскликнула госпожа де Люрсе, — вы уходите! Это, право, жестоко. Я сто лет вас не видела. Нет, нет, вы останетесь.

— К сожалению, никак не могу, — сказал Версак. — Вы себе не представляете, сколько у меня дел, уму непостижимо, голова идет кругом. Но если вы сегодня вечером дома и желаете меня видеть, я к вашим услугам, что бы ни случилось.

Госпожа де Люрсе согласилась с такой радостью, будто никогда не питала к нему отвращения, и граф вышел.

— Вот, — сказала она, когда мы остались одни, — самый опасный фат, самый злобный сплетник, самый скверный негодяй при дворе.

— Если вы так дурно о нем думаете, — спросил я, — зачем вы его принимаете?

— Зачем! — ответила она. — Если бы мы поддерживали отношения лишь с теми, кого уважаем, то скоро остались бы в полном одиночестве. Чем меньше любят таких людей, как Версак, тем больше с ними считаются. Как их ни ласкай, они все равно будут тебя поносить; но если вдруг порвать с ними, они тебя растопчут. Этот человек высокого мнения только о самом себе и клевещет на весь свет без совести и без милосердия. Десятка два женщин, таких же легкомысленных, безнравственных и, может быть, еще более презренных, чем он, создали ему славу и сделали модным кумиром. Он изъясняется на каком-то особенном жаргоне, в котором соединяет поверхностный лоск светского фата с безапелляционностью педанта. Он не знает ничего, а судит обо всем. Но он носит громкое имя. Он так хвастает своим умом, что в конце концов убедил всех, что умен. В свете боятся его злого языка; все его ненавидят, и оттого он всюду принят.

Несмотря на горячность, с какой госпожа де Люрсе рисовала этот убийственный портрет Версака, ей не удалось убедить меня в его верности. Версак служил мне теперь образцом для подражания, и я объяснял себе ее нелестный отзыв и отвращение только досадой на то, что он сумел избежать ее сетей.

Презрение мое к ней только возросло. Но мы остались одни, она была красива, и я знал, что нравлюсь ей. Она уже не внушала мне ни любви, ни уважения: я больше не боялся ее, но тем желанней она мне казалась. Чтобы придать себе смелости, я мысленно повторял все, что услышал от Версака; я вспомнил ее поведение со мной, и чем больше краснел за свою постыдную глупость, тем меньше склонен был ее простить. Закончив хвалебное слово о Версаке, маркиза посмотрела на меня так странно, в глазах ее светилась такая необыкновенная нежность, что, даже отказавшись от намерения мстить, я не устоял бы перед ее чарами. Я вдруг позабыл, что победа над ней немногого стоит; я был слишком молод, чтобы об этом думать. В моем возрасте случай сильнее предубеждения; да и желал я от нее того, что вовсе не требовало уважения.

Без лишних слов я подошел и поцеловал у ней руку с решительным видом, который должен был оправдать ее надежды.

— Что же? — спросила она, улыбаясь. — Сегодня вы намерены быть благоразумнее, чем вчера?

— Безусловно, — сказал я твердо. — Минуты, которые вы дарите мне, слишком драгоценны, чтобы не воспользоваться ими; боюсь, до настоящего времени я упускал их самым глупым образом и вы мною недовольны.

— Что это значит? — спросила она, несколько преувеличивая свое удивление.

— Это значит, — сказал я, — что я желаю, чтобы вы меня любили, чтобы вы мне это сказали, чтобы теперь вы мне это доказали.

Я произнес эти слова со смелостью, какой еще вчера она бы от меня не ожидала; они так не вязались с ее представлением о моем характере, что она даже не обиделась. Она ответила только пренебрежительной улыбкой, давая почувствовать, как мало она верит в мою способность настоять на этом требовании. Иначе подобная дерзость не прошла бы безнаказанно. И вслед за этим я повел себя настолько развязно, что госпожа де Люрсе даже растерялась; в эту минуту я мог бы одержать полную победу, настолько слабо было ее сопротивление. Она так удивилась моей непочтительности, что я мог бы воспользоваться этим и достичь всего. Но, не сдерживая своих порывов, которые могла бы оправдать только любовь, я проявил такую уверенность в победе, так явно забыл о нежности, что маркиза была вынуждена обидеться. Мне повредила излишняя бесцеремонность. В глазах маркизы засветился непритворный гнев, — но я уже не мог остановиться. Я был убежден, что в глубине души она на все согласна, и поэтому, поминутно прося прощения, продолжал свои оскорбительные действия. Однако ничего тем не добился: то ли госпожа де Люрсе не хотела мне уступить из-за неприемлемой и обидной формы моих домогательств, то ли я по своей неопытности не сумел в нужный момент оказаться достаточно опасным.

Пристыженный своей неудачей, я оставил в покое госпожу де Люрсе и стал ждать ее упреков; но она и сама была немного растеряна, не зная, как поступить в столь щекотливых обстоятельствах. Проявить снисходительность? Но что я подумаю о ней? Слишком сильно разгневаться? Но это может меня обескуражить и в будущем не сулит ничего хорошего. Она задумалась и некоторое время хранила молчание. Я тоже. Всякий другой мужчина, знающий жизнь, сумел бы на моем месте придумать тысячи нежных уловок, чтобы сгладить тягостное впечатление от всего того, что случилось между нами, и помочь даме обрести равновесие; но я ничего этого не знал и предоставил ей самой выбор: либо придумать что-нибудь, либо совсем прекратить со мной отношения. Наконец, она нашла выход — нужно было дать мне понять, не теряя при этом достоинства, но в то же время со всей возможной нежностью, что поведение мое нелепо. Я сослался на свою неукротимую любовь. Она заметила, что любить — не значит позволять себе лишнее; я очень вежливо, но твердо настаивал на обратном; она спорила. Мы увлеклись нашим препирательством и забыли о существе дела. В заключение я поцеловал протянутую мне руку; при этом маркиза предупредила, что в следующий раз примет против меня меры предосторожности.

Эта угроза не слишком испугала меня: даже в ее негодовании я читал избыток готовности. Я только отложил на время свою месть и решил, что не обязательно торопить события — и в этом ошибался. Мы снова замолчали. Госпожа де Люрсе, сумевшая сохранить присутствие духа во время первой моей атаки, была теперь вправе ожидать второй — и готовилась к ней. Она не знала, кто надоумил меня перейти к решительным действиям, столь удивившим ее, и приписывала их исключительно неудержимому порыву любви. Но если так, почему моя предприимчивость столь быстро иссякла? Поразмыслив над этим, она решила мне помочь. Она возобновила прерванный разговор, спросив с величайшей мягкостью, почему я отказался от прежней почтительности, граничившей с робостью, и перешел к столь нелюбезным приемам?

— Я могу понять, — добавила она, — что есть женщины, с которыми даже самый непрезентабельный мужчина может рассчитывать на успех, не располагая иным оружием, кроме своих желаний, ибо дамы эти только и ищут рискованных положений; я не удивляюсь, что с такими особами мало церемонятся. Но смею вас заверить, я не из их числа. Ни мой образ мыслей, ни мой образ жизни не дают повода так со мной обращаться. А между тем вот что мне приходится терпеть от вас.

Оскорбленный столь вопиющим лицемерием (я не сомневался, что Версак говорил правду), я ничего не ответил — я не мог выразить ей все свое презрение и повторить слова Версака, не вынудив ее опровергнуть их и тем лишить меня всяких надежд когда-либо восторжествовать над ней.

— Вы молчите, — продолжала госпожа де Люрсе, — вы боитесь уронить себя просьбой о прощении или не снисходите до подобных просьб?

Я не знал, что сказать, и опять сослался на свою любовь и на благосклонность, которой она меня дарила.

— Относительно любви, — сказала она, — я уже объясняла вам, что она не может служить оправданием. Что же касается благосклонности, то я действительно была к вам добра, но доброта бывает разная; моя доброта такова, что не дает вам никаких прав на меня. Если бы я даже забылась до такой степени, чтобы дать вам эти права, то человек деликатный не воспользовался бы ими, и уж, во всяком случае, не в пример вам, ими бы не злоупотреблял.

К этому она прибавила еще множество тонких и остроумных мыслей и под конец раскрыла мне все значение «постепенных градаций»15. Это слово и самое содержание, в него вложенное, были мне совершенно не знакомы. Я позволил себе сообщить об этом госпоже де Люрсе. Улыбнувшись моей простоте, она взяла на себя труд просветить меня. Каждую новую ступень этого метода я тут же претворял в жизнь, по мере того как мне ее описывали, и изучение постепенных градаций могло бы завести нас очень далеко, если бы в передней не раздался шум и не заставил бы нас прервать занятия.

Лакей доложил о приходе мадам и мадемуазель де Тевиль. Я хорошо знал это имя. Госпожа де Тевиль и моя матушка состояли в довольно близком родстве, но между ними существовала давняя неприязнь. Так как госпожа де Тевиль почти постоянно жила в провинции, я никогда ее не видел. Дамы вошли, и каково же было мое удивление, когда в мадемуазель де Тевиль я узнал ту самую незнакомку, которую я обожал и которая, как мне казалось, испытывала ко мне отвращение! Где найти слова, чтобы описать, как меня поразила эта неожиданность? И любовь, и восторг, и страх с новой силой потрясли мою душу. Госпожа де Люрсе осыпала молодую девушку ласками, а по ее обращению с госпожой де Тевиль я понял, что их связывает близкая дружба. Меня это удивило: я не только ни разу не видел эту даму у госпожи де Люрсе, но маркиза даже никогда не упоминала ее имени. Госпожа де Люрсе побранила госпожу де Тевиль за то, что она так долго не показывалась у нее.

— Поверьте, — отвечала госпожа де Тевиль, — только очень важные дела могли мне помешать навестить вас. Когда мы виделись с вами в последний раз, я пробыла в Париже очень недолго. Потом мне пришлось уехать в деревню, и вернулись мы только два дня назад; я бы прожила там и дольше, если бы не Гортензия: она ужасно скучала в деревне.

Что со мной сделалось, когда я узнал из этого разговора, что единственное место, где я не искал мадемуазель де Тевиль, был дом маркизы; именно здесь я мог бы ее видеть; упорно избегая встреч с госпожой де Люрсе, я упустил все возможности встретить Гортензию! Предаваясь этим грустным размышлениям, я не сводил с нее глаз и все больше и больше терялся. Госпожа де Люрсе представила меня, назвав мое имя; госпожа де Тевиль сказала мне несколько слов, любезно, но довольно холодно, что объяснялось, вероятно, ее натянутыми отношениями с моей матушкой.

Видимо, я не очень ей понравился, да и она показалась мне не слишком приятной особой. Это была еще не старая женщина с высокомерным выражением лица, говорившим о прямолинейности ее натуры. Была она, как говорили, весьма добродетельна; пышности не любила ни теперь, ни прежде, но и не считала, что это дает ей право осуждать других. Она не была создана для светской жизни, презирала суетность и слишком мало заботилась о том, чтобы быть приятной людям. Ее приходилось уважать, ею восхищались, но ее не любили.

Что до мадемуазель де Тевиль, она посмотрела на меня, как мне показалось, чрезвычайно холодно и едва ответила на мое приветствие. Правда, вспоминая потом эти минуты, я пришел к заключению, что она, возможно, просто не поняла, что я сказал: волнение чувств не могло не передаться моим мыслям, а беспорядок в мыслях помешал мне ясно выразить хоть одну из них. Холодный взгляд Гортензии задел меня еще сильнее, чем обращение ее матери. Погруженная в задумчивость, а может быть и стесняясь моего присутствия, она изредка бросала на меня не то грустный, не то рассеянный взгляд. Ее мать и госпожа де Люрсе, забыв о нас, были заняты разговором, и мы могли бы сделать то же самое, но я был так переполнен счастьем видеть мадемуазель де Тевиль, что не мог бы говорить ни о чем, кроме моей любви. Однако в этот момент ничто не располагало к подобным признаниям. Да и воспоминание о нашей встрече в Тюильри, о ее безразличии ко мне, о тайной ее любви, о которой я услышал из ее собственных уст, — все смущало и связывало меня. Напрасно пытался я начать разговор; ее молчание только усиливало мою робость. И как только могло мне прийти в голову, что я-то и есть ее избранник! — думалось мне. — Как посмел я вообразить, что этот опасный для ее сердца незнакомец — не кто иной, как я! Какое заблуждение! Сколько безразличия, сколько обидного пренебрежения в ее обращении со мной! Да, тот человек, кто бы он ни был, уже знает о своем счастье; он смело признается в любви, ему отвечают, что любят! Их сердца соединены сладчайшими узами, они вкушают радости любви без всяких помех, а я во мраке влачу цепи своей страсти без надежды и без утешенья. По какой странной прихоти судьбы в тот самый миг, когда вспыхнула моя любовь к ней, родилась ее ненависть ко мне!