Чемпион флота

— Опять, наверное, учения? — спросила Сталина.

Алексей не успел ответить, тревожно удивленный незнакомым гулом самолетных моторов, а тишину ночи уже разорвали длинные гудки кораблей, в следующий момент, покрывая их, басовито и грозно подал свой мощный голос, как старший среди них по рангу, требовательный и властный гудок Севастопольского морского завода.

Громов насторожился и внутренне напрягся, еще не осознавая, но ощущая надвигающуюся опасность.

Он знал, что гудок морского завода, а в данный момент подкрепленный еще и голосистыми гудками кораблей, в экстренных случаях служит не только общим городским сигналом «воздушная тревога», а еще и боевым приказом для всех моряков, означающим команду «Большого сбора».

Минуту спустя, как по команде, весь город погрузился в темноту.

— Это не учения, — сказал Громов, не решаясь оставить Стеллу одну среди ночи и бежать к пристани, где должны уже стоять катера. — Самолеты не наши! Фашисты!

Ночное темное небо вспороли белые длинные лучи прожекторов, торопливо и гулко загремели зенитные батареи, донесся стрекот спаренных пулеметов, и тонкие нити трассирующих пуль устремились вверх. Громов как-то машинально поднял руку и посмотрел на подаренные командирские часы, фиксируя мысленно время: «Три часа тридцать пять минут». А в следующую минуту земля под ногами странно качнулась, где-то невдалеке, за Матросским садом, мелькнула короткая вспышка, и раздался оглушительный, как раскат грома, тяжелый взрыв.

— Бомбят!

— Алеша!.. Неужели… война?!

Город ожил. Из домов выбегали люди. Мимо Алексея и Стеллы, не обращая на них никакого внимания, двигались людские тени. В ночной темноте слышался топот, дробный стук сотен подкованных каблуков о каменную мостовую да урчание моторов редких автомашин. Прервав отпуска, увольнительные на воскресенье, тысячи людей в военной форме спешили в свои воинские части, торопились на пристани, чтобы на дежурных катерах быстрее добраться до своих кораблей.

— Все! — выдохнул Алексей. — Мне пора!

— Нет!

— Опаздываю!

— Нет!!

Стелла порывисто обхватила руками его за шею, прижалась всем телом, грудью к груди, щекою к его щеке. Своим древним бабьим чутьем она уже ощутила опасность, ту навалившуюся трагическую внезапность, которая одним махом перечеркнула их будущее, и с каждым взволнованным биением сердца все внутри у нее кричало одно: «Не пущу! Не пущу!! Не пущу!!!» Ей сейчас было все равно, что творится вокруг нее, и ничто в целом мире, никакие силы не могли оторвать ее от Алексея Громова.

4

— Алеша! Что бы ни случилось, мы будем навсегда вместе!..

Сталина растерянно стояла возле аптеки и, прижав к груди грамоты и коробку конфет, смотрела на спешно удаляющегося Алексея. По улице к пристани бежали и бежали моряки. Вдруг Алексей на мгновение остановился, поднял руку в прощальном взмахе и заторопился дальше, теряясь в общем потоке… Этот короткий прощальный взмах руки породил в ее душе теплоту надежды, а в ушах звучал его голос: «Стелла, береги себя! Береги! Вся наша жизнь еще впереди!»

Она повернулась и пошла по улице в город против заметно поредевшего потока торопливо спешащих к морю людей.

Чем ближе приближалась Сталина к своему дому, тем быстрее ускоряла шаги, а потом побежала. Там отец! Его она любила и гордилась им. И знала, что отец любит ее и гордится ее успехами. Он тоже военный моряк и, как все другие, должен быть на своем корабле! Тревожное чувство не проходило. Скорее, скорее! Она бежала по улице, не чувствуя ног, словно кто-то незримо подталкивал ее в спину. Скорее, скорее! И обжигающая мысль пронизывала насквозь. Успеет ли она? Нет, не успела.

Не увидела его прощального взгляда с ободряющей доброй улыбкою. Не услышала голоса, бодрого, командирски уверенного, чуть хрипловатого, родного и до боли знакомого с детства.

Опоздала. Не добежала каких-то полсотни метров. Увидела издалека, как от дома тяжело отъехал знакомый ей флотский крытый автобус, переполненный моряками, и стал быстро набирать скорость. Почему-то вспомнила, как на этом автобусе шумными компаниями выезжали на экскурсии, на веселые загородные гулянья…

Сталина, запыхавшись от быстрой ходьбы и бега, остановилась и, отступив к тротуару, пропустила кативший по улице флотский автобус. Сердце толчками колотило в ребра. Отец там! Отец в автобусе! Она его не увидела, не попрощалась…

Она застыла, как бы окаменела на месте. Только стояла и растерянно провожала взглядом переполненный моряками автобус, уезжавший в глубину опустевшей, мощенной булыжным камнем, знакомой с детства улицы…

5

Как же она себя корила, как нещадно ругала! За свою оплошность, за нерешительность. Если б только знала все наперед, если бы кто-нибудь в тот момент подсказал ей, надоумил, то Сталина выбежала бы на середину улицы, остановила бы, задержала автобус. Хоть на минуту, хоть на секунду… Только б увидеть отца, взглянуть на него в последний раз, попрощаться.

Ведь теперь его, отца, доброго и строгого, она никогда больше не увидит. Никогда!

Произошло непоправимое и невосполнимое.

На пятый день войны крейсера «Москва» не стало. Боевой корабль ушел на дно Черного моря, затонул вместе со всем экипажем.

Случилось это на рассвете в четверг 26 июня 1941 года.

Отряд боевых кораблей Черноморского флота в составе крейсера «Москва», эсминцев-лидеров «Ташкент» и «Харьков» совершил первый дерзкий рейд на главную базу румынского флота в Констанце, которая была укреплена сильной береговой артиллерией. В Констанце базировались, кроме боевых кораблей, и бригады немецких подводных лодок, а на аэродроме — эскадрилья фашистской авиации, совершивших налёт на Севастополь.

Это был ответный удар.

Корабли подошли нежданно и незаметно для противника. Наземная и воздушные разведки просто «зевнули». Громовые залпы батарей главных калибров вершили возмездие. Немцы и румыны были ошарашены дерзостью и смелостью кораблей Черноморского флота, которые внезапно появились на рассвете и почти в упор стали расстреливать оборонительные рубежи, вокзал, железнодорожные пути, на которых скопились эшелоны с горючим, боевой техникой и боеприпасами, уничтожая своим огнем крупные склады, объемные резервуары нефтехранилища… Констанцу заволокло дымом, сквозь который молниями вспыхивали разрывы снарядов….

Опомнившись, немцы срочно подняли в воздух авиацию.

Самолеты стали бомбить и расстреливать наши корабли, которые появились у румынских берегов без должного воздушного прикрытия. Это были первые дни войны, и у командования флотом еще не было боевого опыта в проведении подобных операций. Завязался жестокий бой корабельной зенитной артиллерии с самолетами врага. Открыла запоздалый огонь из тяжелых орудий немецкая береговая оборона…

Крейсер «Москва», возглавлявший отряд кораблей, уже стал отходить с огневой позиции, когда под ним сработала донная магнитная мина. Мощный взрыв разворотил днище. Крейсер потерял ход и тут же попал под обстрел тяжелой, 280-мм артиллерии немецкой береговой обороны…

Крейсер, получив крупные пробоины, стал быстро погружаться в морские воды. Все это видели моряки с «Ташкента» и «Харькова». Лидер «Ташкент», круто изменив движение, устремился на помощь, чтобы забрать хотя бы команду с крейсера. Но поступил приказ командира «Москвы» капитана 1 ранга Тухова: «К нам не приближаться! Береговая артиллерия уже пристрелялась! Уходите к своим берегам!»

С каждой минутой положение корабля ухудшалось. Спасти крейсер и членов его экипажа было невозможно. Вздумай командиры эсминцев застопорить ход, и их корабли неминуемо попадут под прямой огонь орудий береговой обороны и атаки самолетов. К тому же оба корабля, ведя неравный поединок с самолетами, уже получили солидные повреждения.

Экипаж крейсера «Москва» держался героически. До последних минут орудийные расчеты вели непрерывный огонь. Пушки главного калибра посылали снаряд за снарядом по фортам береговой обороне, давая возможность эсминцам выскользнуть из губительной полосы обстрела. Зенитные расчеты непрерывно отражали одну воздушную атаку за другой…

Никто из боевого экипажа корабля даже и не помышлял о спасении, никто не желал сдаваться на милость врагов, попасть в плен. Сквозь непрерывный грохот пальбы и взрывов над крейсером, над волнами моря неслась прощальная песня, подхваченная сотнями голосов. Гимн мужеству и стойкости. Находившиеся на своем посту, в отсеках, в башнях, раненые и обожженные, кто в полный голос, кто сухим гортанным хрипом, кто, лишь шевеля запекшимися от крови губами, они пели главную песню своей жизни, гордую песню русских моряков:

Врагу не сдается наш гордый «Варяг», Пощады никто не желает!

Крейсер тонул, вода заливала палубу, а артиллеристы продолжали вести огонь по вражеской базе, по береговой обороне…

Вода по колено, а они не отходили от орудий и стреляли…

Вода по пояс, а они стреляли!

По грудь захлестывали волны, а они стреляли!..

Носовая часть крейсера уже скрылась в волнах моря, захлебнулись раскаленные бортовые орудия, а корма, тоже залитая водой, каким-то чудом еще оставалась на плаву, и даже в эти последние мгновения зенитное орудие на юте продолжало торопливо выбрасывать из ствола сгустки огня навстречу пикирующему самолету…

А на мачте реял посеченный осколками, понятный морякам всего мира, гордый флаг-символ: «Погибаю, но не сдаюсь!»

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Алексей стоял у раскрытого окна своей палаты. День выдался теплый, солнечный. Пушистые белые облака медленно двигались по голубому небу. Легкий ветерок доносил влажное дыхание близкого моря, которое смешивалось с запахами осенних цветов и трав, пожухлых листьев, и воздух становился густым и бодрящим. Дышалось легко и приятно. Громов невольно в который раз отмечал про себя, что осень на Кавказе похожа на крымскую, но не на севастопольскую, а, скорее, на феодосийскую, более мягкую и сухую.

Он только что вернулся из перевязочной. Гипс сняли неделю назад, а сегодня Алексей освободился и от бинтов. Его лечащий врач Арнольд Борисович, после дотошного осмотра, остался доволен.

— Завершаем капитальный ремонт, товарищ боксер, без замены агрегатов, — пошутил он и, взглянув на улыбающегося Алексея, уже серьезным тоном сказал: — Вот сейчас начинается самое главное, что в танковых войсках называется обкатка ходовой части.

— А у моряков обмывка? — в тон ему с намеком вставил Громов.

— Ни-ни! Ни в коем разе! — Врач строго покачал указательным пальцем перед его носом. — У моряков это называется по-другому, молодой человек. Совсем по-другому! Это называется спуск корабля на воду. Он, этот корабль, вроде бы уже построен, но не до конца. Так?

— Так, Арнольд Борисович, — поддакнул Алексей и, с улыбкою, добавил. — При спуске корабля и начинается обмывка. Первоначально разбивается о борт бутылка шампанского…

— Шампанское будет, но не сейчас и за ваш счет, — сказал врач. — Сначала надо пройти, как говорят моряки, ходовые испытания. Понятно? Именно, ходовые испытания всего вашего организма с ограниченными физическими нагрузками.

— Это принимается и без возражений со всем нашим удовольствием!

— Но без всякой самодеятельности, молодой человек!

— Однако с постепенным увеличением…

— С постепенным увеличением пока ограниченных физических нагрузок, — уточнил врач и напоследок добавил: — Нечего вам больше тут пребывать и дышать госпитальным воздухом. Я уже согласовал этот вопрос по инстанции и завтра загляните в канцелярию. Получите путевку.

— Какую путевку? — удивился Громов.

— Обыкновенную. Путевку в профилакторий, — сказал врач будничным тоном, словно речь шла о чем-то обычном. — Он в курортной Кабардинке, что под Геленджиком, тут недалеко от Новороссийска. Знаменитый санаторий «Жемчужина моря», всесоюзная здравница! Теперь там госпиталь восстановительного профиля. Полный комфорт и, кстати, имеется спортивный зал.

Новость была неожиданной и приятной.

Громов никогда не отдыхал в санаториях, хотя и жил в курортном Крыме, где много разных санаториев понастроено. Только видел, как отдыхали другие, приезжие люди, довольные и счастливые. Разнаряженные, у них и будни, как праздники. Курортники казались людьми совсем другого сорта, особенными.

Пляжи у санаториев свои, отгороженные от простых городских, ухоженные, с большими зонтиками от солнца, а для загорания, как деревянные кровати, рядами располагались лежаки, чтобы на песке не валяться голым телом. После купания в море, санаторники гуляют по парку, бродят беззаботно по аллеям среди цветов, по сигналу идут к красивому зданию, где столовая, где всегда вкусно пахнет и играет приятная музыка, — на завтрак, на обед, на ужин… Не жизнь, а малина! Местные крымчане в тех санаториях не отдыхали, а лишь работали на разных простых должностях.

Громов смотрел в окно на окружающий мир, освещенный осенним солнцем, и ощущал свою причастность и свою нужность ему. Алексей уже снова готовился сражаться до победы, затаенные, сдавленные ранением способности рвались теперь наружу — так поднимаются растения, с которых сняли каменные плиты и открыли им дорогу к свету. Он чувствовал себя свободно и хорошо.

Завтра Алексей поедет в санаторий, чтобы там накапливать силы для новых боев с немцами. А что с ними предстоит воевать долго и трудно, он уже теперь понимал и готовился к этому со всей серьезностью.

Насчет одежды он не беспокоился, поскольку знал, что тем служивым, кто из госпиталя выписывался, выдавалась положенная по званию морская форма, правда не парадная, а обычная повседневная, но новая. Его парадная одежда находилась на крейсере «Червона Украина», и он полагал, что пребывает она там в целости и сохранности.

И еще он думал о Стелле, о своей Сталине Каранель. В тот роковой день, когда Алексея ранили, виделись они мельком. Всего несколько коротких минут до внезапного обвала артиллерийского налета, яростной бомбежки и танковой атаки… Он так и запомнил Стеллу за спаренным зенитным пулеметом. И еще ее глаза. Они имели какое-то особое, строго отрешенное выражение, какое бывает лишь во взгляде моряка, много пережившего в плавании на море. Такое выражение означало понимание жизни, обретенное через испытания, когда дыхание близкой смерти уже касалось сердца. И в этой строгой отрешенности сквозила уверенность в правильности выбора и вера в окончательное победное торжество.

Как они там, под Балаклавой, держатся? Бригада отчаянных моряков и морских пограничников осталась под стенами древней Генуэзской крепости. Их прикрывает сверху от налетов авиации подразделение зенитчиков, среди которых и пулеметчица Сталина. Что с ней? Героическая гибель отца и всего экипажа крейсера круто изменила планы девушки. Она добилась, чтобы попасть на курсы пулеметчиков…

Громов думал о ней постоянно и знал, сердцем своим верил, что Стелла тоже не забыла его в пекле войны. Но у нее на сердце каменная печаль и горечь утраты, которые пустили корни глубоко в душу, и Алексей переживал, что не может сейчас находиться рядом, чтобы поддержать и ободрить, утешить девушку ласковым словом, полным любви и надежды. Война их развела, но не разлучила, потому что была не в силах порвать духовные нити сердечной привязанности. Но отсутствие вестей с участка обороны под Балаклавой постоянно тревожило Громова и вызывало беспокойство за Сталину.

И эти два чувства — беспокойство за Стеллу и радость выздоровления — сплелись в сердце Алексея в одно, породив единственное желание: поскорее возвратиться в боевой строй, чтобы воевать рядом с ней или хотя бы поблизости. Он верил, что так будет лучше и надежнее.

За окном росло большое ореховое дерево, уже много пожившее на земле, но еще полное силы. Крепкие ветки с сизоватым отливом гладкой коры уверенно тянулись к солнцу, на них с веселым чириканьем резвились воробьи и сновали несколько молчаливых ворон, а среди продолговатых мясистых листьев, отливающих зеленым глянцем, то там, то здесь просматривались уже созревшие плоды, похожие размером на куриные яйца, только буро-зеленого цвета.

Алексей вспомнил, как они, мальчишками, карабкались за такими плодами, как легко снимали, разламывали верхнюю их «рубашку», извлекая орехи, и как потом долго и нудно отмывали пальцы и ладони, незаметно ставшие темно-коричневыми — намного темнее, чем добытые орехи.

— Гляди, ворона! — сказал удивленно Чайка, который тоже подошел к окну. — Во дает!

— Что? — спросил Алексей, увлеченный своими мыслями.

— Да ворона, говорю. Ну, хитрюга, что выдумала!

— Где?

— Гляди повыше!

— Ну, вижу ворону и не одну, — сказал Алексей. — Ничего особенного, ворона — она и есть ворона.

— Да ты выше смотри! Которая над макушкою дерева. Вон она взлетела!

— Ну и что?

— А ты в клюв ее, в пасть птичью погляди! Что тащит! — Чайка рукой показывал на ворону, уже взлетевшую над деревом. — Усек?

— Орех! — с удивлением произнес Громов.

— Так о чем я тебе толкую! — сказал Чайка и спросил: — Ты видал, чтобы вороны орехи таскали?

— Нет, никогда не видал, — признался Алексей.

— И я тоже никогда. А эти таскают! Вот чудно как! — сказал Чайка и вслух подумал: — Они ж орех тот расклевать не могут, это факт!

— Да, силенок на это дело в клюве у вороны маловато, — согласился с ним Алексей, продолжая наблюдать за птицами. — Ни разгрызть, ни проклевать скорлупу не сможет.

— Факт, что не сможет. А зачем тогда им орехи?

На кой хрен?

— Вроде никакой пользы…

— Вот и я так же думаю. А ведь тащит!

— Тащит, — подтвердил Алексей.

— Одурела она, что ли? — насмешливо сказал Чайка.

Но вороны оказались далеко не такие уж глупые. Первая птица, взлетев повыше, раскрыла клюв, которым как щипцами держала орех, и отпустила его. Орех камнем полетел на землю. То же сделала и ее товарка.

— Ну, дают! — рассмеялся Чайка. — Фокус-мокус!

— Прямо цирк настоящий, — поддержал его Алексей и посмотрел вниз, на землю, куда упали орехи.

Оказывается, вороны отнюдь не забавлялись. Они все рассчитали точно, как летчики при бомбометании. Орехи падали на каменные плитки тротуара и сразу раскалывались на две половинки.

Этого только и дожидались черно-серые птицы. Они дружно кинулись к расколотым орехам и, нетерпеливо толкаясь, стали выклевывать из них ядра.

Вокруг ворон с громким чириканьем носились воробьи, дожидаясь своей очереди, чтобы выклевать своими остренькими клювиками остатки ореха.