Синий

– И зарабатывают эти спортсмены жалкие копейки, – припечатала мама. – А бухгалтеры – еще меньше.

«Ага, – вздохнула про себя Лена, – рассказать бы тебе про Машу Шарапову, с ее двадцатью миллионами долларов в год… Или про зарплату главного бухгалтера, скажем, в банке».

Но рассказывать, конечно, не стала. Вместо этого – заявила:

– Вообще-то, воспитывать меня поздно. Я уже все решила и прошла отбор в «Спартаке». Одна молодая тренерша меня к себе в группу взяла. Рауза Исланова зовут.

«Если уж таких детей, Марата и Динару Сафиных, вырастила, значит, и меня чему-то научит».

– И еще: переведите меня из музыкалки в английскую спецшколу, – пользуясь тем, что родители ошарашены, попросила Елена, – а то без иностранного языка скоро будет совсем никак. А я хочу быть во всеоружии.

– В чем ты хочешь быть? – изумленно переспросила мама.

– Во всеоружии, – повторила девочка. – А что, красивое слово. Я его вчера по телевизору слышала в программе «Время».

– Но как же, Леночка, музыка? Тебе не жаль ее бросать? – тихо спросил папа. – Я так хотел, чтобы ты всю жизнь играла…

«Знал бы ты, во что эти игрушки в итоге выльются» – Лена вспомнила постылую концертмейстерскую работу, и ее передернуло. А отца она заверила:

– Я все равно, пап, буду играть. Но только не для «Гран-при». А для себя. И еще – на великосветских приемах.

– Где? – опешила мама.

«На балах. В Дворянском собрании. Их через десять лет восстановят», – быстро подумала Лена. А вслух устало сказала:

– Да ладно, мам… Это я просто так ляпнула. Не бери в голову.

* * *

…И опять миновало пятнадцать лет.

Но, боже, как они отличались от ее прежней жизни – с ее бесплодными метаниями за «Гран-при», несчастной любовью, разочарованиями, бедностью и тоской… Нет, новая Лена жила совсем по-другому.

Теннисной звезды из нее, правда, не получилось. Тренерша, умница, иллюзиями и «завтраками» свою ученицу не кормила, сказала уже через пару лет занятий: попасть в мировую элиту теннисистке Сальниковой, похоже, не светит. Да Лена и сама, как ни напрягала память, никак не могла вспомнить, чтоб в рейтингах или газетах «из будущего» фигурировала девушка с ее фамилией. Ну и зачем тогда против судьбы переть? Так что школу высшего спортивного мастерства, с изнурительными тренировками до рвоты и обмороков, она покинула, но теннис бросать не стала. Перешла на необременительные занятия два раза в неделю – пригодится, когда она в элиту бизнеса выберется. В бизнесе-то все, и президент, и мэр, по корту бегают, ну, а она, Лена, составит им достойную компанию. И на корте, и на поле, так сказать, олигархических действий.

Ну, и помимо тенниса, Лена, с «недетским упорством», как говорила мама (эх, если бы она знала, насколько не детское!), взялась готовиться в бизнесменши мирового уровня. Иностранные языки. Математика. «Оттудошняя» литература по экономике – как же сложно было ее доставать, но дело того стоило. Нужные знакомства – ведь очень полезно, если подружишься с будущим олигархом еще в детстве!

Но только Лена в отличие от прочих девушек, погрязших в мечтах о миллионере, в яблочко стреляла с гарантией. Пошевелила мозгой, вспомнила несколько громких (для 2005 года) фамилий из числа владельцев банков и фирм-корпораций-холдингов – и взялась их искать (служба «09» в девяностые годы работала исправно).

С кем-то не повезло: олигарх Б., как оказалось, в это время сидел в тюрьме, а олигарх У. возглавлял преступную группировку, и с ним хрупкая школьница Сальникова решила не связываться. А вот с будущими воротилами бизнеса П. (десятый класс обычной московской школы) и Х. (первый курс мехмата МГУ) хорошенькой Леночке удалось познакомиться без труда. Да какой там без труда – потенциальные олигархи (оба какие-то неприкаянные, с непромытыми волосами и дичинкой во взорах) просто счастливы были, что красивая, стильная, образованная и веселая девушка обратила на них свое внимание.

«И обоих можно абсолютно без проблем совсем молодыми женить, – поняла Леночка. – Как бы только не просчитаться. Как бы вспомнить, кто из них в 2005 году будет побогаче и повлиятельней?!»

А вот еще одного потенциального жениха, звезду классической музыки и бывшего одноклассника Женьку Котикова, Лена забраковала. Он, конечно, жутко талантливый. И в свое время весь мир покорит, но оно ей нужно? Терпеть бесконечные «гениальные» заморочки… Терзать уши его бесконечными домашними репетициями. А зарабатывать он станет – не больше миллиона в год. Разве ж для нее, человека, который знает, что будет, это деньги?

Лена уже сейчас, в школе, проворачивала неплохие сделки.

Когда знаешь обо всех грядущих дефолтах и перипетиях банковских курсов, крутануться в нужном направлении – раз плюнуть. А оборотные средства Лена сначала из родительской заначки стибрила да у богатых одноклассников заняла, ну, а очень скоро начала играть на свои. И, соответственно, одевалась по последней европейской моде, а вовсе не так, как ее совсем обедневшие родители в старших классах школы уродовали…

Папа, видя свою дочь такой меркантильной и вечно погруженной в скучные расчеты экономических схем, откровенно страдал. Упрекал, что она совсем забросила музыку. Не бывает на классических концертах. И измеряет добро деньгами. Зато мама финансовыми и прочими успехами дочери откровенно гордилась. И повторяла: «Да уж, рожала я тебя не такой. Пока маленькая, была лопушок лопушком, а потом вдруг как подменили!»

Ну, а Лена в благодарность наставляла родительницу, что корректировать близорукость в клинике Федорова и улучшать грудь с помощью силикона – это полная глупость: «Увидишь, как через десять лет тебе это аукнется. Для здоровья куда полезней ходить в фитнес-клуб (в Москве пока что имелся один-единственный) и сидеть на «кремлевской» безуглеводной диете…

Лена и сама, что называется, с младых ногтей теперь питалась и вкусно, и современно. Одной из первых в Москве начала посещать ресторанчик японской кухни. И всем пропагандировала суши-сасими. Ходила в тоже совсем тогда непопулярное вегетерианское кафе. И, конечно, однажды заглянула в ресторан семейной кухни «Аист». В тот самый, где она когда-то, в прошлой жизни, познакомилась с подлецом Вадимом.

И именно в тот день, когда Вадим подошел к ней с дурацким вопросом: «Любишь рукколу?» – она действительно встретила его снова, уже второй раз в жизни. И ужаснулась: от этого человека, плохо пробритого, с похотливым взглядом, слюнявыми губами, она когда-то была без ума?! Подарила ему себя, мечтала о семье, родила сына?!

«Только подойди ко мне со своим идиотским вопросом про рукколу – я тебя так отбрею!»

Но Вадим лишь тоскливо и завистливо посмотрел на счастливую, самоуверенную, хорошо одетую девчонку и обратиться к ней так и не решился. Понял, видно, что ничего не светит. А изрыгать проклятия ему в спину Лена сочла ниже своего достоинства. Только грустно подумала: «Как жаль тех, других, девчонок, которые не знают о том, что будет. И которых обманет этот подонок Вадим… И насколько все-таки легче, когда в новой жизни можно исправить ошибки из жизни прошлой…»

…Лена Сальникова с честью использовала подаренные ей судьбой пятнадцать лишних лет. И в «новое» двадцатитрехлетие, в тот самый день, когда «старая» Леночка, утомленная скучной концертмейстерской работой и тяжкой жизнью одинокой матери, рыдала под консерваторской лестницей, вошла одной из первых московских светских дам. Владелицей входящего в топ-сто банка. Женой преуспевающего бизнесмена. И просто красивой, ухоженной, с тонким вкусом и острым умом женщиной.

* * *

Отмечать ее двадцать третий день рождения они с мужем решили так. Сначала – визит в Большой, где у них своя ложа. После спектакля – небольшой, на сорок человек, банкет в «Метрополе». А на два часа ночи муж велел заказать «коридор» для своего самолета, чтобы к полудню следующего уже оказаться на Мальдивах.

Так что Лена готовилась к празднику особенно тщательно – нужно к этому дню и выглядеть ухоженной, в меру пустоголовой, как полагается при олигархах, красоткой. И на работе, в банке, все «хвосты» подчистить, чтоб бестолковые замы ее во время праздника по мобильнику не дергали в тот момент, когда она со столичным мэром (тоже обещал присутствовать на банкете) будет на брудершафт пить.

…В плане подарков муж (а что еще взять с мальчика из недавно совсем бедной семьи?) оказался неоригинальным – бриллиантовое колье, «как у Анны Австрийской, помнишь, в детстве такая книжка про мушкетеров была?». И в тон серьги с длинными грушевидными подвесками. Такими огромными, что, не будь супруг несомненным, безбашенно богатым олигархом, их бы все за наглую бижутерию принимали. В общем, несомненно дорого, но очень безвкусно. Хорошо хоть Лена, предвидя мужнины дары, запланировала на этот вечер очень скромное черное платье (разумеется, Нина Риччи) и высокую, под девятнадцатый век, прическу с собранными на затылке локонами (Саша Тодчук обещал приехать прямо домой). Под такую «обложку» и наглые бриллианты сели неплохо, так что смотрелась Лена, после всех предварительных СПА, массажей и тщательного мэйк-апа, без ложной скромности, ослепительно. Муж, как увидел ее при полном параде, аж жмуриться начал. Будто помоечный кот на корма премиум-класса. И губы облизывал – будь она безголосой и бесправной моделькой, точно бы, наплевав на всю тщательно налаженную красоту, завалил бы на первом попавшемся диване. Но Лена, законная жена, предупредила: «Платье, извини, – шелк. Очень мнучий. Так что терпи до Мальдив».

– До самолета, – поправил муж.

– Ах, ну да, – скривилась Леночка. Ох уж ей этот секс в мужнином самолете! С любопытными стюардессами, притаившимися под дверью хозяйской спальни.

– А бриллианты тебе идут, – похвалил супруг.

– Я стараюсь, – скромно потупилась Леночка. И небрежно чмокнула мужа в щеку: – Спасибо тебе. Ты у меня самый лучший!

Ожидала, что тот просияет – обычно-то старалась, чтобы не избаловался, особо не перехваливать, – однако глаза у супруга остались грустными. Он буркнул:

– Всегда пожалуйста. – И сообщил: – Лимузин уже у подъезда. Пошли?

Будь Лена глупой, традиционной для олигархов спутницей, идти бы не поспешила. Подождала бы, пока все соседи налюбуются перегородившей двор безразмерно длинной машиной, взятой в аренду у самого Филиппа Киркорова. Но только в ее-то «реальные тридцать восемь» (двадцать три официальных плюс пятнадцать подаренных судьбой) лет так дешево понтоваться уже несолидно. И она подала мужу руку:

– Конечно, пошли.

А пока спускались по мраморным ступеням в холл, спросила:

– Ты сегодня грустный. У тебя неприятности?

– Типа того, – скривился муж. – Да ладно, у тебя ж праздник. Не бери в голову. Прорвемся.

– Что на этот раз? – вздохнула Лена.

Вот, блин, еще не хватало! В прошлом году, когда супруг схлестнулся с каким-то чиновником из-за нефтеперерабатывающей компании и собственной сети заправок, ей пришлось в целях безопасности аж три месяца в Швейцарии проторчать. Умирая со скуки в мужнином укрепленном, будто Ла-Рошель, особняке и звоня на работу, в банк, только по особому телефону – с абсолютной невозможностью определения номера.

– Да все, Ленка, будет тип-топчик. Очередной наезд. Не бзди. На крайняк «маски-шоу» опять устроят, – поморщился супруг.

Лена нахмурилась – как бы его отучить от идиотских, собранных в голодном детстве словечек?

Но продумать воспитательную стратегию не успела.

Они уже спустились во двор, и Лена, хоть уже и искушенная богатством, замерла от восторга, увидев огромный розовый лимузин, а на заднем сиденье – россыпь роскошных кремовых роз.

Леночка благодарно обернулась к супругу – и вдруг увидела, как его лицо меняется, стремительно сереет, в глазах полыхает безнадежность. Он резко подтягивает ее к себе, хочет, кажется, что-то сказать, и в этот миг тихий вечер в старом московском центре разрывает безжалостный стрекот выстрелов.

Алая кровь на парадном «Бриони»… Прощальная поволока во взгляде… И только в этот момент Лена успевает увидеть не убегающую спину очередного мужниного врага, а направленный прямо ей в лицо пистолетный ствол.

– Нет! – кричит она.

И, будто замедленная съемка в слезливом кино, из пистолетного дула вырывается снопик пламени… И что-то черное, стремительное, страшное летит ей в грудь.

– Пожалуйста, нет! – одними губами повторяет она.

Неужели все было зря? И ее новая, так тщательно выстроенная жизнь оборвется в день рождения, одним мигом, нелепо, навсегда, из-за очередных мужниных бензозаправок?!

В этот момент пуля, в первую долю секунду совсем небольная, прошила ей грудь. Лена задохнулась, упала на колени, в последний раз взглянула на уже бездыханное тело мужа и такой теперь бесполезный розовый лимузин… А потом перед глазами завертелась пестрая кинолента почему-то из прежней, давно похороненной жизни: занятия по специальности в музыкалке… требовательные поцелуи Вадима… жалобный крик новорожденного сына… постылая концертмейстерская служба за жалкую зарплату… И все померкло. Свет перед глазами погас. И даже яростные блики чистых, словно ее последние слезы, бриллиантов не могли пробиться сквозь непроглядную тьму.

* * *

Первым сквозь вату небытия пробрался запах. Пыль, изъеденные сыростью полы, мышиный помет. «Значит, так, совсем по-земному, и пахнет в аду?»

Потом в черную пелену вокруг ворвались звуки. Отдаленное поскрипывание половиц. Шорох шин по мокрому асфальту. И совсем уж непонятно откуда взявшиеся аккорды плохо настроенного пианино. «Бах. Фантазия до минор», – мелькнуло смутное, очень давнее воспоминание.

А затем дальние, смикшированные расстоянием звуки прорезал телефонный звонок. Наглый, требовательный и тоже очень знакомый. И Лена вдруг поняла – она вполне может открыть глаза. И дотянуться до сумки. И достать из нее мобильник. И нажать на кнопку приема…

– Мамочка! – Раздался в трубке такой знакомый и испуганный голосок.

– Ми-ша!.. – Одними губами выговорила Лена.

Сын. Забытый в прошлой жизни семилетний Мишенька. Одинокий. Несчастный. Робкий.

– Мамочка! – повторил в трубке детский голос. – Когда ты придешь домой? Я так по тебе скучаю!

Ленино горло стиснуло спазмом. Глаза застлали слезы. А вместо Мишенького в трубке уже звучал недовольный мамин голос:

– Сколько можно где-то шляться? Девять часов! Хлеба в доме ни крошки. А твой сын опять все обои в коридоре изрисовал. Буквы он, видите ли, изучает!

– Ты имеешь в виду – обои изрисовал твой внук? – вырвалось у Елены.

– Что-о? – опешила мама.

– Твой внук испортил обои? – отрезала дочь. – Так и что же? Он ребенок, ему положено. А за хлебом можешь и сама выйти. Заодно и с ребенком прогуляешься… В общем, жди. Буду через час. И не забудь, кстати, меня с днем рождения поздравить.

Она выключила телефон. Еще раз удивленно огляделась по сторонам. Нет. Никакой ошибки. Все тот же подлестничный закуток. Вечерняя консерваторская почти-тишина. И она, Лена, – опять двадцатитрехлетняя, бедная, одинокая, задерганная концертмейстерша… С незадавшейся жизнью и малолетним ребенком на руках.

Так что же – ей опять браться рыдать? Проклинать судьбу? Опять рваться в блестящую жизнь? Но ведь она уже была богатой и беспроблемной – и как все кончилось? Пулей в сердце…

Лена легко вскочила на ноги. Одинокая? Бедная? Всеми презираемая? Ничего подобного! У нее есть замечательный сын. И родители – пусть придиры, но все равно такие родные! И профессия. И внешность. И ум.

А бриллианты? Да, бриллиантов нет. Они остались в прошлой жизни. Ну и пусть – зато как вспоминать-то приятно!

«Правда, «Гран-при» ни в этой жизни, ни в той я так и не взяла, – усмешливо подумала Лена, выбираясь из своего закутка. – Но, в конце концов, и что? Мне ведь всего двадцать три. Еще успею».

Елена Логунова

Гений мужской красоты

– Это что за красная бурда? – мимоходом заглянув в мою плошку, с подозрением спросил Денис.

Не хотелось признавать, но с определением цвета он не промахнулся – краска, призванная придать моим волосам стойкий цвет «сияющего золотого апельсина», была именно красно-бурой. Меня это беспокоило. Я никогда не видела в природе сияющих золотых апельсинов, но подозревала, что такой неаппетитный колер они могут иметь лишь на стадии глубокого гниения. Очень хотелось надеяться, что мои волосы после окрашивания будут выглядеть как-то иначе, однако переживать по этому поводу было уже поздно: я успела намазать красной бурдой половину головы.

– Пока, Инночка! Увидимся вечером! – Пошевелив носом, любимый раздумал одаривать меня прощальным поцелуем и поспешно открыл дверь.

Я не стала заранее терзать себя вопросом, узнает ли он меня, когда увидит в следующий раз, и ответила коротко:

– До свидания!

– Здра-авствуйте! – словно в насмешку, в один голос пропели мужчина и женщина, притаившиеся за дверью на лестничной площадке.

– Инночка, к тебе пришли! – даже не притормозив, крикнул Денис, по пути к лифту успевший заметить в руках незваных гостей журналы и книжки.

Точно, периодическая печать во всех ее проявлениях – это по моей части. В нашем рекламном агентстве я отвечаю как раз за работу со СМИ. Однако по субботам я не работаю!

– Что вам нужно? – неприязненно спросила я парочку с журналами.

– Мы пришли поведать вам о том, какой мэр угоден господу нашему! – елейным голосом сказала невзрачная, как застиранный мешок, тетка в убогом наряде смиренной странницы по святым местам.

Это было весьма неожиданное заявление. Не скажу, что я совсем уж не думала о господе нашем и о нашем же мэре, однако я никогда не объединяла их в комплект.

– Оригинальный ход предвыборной кампании! – заметила я, покачав наполовину покрашенной головой.

Тут капля красной бурды звучно ляпнулась на линолеум, и я вспомнила, что нахожусь в процессе, который не стоит прерывать даже ради душеспасительной беседы. Надо было продолжать золотить и апельсинить свой волосяной покров.

– Извините, мне некогда! – сказала я и решительно закрыла дверь.

– Нехристи! – негодующе выкрикнула невзрачная тетка, вмиг утратив кротость и благостное смирение.

– Барклай, голос! – позвала я.

Бассет, дрыхнувший в теплом углу под батареей, поднял башку и с готовностью разразился оглушительным басовитым лаем. За дверью послышались испуганные возгласы, дробный топот, шлепки и шорохи разлетевшихся печатных изданий.

– Спасибо, милый! – с признательностью сказала я собаке. – С меня мороженое!

Барклай обожает мороженое, и непременно двадцатипроцентной жирности. За пломбир в вафельном стаканчике он спляшет на брюхе, а за шоколадное эскимо еще и споет.

– М-м-м, м-м-м! – просительно заскулил бассет, тщетно пытаясь выговорить сладкое слово «мороженое».

– Через час, ладно? – попросила я, взглянув на часы, чтобы заметить время начала фиксации краски.