Возлюби ближнего!

— Поздравляю с благополучным исходом этой заварухи, — сказала она. — Вам повезло. Не вмешайся она в ту минуту, вы бы уже были в руках этого толстопузого охотника за дельфинами.

Не понимая, о чем она говорит, я попросил ее рассказать мне обо всем, что случилось, более связно и менее сухим языком.

Но надо знать скумбрию, чтобы понять: если уж она решила высказать переполнившие ее чувства, то остановить ее может только острый крючок опытного рыбака.

— Да вы знаете, что это за девчонка? — продолжала она свой монолог. — Да случись со мной что-нибудь подобное — я бы ради нее сама не знаю что бы сделала! Вот прикажи она мне прыгнуть на раскаленную сковородку, и я бы прыгнула. И поджарюсь даже без капельки масла. Вот на что я ради нее способна!

Высказав свой восторг, скумбрия перешла уже на более понятный и деловой тон.

— Ваш плавник уже смотрел доктор, — сообщила она, — и сказал, что пуля задела только кожу.

А на причале людей становилось все больше. Я, конечно, не понимал, о чем они так оживленно говорили, но обратил внимание, что больше всего горячились два человека. Известная мне аквалангистка и какой-то кругленький человек, похожий на объевшегося муксуна. Это и был тот самый человек, который стрелял в меня и накидывал сетку.

Ах, как мне хотелось понять, о чем сейчас так разгоряченно кричала моя аквалангистка этому кривоногому негодяю. После нескольких неудачных попыток ему все же удалось прорваться ко мне, и даже снова связать мои плавники. Но в эту секунду пошли в наступление друзья моей аквалангистки. В результате одной такой схватки толстобрюхий лежал на спине, связанный той самой длинной цепью, которой он намеревался связать меня.

— Ай какая девчонка, ай какая умница! — не унималась скумбрия. — Я уж не знаю, кто тут кем кому приходится, — закончила она свою речь, — но одно ясно, что, не будь этой самой аквалангистки, вам бы, голубчик, пришлось бы ничуть не лучше той акулы, которую, кстати сказать, еще даже не начали потрошить!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Я хочу научиться понимать людей. Проблема педагогических кадров на глубине двухсот тридцати метров. Лжеученый кашалот.

Ничто так не способствует расширению кругозора и получению новых знаний, как длительное путешествие.

Так говорили мой дед и отец, так повторяю вслед за ними и я, на чью долю выпало испробовать не только пресную влагу многих рек, но и крепко посоленную воду Черного моря.

К концу своего путешествия из Атлантики в Средиземное море я уже великолепно понимал хриплую скороговорку морских ежей и невнятный шепот медуз.

В спокойную, безветренную погоду, после хорошего завтрака меня чаще, чем прежде, тянуло к солнцу. А уж это, как знал я с детства, самый точный признак дельфиньего возмужания.

После схватки с акулой и знакомства с людьми прошло уже достаточно много времени, но чем дальше я уплывал от места поединка, тем чаще вспоминал об этом знаменательном дне.

Плавая в прибрежных водах, я почему-то ждал, что обязательно встречу свою знакомую аквалангистку.

С точки зрения дельфина, постоянное пребывание в воде — нормальное состояние каждого живого существа. «Так почему бы, — думал я тогда, — этой самой аквалангистке не быть сейчас где-то поблизости от меня?»

И я снова и снова возвращался в Атлантику. Осознав наконец всю бесполезность моих поисков, я решил побывать в Средиземном море, а уже оттуда двинуться проведать мать и отца.

Но и тут, минуя причудливые изгибы Дарданелл, я ловил себя на том, что продолжаю думать о своей аквалангистке.

Особенно мне запомнился ее голос — веселый и немного резковатый, как у беззаботных марокканских сардинок. И хотя доносились до меня голоса очень даже похожие, но, всмотревшись в лица их обладательниц, я сразу же убеждался, что это не она. И тут я в тысячный раз говорил самому себе, что, пока я не научусь понимать язык людей, до тех пор поиски мои обречены на неудачу.

В Средиземном море я расспрашивал всех мало-мальски осведомленных дельфинов, не знают ли они кого-нибудь, кто мог бы научить меня хотя бы немного понимать человеческую речь.

Почти все советовали мне обратиться к одному ученому кашалоту.

Этого кашалота я отыскал быстро. Посчитав меня за любопытствующего невежду, он долго плел всякую ерунду, не поинтересовавшись даже, зачем, собственно, я к нему приплыл. Я сразу понял, с кем имею дело. Этот кашалот, на поверку, оказался диким хвастуном и воображалой.

К ученым он себя причислял на том основании, что когда-то проглотил натощак плавучую культбазу вместе с библиотекой, в которой насчитывалось полторы тысячи книг.

Книги, по словам кашалота, были на редкость ценные и все очень аппетитные, в матерчатых вкусных переплетах.

На этом основании он объявил себя самым начитанным морским животным. Однако, судя по его разговору, проглоченная библиотека состояла сплошь из кулинарных книг. Я понял это сразу, как только он пустился в длинные рассуждения о пирогах с грибами и курином ризото в соусе а-ля миньер…

Я долго смеялся, вспоминая важность, с какой принял меня этот хвастун, и тут же поклялся никогда не обращаться за советом к кашалотам, если среди них объявится даже такой, который проглотил целое научно-исследовательское судно.

Впрочем, через каких-нибудь полгода случай снова свел меня с этим непревзойденным болтуном.

На этот раз к титулу «ученого» он прибавил звание «первого в море музыковеда».

— Вы знаете, что у меня в животе? — приставал он к безмозглым вьюнам.

Оробевшие вьюны, готовые по привычке пресмыкаться даже перед кильками, почтительно застывали на месте, услышав, что в животе его находится только что проглоченный духовой оркестр в полном составе, с пюпитрами и нотами самых популярных мелодий.

Опасаясь попасться на глаза этому «музыковеду», я круто повернул в противоположную сторону и, всплыв на поверхность, вдруг нос к носу столкнулся с моей давней знакомой уткой.

Да, да, это была та самая утка, которой когда-то, еще в дни моей ранней молодости, я оказал медицинскую помощь. Мы сразу узнали друг друга. С радостным криком утка бросилась мне на грудь. И задала такое множество вопросов, что потребовалась целая неделя, чтобы я смог дать ей более или менее обстоятельные ответы.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

в которой рассказывается о второй встрече с уткой и выясняется фамилия спасенной аквалангистки.

Есть у дельфинов старинная поговорка: чтобы найти того, о ком мечтаешь, — нужно встретить того, кого не ожидаешь. Мое нежданное свидание с уткой подтвердило правильность этой дельфиньей мудрости.

Сейчас я даже представить себе не могу, как бы сложилась моя дальнейшая жизнь, не повстречай я тогда утку. Только она смогла дать мне по-настоящему дельные советы.

В такой, казалось бы, совсем маленькой голове моя утка умудрялась вмещать неисчислимое количество самых разнообразных сведений.

По роду своей служебной деятельности — сбор информации обо всем, что происходит на суше, на море и в небесах, — она редко задерживалась на одном месте больше чем на полчаса и непрерывно находилась в движении. Я хорошо понимал свою пернатую подружку, потому что и сам не мыслил своего существования без длительных путешествий. Недаром дельфинов, как и диких уток, завистливые черепахи называют вечными бегунами!

Каково же было мое недоумение, когда я узнал, что люди называют всех умеющих летать уток — дичью, а их, лишенных интеллекта, ничего не видавших, кроме своего пруда, соплеменниц считают цивилизованной птицей.

В ответ на высказанное мною возмущение утка застенчиво улыбнулась, как это делала всегда, когда слышала похвалу, и, поблагодарив за сочувствие, сразу же перевела разговор на другую тему.

Я, понятно, не мог удержаться, чтобы не рассказать утке о своем первом сражении с акулой и о спасенной мною аквалангистке. Рассказ этот был выслушан с участливым вниманием, и за ним последовала уйма всяких расспросов, вопросов и требование повторить снова весь рассказ, не упуская при этом ни одной самой маленькой подробности.

— Ну что ж, — довольная полученными сведениями, сказала утка, — не хочу вас обнадеживать, но мне кажется, что я знаю этого человека. Если не ошибаюсь, то, судя по приметам, это известная молодая аквалангистка, победительница многих соревнований по подводному спорту — Лида Катушкина.

— Где же она сейчас? — нетерпеливо перебил я утку.

— Попробуем выяснить, — сказала утка. — Я черкну запрос моему начальству в «Главгусьсправку». Там всё знают.

Понимая мое нетерпение, утка достала из своего хвоста тонко зачиненное перо и что-то быстро начертила на широком листке водяной лилии. Свернув лист в тонкую трубочку, она крякнула три раза, и к ней тотчас же подлетела маленькая желтенькая птичка и, захватив клювом депешу, взвилась высоко в небо.

— Не думайте, что все так быстро, — предупредила утка. — Пока мой связной вернется со справкой — может пройти много времени. Гусь ведь тоже не сидит на одном месте. Чтобы все знать, надо везде побывать… А бедняге уже двести сорок третий год пошел… И лапы начинают побаливать, и крылья уже не те…

А я-то надеялся, что через какой-нибудь час или два — получу точный адрес Лиды Катушкиной!

По моей опечаленной физиономии утка сразу поняла, в чем дело.

— Только, пожалуйста, без этих ваших нервных дельфиньих штучек, — строго сказала она. — И кстати, нам совсем не обязательно скучать здесь и томиться в ожидании. Связной найдет нас в любой части света, а если так, то предлагаю не терять времени и отправиться в Индийский океан.

— В Индийский? — удивленно переспросил я.

— Да-да, именно в Индийский.

— Вы туда спешите по делу?

— Угадали, — засмеялась утка, — по делу. Только не по своему, а по вашему.

— Но у меня там, кажется, никаких дел нет, — уже совсем по-идиотски пролепетал я.

— Есть, — твердо сказала утка. — В Индийском океане вы сможете осуществить свое заветное желание. Там живет одна очень образованная гринда. Эта гринда, насколько мне известно, единственный представитель вашей дельфиньей породы, владеющий ста сорока языками, и всеми человеческими в том числе.

Сообщение утки привело меня в бурный восторг. От радости я начал прыгать, смеяться, кричать, а потом трижды перекувырнулся и быстро пошел ко дну. Там я наскоро проглотил несколько щук и вскоре всплыл почти у самого берега.

Утка тоже не теряла времени даром. Перед дальней дорогой она основательно почистила крылья, и, когда на небе появилась луна, мы уже были готовы в путь.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Почему дельфины любят путешествовать в одиночку. Поединок утки с акулой. За здоровье рыбаков!

В том, что утка плыла по воздуху, стараясь не терять из виду океан, а я передвигался обычным дельфиньим способом, подгоняемый сильным течением, — во всем этом было немало преимуществ. Слов нет, когда под боком у тебя приятный во всех отношениях спутник, путь кажется менее длинным и утомительным.

Но это хорошо в известных пределах. Даже самые близкие друзья должны время от времени разлучаться. По своему опыту я хорошо знаю, что когда странствуешь не один, то часто утомляешься не столько от самого передвижения, сколько от назойливых расспросов и бесконечной болтовни.

Другое дело, когда мы встречались с уткой на поверхности океана и, вдоволь наговорившись, снова расставались до следующей короткой встречи.

Все нам благоприятствовало в этом запомнившемся мне путешествии. Погода стояла удивительно ровная. За все время я не услышал ни одного тревожного ультразвука, никто не тонул, никому не грозила опасность. Только где-то у самого входа в Индийский океан две акулы пытались напасть на моторную лодку, в которой находились четверо нетрезвых рыбаков. Акулы попались на редкость наглые. Одну из них мне удалось вывести из строя только после двухчасовой схватки.

А со второй, наиболее сильной и отчаянной, борьба могла бы кончиться не в мою пользу. И тут на подмогу пришла утка.

Увидя, что акула уже готова броситься на меня, утка ударила ее клювом прямо в глаз. Застонав от боли, акула замертво повалилась на спину.

Погибла акула от разрыва сердца, но я-то думаю, что настоящей причиной было… ее удивление.

Да и как не удивиться! Огромный, сильный хищник — и вдруг смехотворно маленькая утка. От такого зрелища не только акула, даже кит окочурится!

Я попытался тут же выразить утке переполнявшие меня восторженные чувства, но она опять прервала меня.

— Ерунда, — сказала она, хмурясь. — Не вздумайте только об этом рассказывать. Все равно никто не поверит!

Так оно впоследствии и случилось. Когда однажды на обеде у знакомых тюленей я попытался поведать о храбром утином поступке, меня просто осмеяли.

— Опять утка! — держась за животы, закричали тюлени. — И до чего же вы, дельфины, любите рассказывать небылицы!

Возвращаясь к событиям того незабываемого дня, хочу еще сказать о судьбе рыбаков. Благополучно выбравшись на берег, они устроили бурное торжество по случаю своего спасения.

— А пьют они, — доложила мне слетавшая туда утка, — за наше с вами здоровье!

И тут я впервые пожалел, что не могу разделить с ними компанию и провозгласить тост за скорейшую гибель всех акул, которые подстерегают нас во многих морях и океанах.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Как легко прославиться глупой ящерице. Закон взаимного несъедания.

В долгом нашем пути мы коротали время, угощая друг друга анекдотами из подводной жизни. А героиней этих веселых историй почти всегда оказывалась морская ящерица, самое глупое и вместе с тем самое безвредное и бесполезное существо.

Все, от крокодила до кильки, знали морскую ящерицу и тем не менее относились к ней вполне доброжелательно. Ни в одном мало-мальски значительном водоеме у нее не было врагов. И понятно, почему. В подводном мире дураков хотя и не уважают, но и не обижают. Кое-где без них просто не мыслят нормальной жизни. Известен случай, когда энский водоем всячески старался переманить морскую ящерицу из другого океана, обещая бесперебойное снабжение самыми высококалорийными водорослями и высшими сортами морской капусты.

Не знаю по какой причине, но ни одно живое существо, обитающее под водой, даже в нетрезвом виде (здесь, как будет понятно позже, я имею в виду не только трезвость ума), никто не покушался на жизнь морской ящерицы. Уж на что вечно голодные, неразборчивые акулы и барракуды, даже они, увидя морскую ящерицу, брезгливо поводили носами и давали обратный ход. Что же касается самих морских ящериц, то они свято блюли законы вегетарианства, питались исключительно водорослями, не соблазняясь, даже в зрелые годы, рыбными блюдами.

В данном случае — как говорил мне прапрапрадед — действовал закон взаимного несъедания, а это и есть, пожалуй, самая прочная основа если не любви, то, по крайней мере, длительной и крепкой дружбы.

Вы не представляете себе, какие глупые штучки ежедневно отмачивала морская ящерица! То она потешала подводных зевак сольным танцем «подыхающая килька», то старательно выводила немыслимые трели в хоре морских петухов, то пускала фонтаны одновременно в четыре стороны.

Но больше всего она любила мутить воду, используя отпущенную природой всю механическую силу своего собственного хвоста.

Когда ее спрашивали: «Зачем вы, собственно, это делаете, какая вам от этого выгода?» — она высовывала широкий язык, удивленно моргала пустыми глазами и, кокетливо подпрыгивая, отвечала:

— А мне никакой выгоды не надо. Мне просто нравится мутить воду. Она всегда такая прозрачная, а когда по ней как следует ударить, то она уже совсем другая. Верно, смешно?

Другой бы на ее месте захлебнулся от стыда, но морская ящерица даже гордилась своею глупостью.

Немудрено, что со временем всем ее штучки настолько осточертели, что уже не вызывали смеха даже у примитивных миног.

И что самое удивительное — глупость морской ящерицы неизменно оставалась на одном и том же уровне. Даже возраст — а ей было почти двести сорок два года — ничуть не отразился на количестве выкидываемых ею номеров. Она и теперь «честно» выдавала все то же самое и в том же порядке, как и при моем прапрапрадеде.

Знатоки подводной медицины возлагали надежды на то, что с годами она обязательно должна поглупеть еще больше, но, увы, и этим надеждам не дано было сбыться.

Ко всеобщему удивлению, она продолжала оставаться все той же стабильной дурой. И даже репертуар у нее был тот же — знакомый всем с детства. Но то, что когда-то выходило у нее ловко и безотказно, то теперь производило жалкое впечатление. Вся сила ее заключалась в хвосте. Он составлял больше половины ее общего веса, а теперь, от многолетнего безрассудного употребления, пришел в полную ветхость, облысел, скрючился и при первой же ее попытке мутить воду — напоминал дрожащую от страха улитку.

Да, плохи были дела у бывшей знаменитости. О ней уже никто всерьез не говорил. Безысходная глупость не мешала, однако, ящерице быть тщеславной и завистливой.

На ее глазах становилась кумиром подводных жителей новая поросль молодых сильных и перспективных дураков и дурочек.

Даже такие неопытные и неуклюжие ее последователи, как рипус и макрель, вызывали у своих поклонников бурный восторг, а она сама была вынуждена довольствоваться жалким хихиканьем несовершеннолетних моржей и широко известных своей отсталостью кальмаров!

Хотя эту старую ящерицу я знал еще с детства, но личному своему знакомству обязан утке. Моя крылатая подружка, будучи существом добрым и отзывчивым, старалась помочь каждому, если это, понятно, было в ее силах. Потому-то, когда мы огибали заброшенную бухту, она вдруг замедлила ход и дала мне знак, чтобы я остановился.

— Тут среди четырех камней обитает старая морская ящерица, — сказала утка, — я должна передать ей один адресок и сообщить радостную весть.

Ящерица и действительно обрадовалась появлению утки.

— Это мой друг, дельфин, — представила меня утка.

— То-то, — сострила ящерица, — в вашем лице действительно есть что-то дельфинистское. Не правда ли, остроумно?

Заметив, что ни я, ни утка никак не реагировали на ее остроту, тщеславная старуха печально спросила утку: