На солнечной стороне (Сборник рассказов советских и болгарских писателей)

Дутье прекратили. В домне слышалось грозное ворчание. Показывая обожженные руки, Глоба сказал:

— Вручную забивать пробовал — не вышло.

Илья подошел к доменщикам, смотревшим на него с надеждой, спросил:

— Так что же, товарищи, будем выпускать на литейный двор, в скраб, другого выхода нет.

Доменщики знали, как будет рвать чугун на мокром литейном дворе, какой огненной картечью будут разлетаться во все стороны брызги чугуна. Они знали, как высоко могут взлетать взъерошенные чугунные глыбы в воздух от соприкосновения с водой.

Но выхода действительно не было.

И люди встали по своим местам.

Но вдруг все услышали клубящееся, воркующее пение гудка паровоза…

И все невольно остановились и повернули головы.

Черный паровоз мчался по путям, толкая вперед себя огромный грушевидный ковш-термос типа клинга с большим объемом, но маленьким входным отверстием.

Поймать чугунную струю с ходу в этот ковш была почти невозможно.

Струя чугуна, не попав в отверстие, ударившись о плечи ковша, будет бить сжигающим фонтаном. Машинист должен сразу суметь точно установить ковш — или чугун хлынет на будку, прожжет ее, и тогда конец машинисту.

Обычно эти ковши долго и тщательно устанавливают для наполнения перед пустым желобом.

Кроме того, нужно было сдвинуть два переполненных ковша так, чтобы не расплескать чугуна. Чугун, попав на рельсы, застынет на них, заварит скаты, и паровоз окажется прикованным под падающей струей металла.

Дождь громко шуршал.

Паровозный фонарь выхватывал из тьмы две косые полосы из толстых дождевых струй.

Все остальное было погружено в черноту.

Даже над шлаковой горой не было привычного багряного отблеска.

Паровоз не замедлял хода. Дождевые струи ударялись о него, разбиваясь в пыль. Паровоз, зажатыми в колодки тормозов колесами скользя по рельсам, толкнул ковши. Выплеснувшийся чугун, упав на землю, громко взорвавшись, ударил в упор чугунными брызгами.

В треске, в грохоте, в клубах рвущегося горячего пара скрылось все.

Оранжевая толстая кривая струя чугуна, казалось, висела в этом мраке.

Потом вдруг чугун взметнулся вверх косым высоким светящимся крылом.

Это струя чугуна упала на плечо котла-термоса.

Куски подброшенного вверх чугуна, падая, с грохотом ударялись о паровоз.

На секунду мелькнуло в окне паровоза искаженное лицо Полещука.

И вдруг все померкло. Послышалось тяжелое, чавкающее падение чугунной струи в ковш.

Прибитый дождем пар медленно рассеивался.

Снова появились белые столбы паровозных огней и в них — дрожащие косые струи воды.

Чугун потрескивал, стрелял от попадавших в канаву дождевых капель, но тяжко и верно лился в узкое горло ковша.

На подножке паровоза стоял Полещук. Лицо его было бледно, плечи подняты, шея замотана масленой тряпкой.

Илья спустился к Полещуку и, протягивая руку, сказал:

— Спасибо!

Полещук поежился и сказал:

— Не за что.

Глоба тоже хотел подойти к Полещуку, но, махнув рукой, поднялся на паровоз и стал очищать его кожух от налипших, впившихся в металл чугунных лепешек. Потом, усевшись верхом на котле паровоза, повернувшись, он спросил Полещука:

— На радостях, Федор Феоктистыч, позволь подудеть?

И, протянув руку к рычагу, надавил его.

Мужественный голос гудка наполнил ночь своим пением.

Розовый рассвет размывал грязное небо.

Над разливочной машиной стояло яркое зарево.

С глухим грохотом падали свежеиспеченные чугунные батоны в железнодорожные платформы, приседавшие под их тяжестью. Воздух колебался от тающего тепла прозрачными струями.

Полещук, высунувшись из окна паровозной будки, глядел на домну.

Закованная в железные доспехи, она возвышалась в небо башней.

Оранжевые облака теплились над ней.

Внизу, возле паровоза, стоял машинист Терещенко. Подняв голову, он говорил Полещуку смирным голосом:

— Выходит, мне очки не на глаза, а на голову надеть нужно.

И, оглянувшись на ковш, склонившийся над конвейером разливочной, он увидел, как из оттянутой губы его стекал чугун великолепного синего цвета.

— Чугун, — сказал машинист, — папаша всех металлов. Это понимать нужно.

Полещук тоже смотрел, но видел алые струи металла. Он слышал дыхание домны. И по звуку знал, что печь идет полным ходом.

Павел Вежинов

Я — атомная

Когда они подъезжали к городку, Нора Шишкова впервые увидела песчаный ветер. Сначала она даже не поняла, в чем дело — просто воздух вокруг приобрел цвет недозрелого мандарина. Она протерла ладонью переднее стекло автомобиля, пыльное и исцарапанное. Его вытирали перьями — целая связка их валялась на заднем сиденье. Эти перья — ласточек, воробьев и даже чаек — они с Фитом когда-то привезли с моря, с Солнечного берега… Тогда они еще любили друг друга, целыми днями плавали вместе, а вечерами танцевали на кругу в ресторанчике… Но стекло было очень пыльным и поцарапанным, поэтому протереть его Норе не удалось, желтизна так и не исчезла.

— Бозвелиев, что это такое? — спросила она.

— Что?

— Да вот эта желтизна, которая висит в воздухе?

— Я ничего не вижу, — сказал Фит.

Он вел машину так, словно впал в состояние оцепенения — остекленевший взгляд, сжатые губы, напряженная спина. Только его дряблые щеки легко подрагивали, когда машина подскакивала на ухабах. К тому же от него пахло спиртным. Он казался несколько ниже Норы. Залысины, круглое бесцветное лицо, которое даже в эти напряженные минуты ничего не выражало, расплывшаяся фигура. Сегодня Нора как бы впервые увидела его таким, каким он был на самом деле. Она с удивлением думала о том, что этого человека она столько времени любила. Ничтожество, жалкий паршивый доцент, к тому же дурак. Ему уже под сорок, жена, дочь-школьница. И как она только могла влюбиться в него, как могла…

— Где ты увидела эту желтизну?

— Вон там, на горизонте.

Он опять ничего не увидел, только грустно произнес:

— Нора, я люблю тебя.

— Не зли меня, — раздраженно ответила она.

Они ехали мимо созревшей кукурузы, золотистые початки которой напоминали свечи. Когда они достигли того места, где кукуруза была уже убрана, желтое песчаное зарево стало почти осязаемым. Над этой опаленной солнцем придунайской низменностью всегда дули ветры — то спокойные и приветливые, то резкие и яростные, но песчаные ветры появились лишь год назад. Это произошло, когда сюда явилось огромное стадо бульдозеров и грейдеров и стало вгрызаться в желтую песчаную почву. Древняя земля оголилась, зелень растаяла в желтой каше дождей. Вся низменность покрылась новыми дорогами, и было не понятно, куда они ведут и зачем проложены. Но вскоре по ним пошли бесконечные колонны самосвалов и грузовиков, именно они подняли песчаный занавес. Ветры, дующие со стороны реки, понесли песок к городку. Красные крыши домов пожелтели, желтыми стали даже арбузы на пригородных бахчах. Песок проникал всюду: в аптеку, в роддом, в кухни, люди жевали его вместе с салатом, котлетами, кабачковой икрой, соленой беломорской рыбой, несметные запасы которой были в местном магазине.

Вскоре пыльная машина Фита остановилась в центре городка. Доцент вышел, недоверчиво озираясь. Неужели это будущее атомное сердце Болгарии? Центральная площадь была пыльной, маленькой, ее окружали низкие ветхие дома, построенные, вероятно, еще в начале века. Ему не приходилось видеть в Болгарии более захолустного города, чем этот. Похоже, что преобразования обходили его до сих пор стороной. Он, казалось, спал вечным сном. Нигде не было видно людей, перед закрытой кондитерской сидел только пес со свесившимся языком. Наверно, его привлекли запахи халвы и печенья, но по его угасшему взгляду было видно, что и эти соблазны не слишком волновали его. Наконец Фит заметил гостиницу и направился к ней, шаркая своими одеревеневшими ногами. Администратора на месте не оказалось. По лестнице спускалась потная растрепанная женщина, на ее ногах синели набухшие вены. Она мрачно посмотрела на Фита, намереваясь пройти мимо.

— У вас есть свободная комната?

— Комната! — презрительно бросила она. — У нас места свободного нет!

— А частную квартиру снять можно?

— Проверьте в гостинице на пристани… Но это далековато, за городом.

По неровному асфальту они поехали к пристани. Машина медленно двигалась по аллее из пожелтевших деревьев. Что-то стучало в двигателе, и Норе казалось, что машина выстукивает: как я могла, как я могла, как я могла! Несколько слезинок вытекли у нее из глаз и поползли по щекам, но Фит, судорожно вцепившийся в руль, не видел их. Сегодняшний день был их последним днем. Они долго ждали его и так долго откладывали, что он созрел и перезрел, как чирий. Они оба боялись прикасаться к нему — не знали, что хлынет изнутри. Лучше всего не медлить, не прикасаться к нему даже краешками пальцев — пусть все свершится мгновенно!.. И в тот же миг в двигателе что-то затарахтело — мгновенно, мгновенно, мгновенно…

Эта гостиница была новой, хотя и неказистой на вид. Был здесь даже ресторан — на террасе стояли красные столики с железными ножками, кое-где даже пестрели скатерти. Тут было прохладно, несколько деревьев отбрасывали густую тень. Гостиница стояла на самом берегу, круто спускавшемся к большой реке. Река казалась бесцветной и гладкой, как жидкая пластмасса.

— Жди меня здесь! — сказала Нора. — На этот раз я попробую сама.

Она с трудом вытащила через узкую дверцу автомобиля свои прекрасные загорелые ноги в голубых сандалетах. Она была высокой, стройной, как тростинка, сухопарой — то ли юноша, то ли девушка. Фиту захотелось заплакать от любви, нежности, ярости, жалости к себе. Она пошла к гостинице легким мальчишеским шагом, ее золотистые, немного поредевшие волосы касались плеч. Это была она — единственная, несравненная, прекрасная, как языческая богиня, а он должен был потерять ее. Это уже решено. Нет, лучше об этом не думать.

И все же, когда он остался один, от старых страхов и тревог у него засосало под ложечкой, во рту стало горько. Он уехал из дома, вернее, убежал, ничего не сказав жене, не позвонив в университет. Рано утром. Они долго ехали, не сказав друг другу ни слова, ее застывшее лицо просто разрывало на куски его сердце. Потом они остановились в каком-то придорожном ресторанчике, будто бы позавтракать. Утро показалось им бесконечным. Они плакали и говорили друг другу бессмысленные и глупые слова. Наконец они сами себе стали противны из-за своей бесхарактерности, безволия — и поехали дальше. Фит знал, что завтра он рухнет, его жизнь превратится в безжизненное дерево, вокруг которого нет ни единой зеленой травинки. Нет, нет — и в самом деле лучше не думать ни о ней, ни о расставании, ни о встрече со своей заплаканной испуганной женой, которая сегодня поздно ночью бросится ему на шею, обливая его горячими слезами.

Нора скоро вернулась.

— Мне нашли комнату, — сказала она. — Но только на одну ночь.

— Неважно, — ответил он. — Завтра ты переберешься к брату.

Они стояли друг против друга и молчали в замешательстве. И вдруг все то, что было давно оговорено и решено, разрушилось так внезапно и быстро, что они даже и сами не могли понять, что же произошло.

— Ну? — произнесла она.

— Давай зайдем в ресторан, — предложил он с робкой надеждой. — В самый последний раз.

— Хорошо, — согласилась она, — в самый последний.

Но ресторан оказался закрыт — его должны были открыть лишь в шесть часов. Тогда они спустились к реке и пошли вдоль берега. Казалось, это не сами они идут, а кто-то толкает их в спину — подальше от машины, подальше от людей, подальше от этого отвратительного ресторана. Наконец они увидели кустарник и, не сговариваясь, шмыгнули в него. Наступила тишина, большая река бесшумно неслась мимо них. Потом послышался легкий шорох, словно рядом прополз еж, но и этот шум вскоре затих. Возмущенно затараторила сорока и улетела делиться с другими своими жалкими сплетнями.

Река постепенно оживала. Сначала появились ласточки, целая стая, гладкая поверхность реки покрылась легкой рябью, потом вечерний ветер понес волны к берегу. Они мерно плескались о берег, утомленные этой вечной игрой вечного мира. Все чаще мимо проплывали суда, тащя на буксире баржи, шум двигателей еще долго слышался после того, как они исчезали за песчаной косой острова. Вдали река потемнела, но небо над ней оставалось желтым, закат угасал медленно и неохотно, словно хотел продлить этот бесконечный день. Наконец кусты опять зашелестели, первой появилась Нора с несчастным лицом. Следом за ней вышел Фит — разнеженный и грустный; они направились к ресторану.

Они сели за дальний столик. Говорить было больше не о чем. Время от времени Нора вытирала со щек слезы. Два раза они заказывали ужин, но оба раза официантка уносила тарелки полными. Это была молодая женщина, беременная, она еле передвигала по мозаичному полу свои отекшие ноги. Под конец и официантка расстроилась и прослезилась. К десяти часам в ресторане осталось только несколько незанятых столиков — и только на террасе. Больше всего здесь было парней в расстегнутых до пояса рубашках, с отвернутыми манжетами на рукавах, у многих были бородки и усы. Они часто смотрели в сторону их столика и тихо переговаривались, но потом словно забыли о них, увлеченные воплями гитары. Наконец Фит не выдержал и снова разразился потоком слов:

— Другого выхода нет, — жарко начал он. — Я или женюсь на тебе, или сойду с ума… Зачем мне губить свою жизнь? И ради чего? Ради чего, я тебя спрашиваю?

— Молчи! — глухо ответила она.

— Ради чего я должен приносить жертвы? Ради чего?.. Разве можно приносить жертвы сейчас, когда в мире так много глупости и алчности?.. Почему я должен быть выше других?..

— Надо было думать раньше! — ответила Нора.

— О чем надо было думать?

— И где ты нашел эту толстую ленивую женщину?

— Тогда она не была толстой! — ответил Фит, не сразу осознав неуместность такого заявления.

— Тем хуже, значит, ты сам виноват!.. Теперь кто на ней женится?.. Ты к тому же и университет не дал ей закончить, теперь она не сможет устроиться на работу.

— С университетом так получилось не из-за меня, — уныло, возразил Фит. — Она сама его бросила, ей не хотелось учиться.

— К чему же ей было учиться, если ты ее на руках носил… Любил… А сейчас обманываешь, говоришь мне неправду.

Нора была права и неправа. Фит в самом деле женился по своей воле на этой пухленькой аппетитной девушке с хитрыми ленивыми глазами. И жил с ней счастливо и безмятежно до тех пор, пока она не забеременела. С тех пор все переменилось.

— Я только тебя любил! — почти крикнул он. — Тебя одну!.. Ты что, ненормальная, разве это так трудно понять?

Нора знала это. Иначе, зачем бы она жила с этим полуплешивым занудным ученым. Его любовь была, как водопад, который обрушился на нее, и в котором она готова была каждый миг захлебнуться. Каким бы жалким ни выглядел он, у него было сердце, способное любить. Этим он отличался от остальных, от всех тех мужчин, с кем ей приходилось встречаться.

— А ребенок? — сказала она. — О ребенке ты думаешь?

— Думаю! Думаю, как же не думать.

— Она такая же, как ее мать. Эти две толстухи высосут у тебя капля по капле всю кровь, так и знай, — с горечью произнесла Нора.

Парни с соседнего столика снова начали смотреть на них и перешептываться. Нора, которая давно наблюдала за ними краешком глаза, наконец не выдержала:

— Пошли отсюда! — решительно сказала она.