Женщина с бумажными цветами

Майор поднялся с колен и сказал сержанту, чтобы приказал прекратить стрельбу. Со стороны итальянцев не было никакой атаки. Произошел несчастный случай. Взорвался огнемет.

Якоб Руман подумал, насколько абсурдны бывают совпадения. Он не знал, действительно ли эту смертельную штуковину изобрел Дардамель, сам-то он всегда считал, что это было делом рук совсем другого человека. Но в любом случае как все-таки странно, что люди, единственные создания, сознающие, что им дарована жизнь, вечно ищут новые способы, чтобы друг друга уничтожить.

– Вы слышали, что приказал майор? Прекратить стрельбу! – крикнул сержант. – Это был несчастный случай. Взорвался огнемет.

– Вы ошибаетесь, – тихо сказал доктор, так, чтобы никто его не услышал. – Это был газовый гобой.

25

К часу ночи Якоб Руман вернулся в пещеру с новой керосиновой лампой. Отодвинув полог и осветив внутренность пещеры, он обнаружил там одного из часовых, который остервенело лупил пленного прикладом.

– Отставить! Нет! – бросился к нему доктор и, схватив его за плечи, оторвал от итальянца.

– Шпион читал ваши записи, – оправдывался тот, показывая на черную записную книжку-календарь за 1916 год.

Солдат даже запыхался, нанося удары.

Якоб Руман, не обращая на него внимания, склонился над пленным:

– Вы в порядке?

– В порядке. А вы? – печально отозвался тот.

Доктор увидел, что у итальянца рассечена щека.

Наверняка на этом месте скоро вспухнет гематома.

Он снова повернулся к солдату и протянул ему носовой платок:

– На, пойди набери снега.

Тот попытался возразить, но Якоб Руман бросил на него полный ненависти взгляд, которого тут же сам устыдился. Но вступать в пререкания ему не хотелось, особенно после того, чего он навидался за последний час, скальпелем отделяя друг от друга спекшиеся трупы и совмещая фрагменты человеческих тел.

Немного погодя, когда они остались одни, доктор приложил завернутый в платок снег к щеке пленного.

– Извините, я не должен был читать вашу записную книжку, – посетовал итальянец.

– Наверное, я ее выронил, когда взрыв бросил меня на землю. Но в ней нет ничего важного.

Пленного, однако, это не убедило.

– Еще как есть. Иначе вы бы так аккуратно, день за днем, не заполняли ее. А вместо закладки у вас бумажный цветок… Так что это за записи?

Доктор взял его руку и приложил к свертку со снегом, который занимал пол-лица.

– Прижмите покрепче.

Потом отошел к столу и положил записную книжку под лампу:

– Какая страница?

– Ну, например, последняя.

Якоб Руман открыл страничку 14 апреля, заложенную бумажным цветком, и, не закрывая, передал книжку пленному:

– Читайте.

Тем глазом, что был свободен от компресса, тот прочел:

– 4:25. Простой солдат: «Мама!»

– Огнестрельное ранение, – сказал доктор и пояснил: – Скверная была рана. Он хотел, чтобы я держал его за руку. Молодой, совсем мальчик. Умирал и звал мать.

Итальянец, начиная понимать, продолжил:

– 10:26. Офицер: «Снег больше не идет».

– Он истекал кровью и от кровопотери ослеп. Глаза, глядевшие на ледник, уже час как перестали видеть. Но он этого не заметил, а понял только за несколько секунд до смерти.

– 16:12. Простой солдат: «Конец».

– Отравление свинцом, мне не удалось извлечь все пули. Он меня тогда спросил: «Доктор, это конец?» Я не ответил. А немного погодя он уже сам сухо констатировал: «Конец».

– 20:07. Простой солдат: «Кажется».

– Этот мальчик меня просто подкосил. Ему все казалось, что он что-то увидел. Иногда это случается. Когда что-то появляется в момент, когда человек покидает этот мир, то поди узнай, что это: особое знание или утешение…

– И последнее: 22:27. Унтер-офицер: «Шерстяное одеяло».

– Он просто замерз. Это была последняя просьба.

Пленный изумленно принялся листать книжку от конца к началу:

– Вы коллекционируете последние слова умирающих. Поразительно.

– Ну да… – согласился Якоб Руман.

– Невероятно, что ни день, то целый список. Что же вы надеетесь в этом найти? Послание Всевышнего?

– На самом деле я дал себе слово.

Пленный поднял на доктора глаза, пытаясь понять, не шутит ли он.

– Да нет, я не сумасшедший, – с улыбкой успокоил его Якоб Руман и уставился куда-то в темноту пещеры. – Поначалу меня мучила совесть оттого, что я не мог запомнить их имена, их лица. Я говорил себе: ведь они же люди! И мой долг – сохранить хотя бы память о том, как они умерли. Но их было так много… И все-таки я не хотел привыкать к равнодушию. Потому что худшее, что может случиться на войне, хуже самой смерти, которую эта война несет с собой, – это привычка к смерти…

Итальянец опустил глаза:

– Понимаю…

– И потом, однажды я сделал одно открытие. Это получилось случайно, но с тех пор я начал записывать последние слова умирающих.

– А что за открытие? – внезапно заинтересовался пленный.

– Вернитесь к тому списку, что вы уже прочли, на страницу четырнадцатого апреля.

Итальянец нашел страницу, где лежал бумажный цветок.

– А теперь читайте сначала, но опускайте мои ремарки. Читайте только реплики раненых, одну за другой, без перерыва.

Пленный прочел:

– Мама, снег больше не идет, конец кажется шерстяным одеялом…

На них опустилось какое-то блаженное молчание. Слова еще какое-то время парили у них в головах, а потом рассеялись, как табачный дым. Итальянец заметил, что на лице Якоба Румана появилась легкая улыбка: он был доволен.

– Во всем есть скрытая красота, – сказал доктор. – Даже в самых ужасных вещах.

Больше никаких объяснений было не нужно. Пленный вернул бумажный цветок на место и закрыл записную книжку.

У Якоба Румана заблестели глаза.

– А теперь, когда вы знаете мой секрет, откройте мне секрет Гузмана… Кто была та единственная женщина, которую он полюбил?

26

Одно дело Гузман так и не сделал.

– Я так и не дал имени ни одной горе, – не раз повторял он.

Это его всерьез огорчало. В начале двадцатого века было распространено убеждение, что человек уже исследовал все высокие уголки планеты, а потому шансов у Гузмана было мало.

Однако достаточно быстро ему пришлось дать имя явлению, гораздо более высокому и неприступному, чем гора.

Женщине.

Он впервые увидел ее, когда она бродила по интерьерам грандиозного отеля[8], который Сезар Риц[9] пожелал посвятить роскоши и прекрасному вкусу парижан.

Гузман как раз рассказывал в курительной комнате одну из своих историй, посасывая абсент и покуривая великолепную королевскую сигару.

Девушка прошла мимо застекленной двери, на ходу болтая и смеясь с двумя подружками. Гузман замолчал, чего с ним во время рассказа никогда не случалось.

Есть женщины, которые пользуются своей красотой как средством отомстить. И сколько бы сил ты ни прилагал, чтобы их завоевать, они никогда не покоряются полностью.

Но эта девушка была совсем другая. Она носила свою красоту, как наряд, не заботясь о том, какое впечатление производит. И в тот самый миг, когда Гузман ее заметил, он понял, что если не завоюет эту девушку, то всегда будет чувствовать, что лишился чего-то.

Он не знал, что вот уже несколько недель в Париже только и было разговоров что об этой загадочной красавице. В последнее время ее видели то в роскошных ресторанах, то в театре, то в кафе. О ней ничего не было известно, кроме того, что ей двадцать лет, она дочь испанского посла и ее везде сопровождают две компаньонки: девушки, специально для этого выписанные из Мадрида.

– И больше о ней ничего не известно? – спрашивал Гузман.

– Ничего, – отвечали ему.

В престижных салонах открыли настоящую охоту, чтобы узнать ее имя, и охота превратилась прямо-таки в азартную игру. Когда же Гузман попытался раздобыть о ней побольше сведений, то быстро понял, что девушка, похоже, сама напускает тумана вокруг тайны своего имени. Она развлекалась тем, что распространяла о себе всякие небылицы и пускала в ход сразу по нескольку воображаемых имен, – все, разумеется, в сговоре с подружками.

Ясное дело, все самые привлекательные и страстные парижские воздыхатели соперничали, стремясь завоевать сердце прекрасной незнакомки. Но, как истинные джентльмены, они заключили договор: преимущество за тем, кто первым узнает имя девушки.

Однако пока единственной хранительницей этой информации была она сама, а потому претенденты рискнули ей представиться и задать вопрос напрямую. Претендентов пришло много, но все остались ни с чем.

В ходе одной из клубных вечеринок Гузман вдруг встал и вышел со словами, что тоже хочет попытать счастья, причем абсолютно уверен в успехе.

Присутствующие восприняли это заявление с плохо скрытой иронией и тихими смешками. Гузмана все любили, но никому из компании и в голову не могло прийти, что именно этому коротышке удастся добиться хотя бы минимального успеха.

Даже если судьбе будет угодно, чтобы он угадал имя девушки, очень мала вероятность, что он сумеет ее заполучить. Но никто ему этого не сказал. Напротив, друзья всячески одобряли это предприятие и подбадривали смельчака, отчасти и потому, чтобы потом всласть посмеяться над его провалом.

– Ладно, приятель, – сказал один из компании, – мы все готовы ударить по рукам и прекратить ухаживания, ну, скажем, на пять месяцев. Как раз через пять месяцев в испанском посольстве состоится большой бал и вам представится возможность очень близко с ней познакомиться.

Гузман принял условия, ему даже в голову не пришло, что те, кого он почитал за людей искренних, его обманывают. Многие из них расценивали такой договор не как зло, а как способ восстановления справедливости: будет правильно, если Гузман заплатит за собственное высокомерие. Хороший урок пойдет ему на пользу.

Сам он насмешки не почувствовал: такие вещи его не заботили. Ему было о чем подумать. Надо было наметить план. На его осуществление отводилось всего пять месяцев.

27

Если он хотел, чтобы девушка в него влюбилась, сначала надо было узнать, что такое любовь. Что есть та истинная сердцевина чувства, которая тысячелетиями движет мир вперед.

Однако если он спросит об этом мужчину, то получит мужскую точку зрения, а если спросит женщину – получит исключительно женскую. В любом случае он добудет только частичную информацию, которая не годится.

А потому он отправился к единственному человеку, который располагал ответом на оба вопроса сразу, поскольку не был ни мужчиной, ни женщиной, точнее, был и тем и другим.

К знаменитому марсельскому гермафродиту.

Мадам Ли по-прежнему держала прачечную и заботилась о чистоте белья и репутации своих сограждан. Когда Гузман перешагнул порог туманной пещеры, ему словно снова стало двенадцать лет.

Ничего не изменилось. Ни густой ароматный пар, что придавал сладостную загадочность этой преисподней, ни знакомое упоительное ощущение внизу живота, какое всегда возникало, когда он разбирал белье каких-нибудь дам из высшего общества.

Его повзрослевшая чувственность смутно ощущала: вот-вот что-то должно произойти.

Владелица заведения появилась, резко отбросив бамбуковую занавеску. Казалось, она не идет, а летит. Гузман отметил, что с тех пор она ни капельки не постарела. Чтобы скрыть щетину на лице, она все еще пользовалась обильным гримом, но щетина давно поседела и теперь легко маскировалась пудрой, что придавало лицу более женственный вид.

Мадам Ли узнала его сразу, но решила не подавать виду.

– Что вам угодно?

Тогда Гузман вытащил из кармана пальто пару женских панталончиков, которые принес специально.

– За этими панталонами я гнался до самого вашего двора, – сказал он.

Мадам Ли не ответила.

– Панталоны вечно норовят удрать, – продолжал Гузман, – но всегда возвращаются.