Врывалась буря

— Мне он ничего не сказал, — оторопело признался Егор.

— Вот и бублики! — сказал Сергеев. — А ведь я просил тебя хорошенько изучить дело Катькова, все его связи, И выговор за потерю бдительности при поимке опасных государственных преступников — еще малая цена твоему ротозейству… Понял?

— Понял, — вяло проговорил Воробьев. — А что с Семеновым-то будет? Не виноват он! Я за него как за себя ручаюсь, — сказал Егор. — Если надо, меня еще накажи!

— А вот я после такого заявления твоего и за тебя не поручусь! — зло отрезал Сергеев. — Ступай, и не слышал я ничего! Не узнаю я тебя, Егор, совсем не узнаю! Точно подменили тебя там, в Выселках!

Егор вспомнил, как сам в 19-м совершил непростительную ошибку. Против их отряда выслали полк карателей, и Щербаков послал его и Сергеева добыть «языка».

Они прискакали к Быстровке, где остановились белые, уже к вечеру. Стоял март. Колчак полновластно хозяйничал в Зауралье, и важно было, зная намерения карателей, ловко уйти из их железного кольца. Зорко оглядев село с опушки леса, Василий Ильич заприметил издали баньку богатея Шушарина, из трубы которой курился дымок. Догадка его оправдалась: парились беляки и, видно, знатного чина, так как стояла охрана. Часовых они сняли без шума. Напялили их шапки и тулупы, стали ждать. В баньке бухали веники, слышался смех. Через минуту с ревом выскочили в снег пять человек. Повалявшись да поохав, четверо умчались обратно, а пятый все еще елозил по сугробу, когда Сергеев вмиг накрыл его тулупом, а Егор накрепко запер дверь в баню.

Едва они доскакали до леса, как Сергеев, неожиданно остановившись, спросил насмерть перепуганного офицерика:

— Кто в бане остался, ну?! — Василий Ильич вытащил наган. — Кугель там?! — взревел комразведки, называя имя командира полка.

— Да, — прошептал офицерик.

— Черт! — проскрежетал зубами Сергеев.

Бросив офицерика на снег и приказав Егору дожидаться, он ринулся обратно.

Егор не успел прийти в себя от столь неожиданного поворота событий, как вдруг офицерик, вымахнув из тулупа, в прыжке выбил его из седла и, удержавшись в нем, бросился к селу. Медлить было нельзя, Егор выстрелил в темноту и попал точно в голову офицерику Примчался его верный конь Гришка, волоча за собой бездыханное тело врага, послышались выстрелы со стороны села, и вернулся Сергеев: надо было уходить.

Щербаков тогда никого не наказал, хотя Егор остро переживал свою вину. И вот теперь такая же обидная промашка у Семенова. Стоит ли судить его так строго?..

Так закончился вчерашний день, и теперь Воробьев неотступно думал о Семенове, его судьбе. Ну жил он с этой Анастасией на одной улице, ну узнал, испугался, поэтому и не сказал сразу — это понятно. В чем же вина его?.. То, что упустил, в этом и моя доля вины, как и его. Только за что же казнить?..

Всю банду отправили в Свердловск, отпустили только Настю, приказав ей жить здесь, в Краснокаменске, а Семенов так и остался не у дел. Он кружил вокруг отдела О ГПУ, занимающего бывший каменный особняк купца Чугуева, и, завидев Воробьева, каждый раз кидался к нему со всех ног. Но что ему мог сказать Егор?.. Сергеев, видимо, чувствовал, что для ареста Семенова и предъявления ему обвинения в связях с бандой улик мало. Кроме того, комитет комсомола механического завода, направившего Семенова в ОГПУ, аттестовал его хорошо, хотя то, что он скрыл от Воробьева факт раннего знакомства с Катьковым, говорило не в его пользу. «Завтра надо бы поговорить с ним», — подумал Егор. Слово «поговорить» означало в данный момент «помочь», но Воробьев не мог даже выговорить это слово про себя, ибо, узнай об этом Сергеев, он бы тотчас расценил такую помощь как сговор, Егор понимал, что стечение обстоятельств теперь может вполне исковеркать парню судьбу.

«И что важнее здесь государству, — разволновавшись и заходив по кабинету, думал про себя Воробьев, — сохранить работника, который в будущем принесет несомненную пользу, или же отторгнуть его от себя, сломать и тем самым лишить его воли и надежды?! Конечно же, первое, ибо вон на какой масштаб замахиваемся, какую стройку начинаем! Сколько нужно деловых, крепких парней, чей хребет выдержит эти невиданные задачи?! За одну только первую пятилетку построить тысячу пятьсот заводов, тридцать электростанций! И это с людьми, которые еще только заканчивают ликбез! Так стоит ли мне, Егору Воробьеву, бороться за Семенова или одним кивком, соглашаясь с Сергеевым, отказаться от него, помогать искать фактики, его компрометирующие, хотя я, как коммунист, на сто процентов уверен в его невиновности?!»

Воробьев остановился посредине комнаты и, подумав, решительно тряхнул головой. Лампочка мигнула раза два, словно в подтверждение его слов, и погасла.

Егор не сразу понял, что случилось, ожидая, что свет снова вспыхнет. Он подошел к окну и насторожился: света не было во всем городке.

III

Егор в одной гимнастерке выскочил на улицу, огляделся. Кое-где уже вспыхнули керосиновые лампы, люди, привычные ко всяким переменам, не особенно-то волновались, однако, Воробьев встревожился не на шутку. Остановка турбины дело чрезвычайное, ибо потом нелегко запускать снова, учитывая особый режим пара, необходимый для ее постоянной работы. Поэтому электростанция и котельная работали круглые сутки. А когда требовалась чистка труб и котлов, то всех заранее предупреждали, в горкоме собирали совещание руководителей, которые обсуждали, как с наименьшими затратами провести этот день, а тут в начале рабочего дня да еще без всякого объявления…

Сергеев просыпался обычно в шесть и у Воробьева имелось полчаса все спокойно обдумать.

Первую мысль — позвонить на электростанцию — Воробьев отбросил тотчас же, ибо у телефона на пропускном пункте дежурит Лукич, этот звонок старика только напугает, и никаких сведений он Егору не даст, поэтому он набрал телефон Никиты Григорьевича Бугрова, главного инженера, а также временно исполняющего обязанности начальника электростанции. Но трубку взяла жена Бугрова, Нина Васильевна, взяла сразу же, и Воробьев понял: в их доме уже переполох. Так оно и оказалось, Бугров ушел, а Нина Васильевна на вопрос Воробьева: «Что случилось?» — все рассказала. Турбина стала греться, и Русанов, техник, вынужден был остановить ее.

— Пока не надо никому об этом рассказывать, — попросил Воробьев.

— Хорошо-хорошо, — согласилась Бугрова и положила трубку.

«Вот и бублики… — ругнулся про себя Воробьев. — Ну какого лешего Бугров посвящает жену в подробности секретного значения?!» Сколько раз он говорил Никите, чтобы тот не делился сведениями о работе узлов электростанции с посторонними. Ведь сам подписывал документ о неразглашении служебных тайн, а там записано: запрещается рассказывать посторонним лицам о всякого рода неполадках, происходящих на электростанции и способах их устранения! Записано же! Ну что теперь делать?! Он обязан доложить об этом Сергееву, а последний просто слышать имени Бугрова не может. Ох, Бугров! Бугров!..

Двухметровый силач, внешне чем-то похожий на Маяковского, застрелившегося год назад, — с таким же крутым лбом, широкой улыбкой, обаятельный неутомимый Бугров был тайной любовью всего Краснокаменска. Местная поэтесса напечатала даже стихотворение в городской газете, ему посвященное, называя Бугрова «рыцарем электричества». Сергеев же считал иначе. Да и как не считать, коли Василий Ильич за нарушение инструкции по количеству осветительных приборов, положенных на всю территорию действующей ГРЭС, а также строящейся второй ее очереди, наложил арест на электростанцию. То есть потребовал работу прекратить и привлечь к ответственности виновных. Никто, естественно, этому не подчинился, а горком попросту позвонил полномочному представителю ОГПУ по Уралу Свиридову, и тот отменил это незаконное решение, пропесочив Сергеева по телефону и приказав в десятидневный срок исправить положение с освещенностью территорий. Тут подоспела городская партийная конференция, где Бугров в клетчатом костюме да при галстуке выскочил на трибуну и подверг резкой критике местный отдел ОГПУ и, в частности, товарища Сергеева за самоуправство.

— Сегодня товарищ Сергеев арестовал электростанцию, — под одобрительные смешки говорил Бугров, — а завтра, глядишь, арестует социализм за то, что некоторые его индивиды опять стали носить клетчатые костюмы вместо гимнастерок, да еще шляпы и галстуки!

В зале все засмеялись, Сергеев побагровел от стыда, и Воробьев, сидевший рядом, увидел, как побелели его руки, вцепившиеся в подлокотники кресла. Но этого Бугрову показалось мало, и он упомянул, помимо самоуправства Сергеева, еще и его политическую незрелость. «Тут уж он перегнул палку», — подумал Воробьев. У Сергеева кровь разом отхлынула от лица, и Воробьев заоглядывался, ища медсестру, стоявшую где-то в проходе.

— Сиди, — хрипло оборвал его Сергеев.

— …Надо сделать так, чтобы ни ОГПУ, ни милиция не были самоцелью при социализме. Ведь их существование продиктовано тем, чтобы наши электростанции, фабрики, заводы работали бесперебойно, ритмично и были ограждены от посягательств всяких враждебных элементов. Тогда и станет понятно, что ОГПУ работает на рабочий класс, на социализм!.. — сняв кругляшки очков, победно улыбаясь, закончил под аплодисменты Бугров.

Воробьеву последняя мысль понравилась, что-то похожее он читал у Дзержинского, но Сергеев уж ничего не слышал. Жгучая обида заслонила все вокруг.

Каким-то странным и быстрым образом тогда через неделю подоспела анонимка. В ней утверждалось, что Бугров отвергает принцип демократического централизма, круто забираясь вверх по волюнтаристической лестнице руководства, а также имеет место факт разглашения служебной тайны, ибо товарищ Бугров впрямую называет мощность Краснокаменской ГРЭС после ввода второй очереди, говоря, что она станет лишь чуть поменьше Днепрогэса, и указывает при этом мощность будущего Днепрогэса.

Сергеев хотел уже было привлечь Бугрова к ответственности за разглашение тайны, даже уже нашел свидетелей — Бугров приводил эти данные на митинге строителей, — но Воробьев показал ему статью Куйбышева, который называл в ней конкретную мощь Днепрогэса.

— Но мощность-то нашей ГРЭС он разглашает? — не унимался Сергеев.

— Он же не называет точную цифру, — парировал Воробьев.

— Но он говорит, что чуть поменьше Днепрогэса! — настаивал Сергеев.

— А нам, кстати, никто и не указывал, что эти данные засекречены, — заметил Егор, — отчего бы ему их не приводить и не воодушевлять ими строителей. Пусть знают, что строят не мельницу!..

— Твоей роли защитника я что-то не пойму, — процедил Сергеев.

— Опомнись, Василий Ильич! — не выдержал Воробьев. — Обида глаза застит?.. Мы же политическое управление, мы не только преступников искать должны, а помогать строить социализм, разъяснять его!..

— Хватит! — оборвал Воробьева Сергеев. — Банда в Выселках обнаружена, поедешь, встряхнешься да заодно делом поможешь социализм строить, а не языком! Цицеронов набрали, и откуда только эта зараза в тебе объявилась, вроде сын пролетария!..

Сергеев хлопнул дверью и ушел. Уже потом, после этой истории с Семеновым, глядя на молчаливого и притихшего Воробьева, Сергеев вдруг усмехнулся и сказал:

— Ты вот давеча про то, что мы не преступников искать должны, краснобайствовал. И вроде так оно и есть. Только я почему-то с восемнадцатого года и по сию пору тем все время и занимаюсь, что навозные кучи преступлений разгребаю!.. Конечно, про Бугрова ты прав, я охолонился, и анонимщик этот на мою личную обиду рассчитывал, но когда изо дня в день под пулями ходишь, не долго и душу сорвать, не железными же болтами она к хребту прикручена!.. Бдительность терять не надо, об этом нам с тобой еще Ленин наказывал. Видишь, как с Семеновым. Катьков теперь новую команду соберет да похлеще зверствовать будет, не одна голова упадет, а все из-за копеечной вроде оплошности. Вот и считай, во что эта копеечка нам всем теперь обойдется!

Ныне же Сергееву предстояло столкнуться с Бугровым лицом к лицу. Егор взглянул на ходики: без десяти шесть. Василий Ильич просыпается как часы, ровно в шесть, а значит, тотчас зазвонит да еще наорет, что не Воробьев, а он докладывает ему об отсутствии света. Егор услышал, как скребется за шкафом мышь, и спохватился о кошке. Василий Ильич лично ему приказал найти кошку. Да, именно кошку, а не кота, так как кошка — зверь чистоплотный, до мышей злая, а то последние добрались до протоколов. О кошке Воробьев и позабыл, а худо это, распоряжения начальства забывать…

Он снял трубку и попросил 2-16. Через секунду на другом конце провода сняли трубку.

IV

Труба котельной Краснокаменской ГРЭС не дымила. Самая высокая в городе, она была видна отовсюду, и жители по ней определяли свою жизнь: раз дымит, значит, свет будет. А где свет, там тепло и уют. Да и двухэтажное кирпичное здание станции, сделанное из красного обожженного кирпича, выглядело праздничным и нарядным. Рядом с ним вздымались леса, шла стройка, строился еще один машинный зал уже не для одной, а для двух турбин, и краснокаменцы с гордостью всем показывали: а вон и наш Днепрогэс!

Сергеев в черном, обитом смушкой тулупчике и шапке-кубанке стоял посреди двора электростанции, выслушивая сбивчивые объяснения сторожа Ильи Лукича Зеленого. Широкоскулое, обветренное лицо Сергеева с резкими морщинами еще больше подчеркивало ту угрюмость, которую Василий Ильич напускал на себя при расследовании любых дел. Дул злой, не по-весеннему резкий ветер. Сергеев ежился, пряча в густые усы тонкогубый рот, хмуря и сдвигая к переносице пышные черные брови. Воробьев, увидев мрачное лицо Сергеева и устрашенного им Лукича, тоже нахмурился. Теперь начальнику не перечь, иначе вообще отстранит от дел.

— …Я, это… чую, сон-то одолевает, — рассказывал Лукич, — ну, решил кипяточку позлее да заварки покруче. Ну, сладил чаек, попил, а меня еще боле! Кто знал, что они в заварку-то сыпанули!.. Хорошо ить осталась заварка, а то бы кто виноват был? Лукич Зеленый…

— Кто сыпанул, чево плетешь? — взвился Сергеев.

Еще утром Воробьев сам отвез остатки заварки в лабораторию, и там обнаружили частицы сонного зелья. Состав последнего был неизвестен, заварку отправили в Свердловск, но кто-то о зелье уж проболтался, что и взбесило Сергеева.

— Да ить все бают, — пролепетал старик.

— Кто тебе сказал, ну? — взяв Лукича за отвороты полушубка и притянув к себе, спросил Сергеев.

— Да Петро тот же Русанов и сказал, да все уж знают, — захрипел старик, и Сергеев отпустил его.

— Русанов, значит, — повторил Василий Ильич. — Бублики!.. А кто чаи разрешил распивать на охранном объекте, а? — прохрипел Сергеев.

— Дак ночью-то без чая как? — удивился Лукич.

— А в инструкции что записано? — язвительно спросил Василий Ильич.

Когда он чувствовал свою правоту и уже загонял противника в угол, ярость неожиданно уступала злой усмешке, что вконец изводило собеседника.

— А что записано? — не понял Лукич.

— Ты, значит, еще и инструкций своих не знаешь?! — усмехнулся Сергеев, в упор глядя на Лукича. Тот вспотел, замигал глазами, швыркая носом.

— Как не знаю, — забормотал Лукич. — Наше дело охранять!..

— Ты кто есть? — устав разводить антимонии, вспылил Сергеев.

— Как это кто? — не понял Лукич. — Я вить энтот…

— Ты боец охранного поста! — перебил его Сергеев. — Тебе доверено оружие, ты охраняешь особо важный объект. Любой шорох или появление на территории подозрительных лиц должны производить немедленную тревогу по всему караулу! А вы что здесь развели? Чаепития, закусывания, продовольственный ларек на посту!

— Дак я это, не всегда ем, я…

— Кто заходил к тебе вчера вечером? — перебил его Сергеев.

— Вчера?.. Петро Русанов заходил. Заварочки попросил. Парень одинокий, житье трудное, без родных, — вздохнул Лукич, — я уж его приваживаю, нам чо со старухой надо?.. Он заместо сына нам…

Сергеева точно кипятком ошпарило.

— Что?! Заварочки попросил? Какого же ты… — непонятно какой силой начотдела сумел себя удержать. — Вот так бублики! И Русанов, значит, вечером заходил, а потом насчет зелья сообщил?

— Ну да! Опоили, грит, нас Лукич, кому-то мы понадобились!..

— Больше никто не заходил? — спросил Сергеев.

— Больше никто, Василий Ильич, — подумав, сообщил старик.

— Иди, понадобишься — вызовем, — сказал Сергеев.

— А разговор, эт, значит, в тайне? — спросил шепотом Лукич.

— В тайне, — думая уже о своем, пробурчал Сергеев. — Язык проглоти лучше!

— Ага! — кивнул старик. — Ну если что вспомню, я это… — Лукич, облеченный тайной, удалился.

— Русанов говорит, что тоже напился чаю и ничего не помнит, — доложил Воробьев, вытащил папиросы. — Правда, есть тут любопытный момент, деталь одна…

— На территории станции не курят, — сурово заметил Сергеев.

— Дак все же… — удивился Воробьев.

— Вот именно, что все! — Сергеев в сердцах выругался. — А по инструкции курить запрещено! Развели тут содом и бардак!.. Русанова проверь основательно!

— Ты думаешь, он… для отвода глаз? — шепотом спросил Воробьев.

— Я ничего пока не думаю, я думаю… — Сергеев осекся, метнул испытующий взгляд на Воробьева. — Я тебе даю заданье, и бублики! Дело твое исполнять!.. — уже шепотом проговорил он, поежился, вытер кончики усов, — Да и поговори с Бугровым! Я с этим… — он махнул рукой, — еще скажут, что придираюсь, в общем, допроси его как следует: что, почему, зачем!

— Так-так-та-ак! — кивнул Воробьев.

— Я к Щербакову, — бросил на ходу Сергеев.

Сергеев ушел, а Воробьев поспешил к Бугрову, подальше от этого сиверка, резавшего лицо как бритвой.

Как-то уж быстро и убедительно сложились улики против Русанова, подумал Воробьев, поднимаясь по узкой лестнице на второй этаж управления станцией к Бугрову. «Раз, и бублики», — усмехнулся он. Сергеев сделал вид, что не хочет наперед доверять этим уликам против Русанова, хотя версия у него сложилась, и скорее всего такая: Русанов исполнитель. А кто же главный тогда? Бугров?.. Он нарочно и проверить Русанова послал Воробьева, чтобы потом сказать: «Вот, Воробьев проверял, я лишь сопоставляю факты, а факты — штука упрямая!» А Никита действительно распустил охранников, никакого контроля за их службой!.. Говорил же ему!

Бугров в своем кабинетике, узком, точно пенал, разговаривал с Москвой. Кабинет напоминал не то мастерскую, не то склад, и портрет Сталина на стене выглядел даже как-то неестественно в столь захламленной комнате. У окна громоздилась чертежная доска, заваленная рулонами и чертежами. На полу были свалены книги. На продольной стене, уже ближе к чертежной доске, висели портреты Маяковского и Ньютона. На подоконнике возвышался примус, на единственном стуле — макет будущей Краснокаменской ГРЭС, на табуретке — старый мотор, гаечные ключи. Из-за чертежного стола выглядывал слесарный верстак, на нем возвышалась огромная лампа с большим розовым колпаком, лампа странной, оригинальной конструкции, которую Бугров, по всей видимости, мастерил сам, потому что колпак был сплетен из тонкого провода, служившего обмоткой старого мотора. «Подарок жене делает, что ли?» — подумал Воробьев.

— Я понимаю, Костя, но дело сделано, фирму «Пакс» я уже оповестил… Хорошо, хорошо, ничего не буду предпринимать. У меня тут начальник станции болеет, и я в одном лице: и швец, и жнец. Да заводу еще помогаю на правах главного энергетика… Хорошо… Обнимаю… Пока… — Бугров положил трубку, снял очки и, закрыв глаза, помассировал переносицу. — Я сейчас, — не открывая глаз, промычал он. — Снимайте макет, Егор Гордеич, и садитесь! — он вздохнул, открыл глаза и радостно улыбнулся Воробьеву. — Хронический насморк, забивает пазухи. — Никита махнул рукой, надел очки. — Бедлам, как видите! Но я привык и, знаете, даже полюбил его отчасти… — Бугров помолчал и без перехода вдруг прочитал:

Я спал. В ту ночь мой дух дежурил, Раздался стук. Зажегся свет. В окно врывалась повесть бури, Раскрыл, как был, — полуодет!

— Ну, спрашивайте! Я же знаю, что не в гости зашли чаю попить, спрашивайте! Сам в растерянности, не понимаю одного: как механик, заливая масло, не мог не увидеть этого песка наждачного. А так все просто: он не растворяется, попал в ходовую часть, турбина стала греться. Ничего, мы промоем, прочистим, масло процедим…

— А где масло хранится? — спросил Воробьев.

— Масло?.. На складе. Но там сейчас черт ногу сломит— стройка, хранить стройматериалы негде, у нас же, знаете, все на ходу, авто на ходу ремонтируем и собираем… Но механик обязан был проверить.

— А кто дежурил?..

— В том-то и дело, что дежурил Петя Русанов, мой воспитанник, талантливый умелец, я голову за него положу. Он клянется, что ни одной соринки не было! — Бугров замолчал, уставясь в одну точку.

— Так-так-та-ак! — потирая подбородок, пробормотал Воробьев. — А масло когда заливают?

— Обычно в начале смены. Я был еще здесь и, уходя, спросил у Петра: залил? Он ответил: да, все в порядке, бодрый был, тут этот чай дурацкий, там что, что-то нашли, говорят? — поинтересовался Бугров.

— Да нет, слухи, — поморщился Воробьев.

Сергеев уже направил Прихватова в химлабораторию, чтобы проверить, откуда могла произойти утечка сведений. Первый случай, чтобы так быстро всем стало известно.

— Вот я и говорю, не мог Петро!

— А кто тогда? — спросил Воробьев.