ЗНАК ВОПРОСА 1994 № 04

Конечно, при этом возникает резонный вопрос: если у растений есть естественные механизмы защиты, то почему тогда работники сельского хозяйства вынуждены применять гербициды и прочие ядохимикаты не только против сорняков, но и против разных паразитов?

Оказывается, защитный механизм срабатывает не всегда. Чтобы запустить процесс образования фитоалексинов, растению нужен внешний толчок. Таким толчком может послужить обработка картофельной плантации микродозами меди — основного на сегодня средства против фитофторы. Но еще лучше, если растения по необходимости сами будут запускать свои защитные механизмы.

Принципиальная возможность для этого имеется. Во многих случаях паразит, попавший в растительную клетку, начинает выделять высокомолекулярные соединения — полипептиды, белки, гликопротеиды. И появление этих соединений может служить своеобразным сигналом: «К обороне будь готов!». Однако и паразиты не лыком шиты. В ходе длительной эволюции они научились маскироваться так, что во многих случаях защита не может распознать вторжения вовремя. А потом уж бывает поздно: с расплодившейся армией паразитов справиться самостоятельно уже не хватает сил.

Поэтому в настоящее время ученые ведут поиски, стараются создать такие микродатчики, которые бы срабатывали столь же оперативно, как срабатывают волоски на листе венериной мухоловки. Конечно, в данном случае дело в значительной степени осложняется тем обстоятельством, что исследования приходится вести на генетически-молекулярном уровне. Но на дворе все-таки конец XX века, исследователи уже могут оперировать и с отдельными атомами. Так что есть реальная надежда: в начале следующего столетия труженики сельского хозяйства забудут о ядохимикатах и вредителях примерно так же, как в начале нашего века постепенно стали забывать легенды о растениях-людоедах.

И У ТРАВЫ ЕСТЬ НЕРВЫ?

Работает гидравлика. Итак, мы с вами разобрались, что приверженцев животной пищи в растительном мире достаточно много — несколько десятков, а то и сотен видов. Ну а каков механизм, приводящий в действие их ловушки? Как вообще растения могут двигаться, поднимая и опуская листья как гелиотроп, поворачивая соцветья вслед за светилом подобно подсолнуху, или неустанно разбрасывая во все стороны свои ползучие побеги подобно ежевике или хмелю.

«Уже с первых шагов ему приходилось решать дополнительную задачу по сравнению, скажем, с близкорастущими одуванчиками или крапивой, — пишет о хмеле Владимир Солоухин. — У одуванчика есть, наверное, свои не менее сложные задачи, но все же на первых порах ему нужно просто вырасти, то есть создать розетку листьев, и выгнать трубчатый стебель. Влага ему дана, солнце ему дано, а также дано и место под солнцем. Стой на этом месте и расти себе, наслаждайся жизнью.

Другое дело у хмеля. Едва-едва высунувшись из земли, он должен постоянно озираться и шарить вокруг себя, ища, за что бы ему ухватиться, на какую бы опереться надежную земную опору». И далее: «Естественное стремление всякого ростка расти вверх преобладает и здесь. Но уже после пятидесяти сантиметров жирный, тяжелый побег льнет к земле. Получается, что он растет не вертикально и не горизонтально, а по кривой, по дуге. Эта упругая дуга может сохраняться некоторое время, но если побег перевалит за метр длины и все еще не найдет, за что ухватиться, то ему волей-неволей придется лечь на землю и ползти по ней. Только растущая, ищущая часть его будет по-прежнему и всегда нацелена кверху. Хмель, ползя по земле, хватается за встречные травы, но они оказываются слабоватыми для него, и он ползет, пресмыкаясь, все дальше, шаря впереди себя чутким кончиком. Что делали бы вы, очутившись в темноте, если бы вам нужно было бы идти вперед и нашарить дверную ручку? Очевидно, вы стали бы совершать вытянутой вперед рукой вращательное, шарящее движение. То же самое делает растущий хмель. Его шершавый, как бы сразу прилипающий кончик все время совершает, продвигаясь вперед или вверх, однообразное вращательное движение по часовой стрелке. И если попадется на пути дерево, телеграфный столб, водосточная труба, нарочно подставленный шест, любая вертикаль, нацеленная в небо, хмель быстро, в течение одного дня, взлетает до самого верха, а растущий конец его снова шарит вокруг себя в пустом пространстве…»

Не выяснен вопрос, пишет далее писатель, чувствует ли хмель возможную опору на некотором небольшом расстоянии и ползет ли он в ее сторону. Практики, впрочем, утверждают, что очень часто хмель как бы чувствует, где ему подставлена опора, и большая часть стеблей направляется именно в ту сторону.

А когда один из стеблей Солоухин специально не захлестнул за шпагат, протянутый от земли до крыши дома, так он, бедняга, в поисках опоры переполз и двор, и лужайку, и помойку, напоминая человека, преодолевающего трясину и уже почти засосанного ею. Тело его увязает в грязи и воде, но голову он из последних сил старается держать над водой.

«Я бы сказал тут, — заключает свой рассказ писатель, — кого еще мне напомнил этот хмель, если бы не было опасности переключиться от невинных заметок о траве в область психологического романа».

Литератор побоялся возникших у него невольных ассоциаций, а вот ученые, как мы убедимся чуть позднее, нет. Но прежде давайте задумаемся вот над каким вопросом: «А что за сила гонит хмель и другие растения в рост, заставляет их изгибаться в том или ином направлении?»

Понятное дело, в мире растений нет стальных пружин или иных упругих элементов, чтобы с их помощью защелкивать свои «капканы». Поэтому чаще всего растения используют в таких случаях гидравлику. Гидравлические насосы и приводы вообще совершают основную работу в растении. Это с их помощью, например, влага поднимается из-под земли до самой макушки, преодолевая порою перепады во многие десятки метров — результат, которого может добиться далеко не всякий конструктор обычных насосов. Причем в отличие от механических природные насосы работают совершенно бесшумно и очень экономно.

Гидравлику же используют растения и для осуществления собственного движения. Вспомните хотя бы ту же «привычку» обыкновенного подсолнуха поворачивать свою корзинку вслед за движением светила. Обеспечивает такое движение опять-таки привод на основе гидравлики.

Ну а как, интересно, она работает? Оказывается, на этот вопрос пытался ответить еще Чарлз Дарвин. Он показал, что каждый усик растения обладает энергией независимого движения. Согласно формулировке ученого, «растения получают и проявляют эту энергию только тогда, когда это дает им какое-то преимущество».

Эту мысль попытался развить талантливый венский биолог с галльской фамилией Рауль Франсе. Он показал, что червеобразные корешки, непрерывно продвигающиеся вниз, в почву, знают, куда именно им двигаться за счет небольших пустотелых камер, в которых может болтаться шарик крахмала, показывающий направление силы тяжести.

Если земля оказывается сухой, корни поворачивают в сторону влажной почвы, развивая энергию, достаточную, чтобы пробуравить бетон. Причем когда специфические буравящие клетки изнашиваются вследствие контакта с камнями, галькой, песком, то они быстро заменяются новыми. Когда же корешки достигают влаги и источника питательных веществ, то они отмирают и подлежат замене клетками, предназначенными уже для поглощения минеральных солей и воды.

Нс существует ни одного растения, говорит Франсе, которое бы могло существовать без движения. Любой рост — это последовательность движений, растения постоянно заняты изгибанием, вращением, трепетанием. Когда усик того же хмеля, совершающий полный круговой цикл за 67 минут, находит опору, то в течение всего 20 секунд он начинает обвиваться вокруг него, и уже через час обвивается столь прочно, что его трудно оторвать.

Вот какой силой обладает гидравлика. Причем тот же Чарлз Дарвин попытался выяснить, как именно осуществляется механизм движения. Он открыл, что поверхностные клетки, скажем, ножки листа росянки, содержат одну большую вакуоль, заполненную клеточным соком. При раздражении она разделяется на ряд более мелких вакуолей причудливой формы, как бы переплетающихся друг с другом. И растение сворачивает лист в кулек.

«Крамольные» мысли естествоиспытателя. Конечно, в тонкостях подобных процессов надо еще разбираться и разбираться. Причем делать это совместными усилиями должны ботаники, гидравлики и… электронщики! В самом деле, ведь мы еще ни слова не сказали о принципах работы тех датчиков, по сигналу которых и начинает работать механизм ловушки.

Опять-таки одним из первых заинтересовался этой проблемой Чарлз Дарвин. Результаты его исследований изложены в двух книгах — «Насекомоядные растения» и «Способность к движению у растений».

Первое, что чрезвычайно удивило Дарвина, — весьма высокая чувствительность органов насекомоядных и вьющихся растений. Например, движение листа росянки вызывал уже отрезок волоса весом 0,000822 мг, находившийся в соприкосновении со щупальцем весьма непродолжительное время. Не меньшей оказалась чувствительность к прикосновению у усиков некоторых лиан. Дарвин наблюдал изгибание усика под действием на него шелковинки весом всего 0,00025 мг!

Столь высокую чувствительность, конечно, не могли обеспечить чисто механические устройства, бытовавшие во времена Дарвина. Поэтому ученый ищет аналогии увиденному опять-таки в мире живого. Он сравнивает чувствительность растения с раздражением человеческого нерва. Более того, он отмечает, что подобные реакции имеют не только высокую чувствительность, но и избирательность. Например, ни щупальца росянки, ни усики вьющихся растений не реагируют на удары дождевых капель.

А то же вьющееся растение, как отмечает Франсе, нуждаясь в опоре, будет упорно ползти к ближайшей. Стоит эту опору сдвинуть, и виноградная лоза в течение нескольких часов изменит свое продвижение, повернет опять-таки к ней. Но как растение чувствует, в каком именно направлении ему нужно двигаться?

Факты заставляли подумать о возможности существования у растений не только нечто похожего на нервную систему, но и зачатков… соображения! Понятно, такие «крамольные» мысли вызвали бурю в научном мире. Дарвина, несмотря на его высокий авторитет, приобретенный после окончания работы над «Происхождением видов», обвинили, мягко выражаясь, в недомыслии.

Например, вот что писал по этому поводу директор Петербургского ботанического сада Р. Э. Регель: «Знаменитый английский ученый Дарвин выставил в новейшее время смелую гипотезу, что существуют растения, которые ловят насекомых и даже едят их. Но если мы сопоставим вместе все известное, то должны прийти к заключению, что теория Дарвина принадлежит к числу тех теорий, над которыми всякий здравомыслящий ботаник и естествоиспытатель просто смеялся бы…»

Однако история постепенно все расставляет на свои места. И у нас сегодня есть основания полагать, что Дарвин больше ошибался в своем общепризнанном научном труде о происхождении видов, чем в последней книге о движении растений. Все больше современных ученых приходят к выводу, что роль эволюции в учении Дарвина преувеличена. А вот что касается наличия чувств у растений, и возможно, даже зачатков мышления, то тут есть над чем поразмыслить в свете фактов, накопившихся в течение нашего века.

Карикатура клетки. В свое время у Дарвина нашлись не только противники, но и сторонники. Например, в 1887 году В. Бердон-Сандерсон установил удивительный факт: при раздражении в листочке венериной мухоловки происходят электрические явления, в точности напоминающие те, которые возникают при распространении возбуждения в нервно-мышечных волокнах животных.

Более подробно прохождение электрических сигналов в растении было изучено индийским исследователем Дж. Ч. Босом (тем самым, что пугал поваров электричеством из гороха) на примере мимозы. Она оказалась более удобным объектом для исследования электрических явлений в листе, чем росянка или венерина мухоловка.

Бос сконструировал несколько приборов, позволявших очень точно регистрировать временной ход реакций раздражения. С их помощью ему удалось установить, что растение реагирует на прикосновение хотя и быстро, но не мгновенно — время запаздывания около 0,1 секунды. И такая скорость реакции сопоставима со скоростью нервной реакции многих животных.

Период же сокращений, то есть время полного складывания листа, оказался равным в среднем 3 секундам. Причем мимоза реагировала по-разному в различные времена года: зимою она как бы засыпала, к лету пробуждалась. Кроме того, на время реакции оказывали влияние различные наркотические вещества и даже… алкоголь! Наконец индийский исследователь установил, что имеется определенная аналогия между реакцией на свет у растений и у сетчатки глаз животных. Он доказал, что растения обнаруживают усталость точно так же, как и мышцы животных.

«Я теперь знаю, что у растений имеются дыхание без легких или жабер, пищеварение без желудка и движение без мышц, — подводит Бос итог своим исследованиям. — Теперь мне кажется правдоподобным, что у растений может иметь место и такого же рода возбуждение, какое встречается у высших животных, но без наличия сложной нервной системы…»

И он оказался прав: последующие исследования позволили выявить у растений нечто вроде «карикатуры на нервную клетку», по меткому выражению одного исследователя. Тем не менее этот упрощенный аналог нервной клетки животного или человека исправно выполнял свой долг — передавал импульс возбуждения от датчика к исполнительному органу. И листок, лепесток или тычинка приходят в движение…

Подробности механизма управления подобными движениями, пожалуй, лучше всего рассмотреть на опыте А. М. Синюхина и Е. А. Бритикова, изучавших распространение потенциала действия в двухлопастном рыльце цветка инкарвилии при возбуждении.

Если кончик одной из лопастей испытывает механическое прикосновение, то уже через 0,2 секунды возникает потенциал действия, распространяющийся к основанию лопасти со скоростью 1,8 см/с. Спустя секунду он достигает клеток, расположенных в месте сочленения лопастей и вызывает их реакцию. Лопасти приходят в движение через 0,1 секунды после прихода электрического сигнала, а еще 6—10 секунд длится сам процесс закрытия. Если растение больше не трогать, то через 20 минут лепестки снова полностью раскрываются.

Как оказалось, растение способно производить и куда более сложные действия, чем простое закрытие лепестков. Некоторые растения реагируют на определенные раздражения весьма специфическим образом. Например, стоит по цветку липы начать ползать пчеле или иному насекомому, и цветок тотчас начинает выделять нектар. Как будто понимает, что пчела заодно перенесет и пыльцу, а значит, будет способствовать продолжению рода.

Причем у некоторых растений при этом, говорят, даже повышается температура. Чем вам не приступ любовной лихорадки?

ЧТО ПОКАЗАЛ «ДЕТЕКТОР ЛЖИ»?

Филодендрон сочувствует креветке. Если вы полагаете, что рассказанного недостаточно, чтобы поверить — и у растений могут быть чувства, вот вам еще одна история.

Началось все, пожалуй, вот с чего. В 50-е годы в США существовали две компании по выращиванию ананасов. Одна из них имела плантации на Гавайских островах, другая — на Антильских. Климат на островах сходный, почвы тоже, а вот на мировом рынке антильские ананасы покупали охотнее, они были более крупными и вкусными. Почему?

Пытаясь ответить на этот вопрос, производители ананасов испробовали все способы и методы, которые приходили на ум. На Гавайские острова даже вывозили саженцы с Антильских. И что же? Выросшие ананасы ничем не отличались от местных.

В конце концов Джон Мейс-младший, психиатр по профессии и весьма любознательный человек по складу характера, обратил внимание на такую тонкость. За ананасами на Гавайях ухаживали местные жители, а на Антилах — привезенные из Африки негры. Гавайцы работают медленно и сосредоточенно, а вот негры беззаботно распевают во время работы. Так может все дело в песнях?

Терять компании было нечего, и на Гавайских островах тоже появились поющие негры. И вскоре гавайские ананасы ничем нельзя было отличить от антильских.

Доктор Мейс, впрочем, на том не успокоился. Он поставил обоснование своей догадки на научную основу. В специально оборудованной оранжерее исследователь собрал растения разных видов и стал проигрывать сотни мелодий. После 30 тысяч опытов ученый пришел к заключению: растения воспринимают музыку и реагируют на нее. Более того, они обладают определенными музыкальными пристрастиями, особенно цветы. Большинство предпочитает мелодичные пьесы со спокойными ритмами, но некоторым — скажем, цикломенам — больше по нраву джаз. Мимозы и гиацинты неравнодушны к музыке Чайковского, а примулы, флоксы и табак — к операм Вагнера.

Впрочем, к полученным результатам никто, кроме специалистов по ананасам да самого доктора Мейса, всерьез не отнесся. Ведь иначе пришлось бы признать, что растения имеют не только органы слуха, но и память, какие-то чувства… И об опытах Мейса со временем скорее всего попросту забыли бы, если бы данная история не получила неожиданное продолжение. Теперь уже в лаборатории профессора Клива Бакстера.

В 1965 году Бакстер занимался усовершенствованием своего детища — одного из вариантов «детектора лжи», или полиграфа. Вы, вероятно, знаете, что работа этого устройства основана на фиксировании реакции испытуемого на задаваемые вопросы. При этом исследователи знают, что сообщение заведомо ложных сведений вызывает у подавляющего большинства людей специфические реакции — учащение пульса и дыхания, повышенную потливость и т. д.

В настоящее время существует несколько видов полиграфов. Скажем, полиграф Ларсена измеряет давление крови, частоту и интенсивность дыхания, а также время реакции — промежуток между вопросом и ответом. Ну а полиграф Бакстера основан на гальванической реакции человеческой кожи. Два электрода прикрепляют к тыльной и внутренней сторонам пальца. По цепи пропускается небольшой электрический ток, который затем через усилитель подается на самописец. Когда испытуемый начинает волноваться, он больше потеет, электросопротивление кожи падает и кривая самописца выписывает пик.

И вот, работая над усовершенствованием своего прибора, Бакстер додумался подсоединить датчик к листку домашнего растения филодендрона. Теперь нужно было как-то заставить растение почувствовать эмоциональный стресс. Исследователь опустил один из листочков в чашку с горячим кофе — никакой реакции. «А если испробовать огонь?» — подумал он, доставая зажигалку. И не поверил своим глазам: кривая на ленте самописца энергично поползла вверх!

Действительно, в это трудно было поверить: ведь получалось, что растение прочло мысли человека. И тогда Бакстер поставил другой эксперимент. Автоматический механизм в моменты, выбранные датчиком случайных чисел, опрокидывал чашку с креветкой в кипяток. Рядом стоял все тот же филодендрон с наклеенными на листья датчиками. И что же? Самописец всякий раз при опрокидывании чашки фиксировал эмоциональную кривую: цветок сочувствовал креветке.

Бакстер не успокоился и на этом. Как истый криминалист, он смоделировал преступление. В комнату, где находились два цветка, по очереди заходило шесть человек. Седьмым был сам экспериментатор. Войдя, он увидел, что один из филодендронов сломан. Кто это сделал? Бакстер попросил участников эксперимента снова по одному пройти через комнату. В тот момент, когда в помещение зашел человек, сломавший цветок, датчики зафиксировали эмоциональный всплеск: филодендрон опознал «убийцу» собрата!

Зри в корень. Опыты Бакстера наделали немало шума в научном мире. Их попытались воспроизвести многие. И вот что из этого вышло.

…Марсель Фогель работал в фирме ИБМ и преподавал в одном из университетов Калифорнии. Когда студенты дали ему журнал со статьей Бакстера, Фогель решил, что приведенные опыты — не более как надувательство. Однако любопытства ради решил воспроизвести эти эксперименты вместе со своими учениками.

Через некоторое время подвели итоги. Ни одной из трех групп студентов, работавших самостоятельно, не удалось получить описанные эффекты в полной мере. Однако сам Фогель сообщил, что растения действительно могут реагировать на человеческое участие.

В качестве доказательства он привел описание опыта, который, по его совету, провела его приятельница Вивьен Уайлей. Сорвав два листа камнеломки в собственном саду, она поместила один из них на ночном столике, другой — в столовой. «Ежедневно, как только я вставала, — рассказывала она Фогелю, — я смотрела на лист, лежащий около моей кровати, и желала ему долгой жизни, в то время как не хотела обращать внимание на другой лист…»

Через некоторое время разница была видна невооруженным глазом. Лист у кровати продолжал оставаться свежим, как будто его только что сорвали, в то время как второй лист безнадежно завял.

Однако этот эксперимент, согласитесь, не мог быть признан строго научным. Тогда Фогель решил произвести другой опыт. Филодендрон был подключен к гальванометру и самописцу. Ученый стоял у растения полностью расслабленный, едва касаясь листка руками. Самописец чертил ровную линию. Но стоило Фогелю мысленно обратиться к растению, как самописец начал выписывать серию пиков.

В следующем эксперименте Фогель подключил два растения к одному прибору и срезал лист с первого растения. Второе растение отреагировало на боль, причиненную собрату, но после того как экспериментатор обратил на него свое внимание. Растение как будто понимало: иначе жаловаться бесполезно…

Фогель рассказал о своих экспериментах в печати, и это, в свою очередь, вызвало поток дополнительных исследований и предложений. Таможенники видели в чувствительности растений еще одну возможность контроля за контрабандой в аэропортах, возможность выявления террористов еще до того, как они ступят на борт воздушного судна. Армия интересовалась поисками путей измерения эмоционального состояния людей посредством растений. Ну а военно-морские силы в лице психоаналитика-экспериментатора Элдона Байрда вместе с сотрудниками лаборатории перспективного планирования и анализа Штаба морской артиллерии в Силвер Спринг, штат Мериленд, не только успешно повторили эксперименты Бакстера, но и усилили управление эмоциональной реакцией, дополнительно воздействуя на растения инфракрасным и ультрафиолетовым излучением…

Дошла весть о подобных экспериментах и до отечественных специалистов. В 70-е годы одна из экспериментальных проверок опытов Бакстера была проведена в лаборатории В. Пушкина (Институт общей и педагогической психологии). Ученых интересовало, на что именно реагируют растения: на эмоциональное состояние человека или на его подозрительно-опасные действия? По идее ведь человек, который сломал цветок, не испытывал никаких чувств, он просто выполнил поручение.

И вот московские психологи стали погружать испытуемых в гипнотическое состояние и внушать им разные эмоции. Человек не производил особых действий, но его эмоциональное состояние, безусловно, менялось. И что же? Датчики, прикрепленные к листьям бегонии, стоявшей в трех метрах от испытуемого, регистрировали импульсы величиной около 50 микровольт как раз в те моменты, когда человек переходил из одного состояния в другое.

В общем, в 200 опытах повторялось в разных вариациях одно и то же: в ответ на перемену в эмоциональном состоянии человека менялся и электрический потенциал, вырабатываемый растением. Чтобы объяснить это, профессор Пушкин выдвинул теорию, отчасти напоминавшую взгляды Мейса. «Наши опыты, — говорил он, — свидетельствуют о единстве информационных процессов, протекающих в клетках растения и в нервной системе человека; они ведь тоже состоят из клеток, хотя и другого типа. Это единство — наследие тех времен, когда на Земле появилась первая молекула ДНК — носитель жизни и общий предок растений и человека. Было бы удивительно, если такого единства не существовало…»

Такое предположение было подтверждено и в результате опытов, проведенных на кафедре физиологии растений Тимирязевской академии под руководством профессора И. Гунара.

Впрочем, поначалу профессор принял иноземные идеи в штыки. «В двух соседних сосудах стояли растения подсолнечника и мимозы, — описывал он один из первых опытов. — К одному из них были подсоединены датчики приборов, другие растения в этот момент подрезались ножницами. Гальванометры никак не реагировали на наши «преступные» действия. Растения оставались безучастными к судьбе соседей-соплеменников. Потом кто-то из нас подошел поближе к сосуду с мимозой, подсоединенной к прибору. Стрелка качнулась…»

Из этого факта ученый делает такой вывод: «Любой школьник, знакомый с азами электростатики, поймет, что то было отнюдь не чудо. Всякое способное проводить ток физическое тело или система тел обладает определенной электрической емкостью, которая меняется в зависимости от взаимоположения объектов. Стрелка нашего гальванометра стояла незыблемо до тех пор, пока оставалась неизменной емкость системы. Но вот лаборант шагнул в сторону, и распределение электрических зарядов в системе нарушилось…»

Конечно, все можно объяснить и так. Однако спустя некоторое время сам профессор меняет точку зрения. Его приборы-таки зарегистрировали у растений электрические импульсы, подобные нервным всплескам человека и животных. И профессор заговорил совсем по-другому: «Можно полагать, что сигналы из внешней среды передаются в центр, где после их обработки и подготавливается ответная реакция». Ученому даже удалось отыскать этот центр. Он оказался расположен в шейке корней, которые имеют свойство сжиматься и разжиматься подобно сердечной мышце.

Растения, по-видимому, умеют обмениваться сигналами, у них существует свой сигнальный язык, подобный языку примитивных животных и насекомых, продолжал исследователь свои рассуждения. Одно растение, меняя электрические потенциалы в своих листьях, может сообщить другому об опасности. Словом, заключал Гунар, если не считать прикованности растений к своему месту, никакой разницы между ними и животными нет.

Растения радируют. Ну а каков все-таки механизм сигнализации согласно современным представлениям? Он раскрывался по частям. Одно звено сигнализации в те же 70-е годы, когда происходило большинство описанных выше исследований, раскрыл Кларенс Райян, молекулярный биолог из университета штата Вашингтон. Он обнаружил, что, как только гусеница принимается жевать лист на помидорном кусте, остальные листья тотчас начинают вырабатывать протаиназу — вещество, которое связывает у гусениц пищеварительные ферменты, тем самым затрудняя, а то и делая невозможным усвоение ею пищи.

Правда, сам Райян предположил, что сигналы передаются с помощью какой-то химической реакции. Однако на деле все оказалось не совсем так. Разрушенные челюстями гусеницы растительные клетки теряют воду. При этом действительно начинается цепочка химических реакций, которая в конце концов приводит в движение заряженные частицы раствора — ионы. И те распространяются по растительному организму, неся электрические сигналы точно так же, как волна нервного возбуждения распространяется в организмах некоторых примитивных животных. Только это оказались не насекомые, как полагал профессор Гунар, а медуза и гидра. Именно в мембранах клеток этих животных обнаружены особые соединительные щели, через которые и движутся электрические сигналы, переносимые положительно или отрицательно заряженными ионами.

Сходные щели-каналы есть в мембранах растительных клеток. Называются они «плазмодезматы». По ним и движутся от клетки к клетке сигналы тревоги. Более того, любое движение электрического заряда приводит к возникновению электромагнитного поля. Так что вполне возможно, эта сигнализация служит двоякой цели. С одной стороны, она заставляет другие листья данного растения или даже других растений приступить к выработке ингибиторов, как это уже говорилось выше. А с другой стороны, возможно, эти сигналы призывают на помощь, скажем, птиц — естественных врагов тех же гусениц, напавших на помидорный куст.

Эта мысль кажется тем более естественной, что профессору биологии из университета штата Небраска Эрику Дэвису недавно удалось установить, что ионная сигнализация свойственна не только растениям, но и многим животным, обладающим развитой нервной системой. Зачем она им? Разве что в качестве приемника, настроенного на сигналы чужой беды… Ведь вспомните, филодендрон в опытах Бакстера реагировал на сигналы бедствия, издаваемые креветкой.

Таким образом, флора и фауна смыкают свои ряды, пытаясь противостоять натиску рода человеческого. Ведь очень часто мы, не задумываясь, наносим вред и тем и другим. А пора бы человеку, наверное, уж перестать осознавать себя этаким покорителем природы. Ведь он — не более как ее часть…

Маслов А. А

ВОЛЯ ЗА ПРЕДЕЛАМИ ВОЛИ?

Автор:

МАСЛОВ АЛЕКСЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ — кандидат исторических наук, востоковед, Президент Генеральной Ассоциации традиционных боевых искусств Цзинъу, Вице-президент Международной Федерации Шаолиньского ушу, автор нескольких книг о духовных традициях Востока.

Существует кулачное искусство вне кулачного искусства. Существует воля вне воли. В промежутке между волей и неволей и коренится истина.

Мастер Сун (1861–1932)

К ЧИТАТЕЛЮ

Парадоксальный факт — многие европейские путешественники в XIX — начале XX веков, объездив Поднебесную империю вдоль и поперек, не замечали того, чем занималось больше половины населения Китая. Вне поля их зрения оставались китайские боевые искусства ушу, которые практиковали все — от благородных аристократов до последнего простолюдина. Причину такой «слепоты» объяснить несложно — разве могли они предположить, что восточные боевые искусства, которые испокон веков считались на Западе методами боя или, в крайнем случае, рассматривались как спорт, на самом деле были одним из видов глубочайшей духовной культуры. Более того, их практика может вести человека к просветлению, подобно буддийской медитации или даосскому подвижничеству!

Сегодня положение заметно изменилось. Восточные боевые искусства несколько десятилетий назад прочно завоевали умы многих поклонников на Западе. Кто-то с удовольствием смотрит боевики «кунфу», кто-то проводит долгие часы в спортивном зале, кто-то искренне пытается разобраться в хитросплетениях философских построений. Соревнования по ушу, каратэ, таэквондо собирают тысячи зрителей, а прилавки книжных магазинов заполнены пособиями по единоборствам.

Кажется, перед нами яркий пример взаимообмена культур, духовного контакта между Востоком и Западом. Но исследование занятий боевыми искусствами за пределами стран Востока показывает иное: зачастую собственные выдумки, фантазии, побасенки, нелепые переводы мы несколько наивно и искренне принимаем за китайскую реальность. Диалога не состоялось: мы с завидным упорством слушаем самих себя.

Мало кто из европейцев способен объяснить знаменитую фразу Сунь Путана, вынесенную в эпиграф этой книги. Возможно ли «кулачное искусство вне кулачного искусства», фактически — бой без боя? О какой «не-воле» идет речь? Заметим, что Сунь Путан был посвящен в мистическую традицию сразу трех внутренних стилей — тайцзицюань («Кулак Высшего предела»), синъицюань («Кулак формы и воли»), багуачжан («Ладонь восьми триграмм»), знал те вещи, которые считаются «непередаваемыми вовне», и его изречениям можно довериться. Сложнее понять их. Смысл этой фразы великого мастера невозможно объяснить в двух словах, но в ней — суть истинной традиции ушу.

Величайшая загадка ушу заключается в том, что мало кто посвящен во внутреннюю традицию единоборства. Ведь приемы, комплексы, забавные рассказы о «людях необычайных» и даже большинство трактатов по ушу — не более чем общедоступная, внешняя традиция. Современные книжки, общая тенденция к перерастанию боевых искусств в состязательные виды спорта — знак постепенной, но неостановимой утраты этой внутренней традиции.

Не будем себя обманывать: все о «внутреннем теле» ушу никто не расскажет, более того, это то, что, следуя китайской духовной традиции, должно вечно оставаться невысказанным и невыразимым ни словами, ни жестами, ни знаками. Мы лишь можем подойти к границе, за которой начинается собственно пространство ушу — пространство бесконечно духовное, мистичное, никоим образом не сопоставимое с нашими измерениями и понятиями. Это неудивительно — Китай никогда не разделял собственно практику и духовное подвижничество, например, можно было обрести просветление, занимаясь работами в саду. Ведь речь идет не о том, что делать, но кто делает, с каким настроем. Ушу в конечном счете перерастало в состояние души, а не в набор технических навыков.

Поэтому многое из того, о чем мы расскажем здесь, покажется непонятным и удивительным для нас — носителей западной традиции, формировавших свои знания о восточных боевых искусствах, да и о восточной культуре вообще по нелепым брошюрам и кинобоевикам. Восточная реальность часто бывает более неожиданной и мистичной, чем все наши выдумки о ней.

Мы начнем наше повествование с одной истории о самой, пожалуй, удивительной фигуре китайского ушу — Сунь Лутане. Нам известна его биография, до сегодняшнего дня дошли трактаты этого человека — талантливейшего бойца, философа, каллиграфа. Но народная молва дополнила его образ новым светом — светом высшей мудрости и мистического посвящения. Эту историю автор услышал в одной из деревень в провинции Шаньси. Не берусь утверждать ее реальность, и все же она наилучшим образом иллюстрирует все те хитросплетения учения ушу, о которых еще пойдет речь.

«КУЛАЧНОЕ ИСКУССТВО ЗА ПРЕДЕЛАМИ КУЛАЧНОГО ИСКУССТВА»

«Он нарушил традиции школы! Он стал странствующим мастером, не дождавшись положенного срока! — возгласы сыпались со всех сторон. — Он должен быть наказан!» Старшие ученики школы были возбуждены сильнее обычного, они грозно потрясали пиками и изогнутыми мечами с рукоятями, отполированными до блеска за долгие годы ежедневных тренировок. Невзрачный старик, сидевший в центре разгоряченных бойцов, совсем тихо спросил: «Кто пойдет к нему?»

Казалось, его никто не услышал в этом шуме, но внезапно наступила тишина — особо пронзительная после громких споров. Она была какой-то странно острой, ведь сейчас каждый оценивал, сумеет ли он справиться с Сунь Лутаном — пожалуй, самым достойным из всех них называться преемником истинных традиций ушу. Спокойный, неизменно вежливый, державшийся с каким-то особым достоинством Сунь Лутан всегда внушал уважение окружающим. Каждый из десятка его бывших собратьев чувствовал, что этому человеку открыто «утонченное», «чудесное» в боевых искусствах, он не просто самый лучший из них, он вообще стоит вне обычного мирского мастерства. Сунь несет «Небесное искусство». Но он нарушил канон школы, отправился в странствия по Китаю раньше срока. А может быть, им только кажется, что канон нарушен, может быть, это в них говорит зависть к талантам и добродетелям другого? Но обратной дороги нет — честь не позволяет уже отказаться от своих слов.

Старик-учитель сидит, не поднимая глаз, но все равно каждому ясно, что он видит не просто их смущенные лица — он смотрит им в сердца. А эти сердца оказались вдруг слабы перед реальностью. Мастерство Сунь Лутана «не от мира сего», оно запредельно, здесь не достаточно быстро наносить удар, ловко уворачиваться, хитроумным образом бить мечом в падении или кидать камушек, попадая с десятка метров в глаз сопернику. Здесь нужно что-то другое, то, что извечно ускальзывает в поисках мастерства, то, о чем невозможно рассказать и даже признаться самому себе…

Мечи опустились, мышцы бойцов расслабились. Решиться отправиться вдогонку за Сунь Лутаном в одиночку — кто гарантирует, что они найдут его, а найдя, сумеют сладить с ним: всем известна быстрота его удара мечом, а одним пальцем он может проделать углубление в камне. Бойцы расступились, не решаясь ни вызваться в преследователи, ни отказаться. Учитель поднял глаза и насмешливо взглянул на лучших учеников.

И тут под воздействием этого насмешливого и удивительно могучего взгляда раздался резкий голос: «Я пойду!» Это был горячий и порывистый Би Хун, прозванный гибкой Кошкой. Невысокий, удивительно подвижный, он без труда мог подскочить к противнику с расстояния двух метров с такой скоростью, что тот даже не успевал поднять руки для защиты. Би Хун всегда наносил удар в запретные точки, причем прекрасно знал, от какого удара человек просто почувствует сильную боль, от какого не сможет двигаться в течение нескольких часов, а от какого — встретится со своими предками в Небесном саду. Видя, что учитель продолжает молчать, пристально глядя на него, Би Хун решил, что должен сказать, что-то серьезное, значимое, ведь он идет отстаивать честь школы: «Учитель, ему никогда не ускользнуть от руки того, кто никогда не знал поражений и кто сражается за честь своей семьи».

Братья одобрительно загудели. Лишь один человек покачал недоверчиво головой и усмехнулся. Порывистый Би Хун вспыхнул от обиды, но он знал, что эту дерзкую улыбку позволил себе человек, которого народная молва не напрасно прозвала Великим Воином. Настоящее его имя было Ван Фан. Ему не было равных в поединках. Болес десяти лет Ван Фан провел в даосских скитах, получил высшие посвящения, знал даосские мистерии. В сущности, он никогда не вступал в поединок, он перерос эти многочисленные приемы и комбинации, которыми столь упорно занимались все. «Учитель, мы пойдем вместе, — тихо произнес Великий Воин, — я знаю метод».

Мастер кивнул. Он видел вперед. Он знал исход поединка, но он знал и канон традиции — не ему дано нарушить его.

…Сунь шел не оборачиваясь. Его меч, как обычно, висел за спиной, наполовину скрытый старой котомкой, — странная, прямая и длинная фигура в этой непривычной тиши леса. Ван Фан и Би Хун шли за ним на расстоянии каких-то ста метров, даже не стараясь скрываться за деревьями. Да и что скрываться — Сунь прекрасно знал, кто за ним идет, и, похоже, специально подставлял под удар такую, казалось бы, беззащитную спину. Но Ван понимал, что беззащитность — такая же иллюзия, как возможность убить Суня исподтишка. Поединок должен произойти как-то иначе, но как… Это вряд ли сказал бы Великий Воин, да, наверное, и сам Сунь. Так и шагали три посвященных след в след, не сближаясь, но и не отдаляясь друг от друга.

Тропинка вывела на поляну, беззаботно солнечную, не соответствующую мрачной торжественности момента — ведь свою волю, свой дух должны были испытать лучшие ученики одной школы.

Ван Фан понял, что на этой поляне все должно произойти. Привычным движением он передвинул меч из-за спины на бок, чтобы можно было выхватить его в нужный момент, — никто не мог с ним сравниться в искусстве «одного удара», умении лишь, вынув меч из ножен, одним широким взмахом поразить соперника, да так, что он не успевал даже сойти с места.

«Нам не стоит убивать его, просто оглушим его. Я думаю, нам нечего сомневаться», — произнес Би Хун. Ван Фан как-то странно и очень пристально посмотрел на него, но ничего не ответил. Би Хун испугался этого пронзающего взгляда, но с удовольствием подумал, что его противником является не Великий Воин, известный своей жестокостью и решительностью в бою, а мягкий и вежливый Сунь Лутан, к которому у Би Хуна в глубине души теплились, в общем-то, неплохие чувства.

Би Хун знал, как поступить. Пока Сунь Лутан и Ван Фан будут разговаривать, перед тем как испытать судьбу на мечах, он использует свой привычный ход — резкий, почти незаметный подскок, сначала несколько ударов по болевым точкам на руках, после этого Сунь не сможет нанести ни одного из своих знаменитых ударов. Одновременно удар по ногам, в точки на бедрах. Он станет медленнее двигаться. И наконец сложная схема в семь ударов, после которой человек теряет сознание и приходит в себя не раньше чем через два-три дня.

Ван Фан резко шагнул к Суню и хотел что-то сказать, но внезапно осекся. Сунь Лутан смотрел прямо в глаза Великому Воину, который стоял без обычной дерзкой усмешки на лице — спокойный и отстраненно-холодный. Би Хун понял, что разговаривать они не будут, сейчас кто-то первым должен выдернуть меч из ножен. У Сунь Лутана позиция хуже — его меч еще за спиной и он не позаботился передвинуть его на бок, а вот Великий Воин мог в любой момент выдернуть его из ножен.