Больше, чем осень

— Аль... Я её прямо так и спросила. Она сказала, что нет подвохов. Аль, я тебя прошу, очень прошу, возьми эти таблетки! Марина всё правильно поймёт, вот увидишь. Если ты хочешь, если тебе так важно, продадим мамину и папину квартиру и отдадим деньги! Только прошу... только умоляю, не отказывайся! Это лекарство для тебя — спасение. А если с тобой... Если ты... Я не смогу, я не выдержу! Хватит с меня потерь, хватит похорон!

С каждым словом Таша плакала всё сильнее, и под конец этой речи её так трясло, что Алика не на шутку испугалась. Обняв племянницу, она прижала её голову к своей груди.

— Ш-ш, — прошептала она, вжавшись поцелуем в её макушку. — Ташенька, солнышко, ну что ты... Ну всё, всё, не надо. Я не собираюсь умирать, слышишь? И никогда не собиралась. Пойми, маленький, у меня есть причины не доверять Регине. Знаешь, какое предложение она мне тогда сделала? Она хотела, чтобы взамен на помощь с лечением я к ней вернулась. И плевать ей, что у меня уже Марина! Да даже без Марины... Нечего мне там уже делать. Кончилось всё... И уже не возобновится. Разошлись наши с ней дороги, и назад оборачиваться нет никакого желания. — Ощутив новый взрыв рыданий Таши, Алика прижала её к себе крепче. — Ну-ну... Не надо, мой хороший. Всё хорошо, я с тобой. И буду с тобой. У меня есть причина жить и выжить, есть причина бороться и победить. Это ты и Марина. И ради вас я даже из пепла восстану и с того света вернусь. Мы придумаем что-нибудь. Выход найдётся. Всё будет хорошо.

Таша только стонала и всхлипывала. В её ничего не видящих от слёз глазах застыла такая страшная, тоскливая пустота, что Алике сделалось жутко. Так плохо Таше не было даже в день похорон её родителей...

— Ташенька, детка, девочка моя, я обещаю тебе, я тебе клянусь: всё будет хорошо! Я буду жить. Я выкарабкаюсь, — охваченная леденящей болью сострадания и тошнотным чувством собственной беспомощности, пробормотала Алика, склоняясь над Ташей и гладя её по волосам.

Обещания не могли помочь. Слова не спасали, не утешали. Подняв Оливку со свёрнутого полотенца, на котором та устроилась подремать, Алика посадила её к Таше поближе, взяла вялую, ослабевшую руку девушки и приложила к пушистому тёплому тельцу.

— Таш... Смотри-ка, кто к тебе пришёл! Погладь маленькую, обними её. Вот так...

Таша лежала с котёнком в обнимку, глядя в потолок пустыми, тоскливыми, выплаканными глазами, а Алика не знала, что со всем этим делать, как выпутаться, вырулить на ровную дорогу, вернуть всё в нормальную колею.

— Таш, мёда хочешь? Вкусный — с ума сойти можно!.. А может, чая с мелиссой? Марина мне сбор какой-то травяной дала, говорит — очень полезный... Попробуем? М? — Видя, что ничего не помогает, Алика со вздохом присела рядом, нежно запустила пальцы между прядками волос девушки. — Ташенька... Ну, что мне сделать, скажи? Я всё сделаю. Всё, что ты хочешь.

— Всё? — еле слышно слетело с губ Таши.

— Да, — кивнула Алика.

— Тогда возьми эти таблетки. Прими их.

У Алики вырвался усталый вздох.

— О Господи... Вот же втемяшила ты себе в голову эти таблетки! Сами купим. Деньги найдём.

Губы Таши покривились, на лице снова застыла бескрайняя боль, от которой Алике самой зверем выть хотелось.

— Таш, ну пойми меня, я не хочу быть Регине ничем обязанной. Сегодня она говорит — ничего не надо, а завтра может всё переиграть. Я знаю её, а ты — не знаешь. Это совсем не тот человек, от которого мне хотелось бы принимать помощь и хоть каким-то малейшим образом зависеть.

Таша долго молчала, а потом приподнялась на локте и дотянулась до телефона, лежавшего на столике. Алика не успела его выхватить — та уже набрала номер. Откуда она его только знала?!

— Регина, это я, Таша. Племянница Алики. Она не хочет брать от вас лекарство. Я дословно передала ей всё, что вы просили, но она — ни в какую... Хорошо, даю.

И Таша протянула аппарат Алике. Та, в бешенстве от этой выходки, лишь бессильно погрозила кулаком. Но трубку взять пришлось.

— Аль, если на себя плевать, так хоть девочку пожалей, — сказал в динамике знакомый, но как будто чуть усталый и грустный голос. — Она любит тебя.

Алика, закрыв за собой балконную дверь, скользила взглядом по золотым клёнам во дворе, ронявшим листья на газон. Безмятежное небо раскинулось над городом. Стоял чудесный денёк бабьего лета.

— Я знаю, — ответила Алика, после того как дверь закрылась. — И я её люблю.

Негромко, но твёрдо отчеканивая каждое слово, Регина сказала:

— Ты нужна ей. Не ради себя — ради неё уйми свою гордыню. То, что мы с тобой — «бывшие», вовсе не означает, что я не могу тебе просто так, по-человечески помочь. Ничего взамен мне не надо, не бойся. Назад я «Тагриссо» всё равно не возьму, делай с ним, что хочешь. Если тебе так принципиально важно поступить наперекор мне, то сейчас — так, на минуточку — немного не та ситуация, чтобы демонстрировать свой норов. Ты не одна, у тебя — девчонка, по сути — ещё птенец не оперившийся, и ты должна сделать всё, чтобы ей не пришлось тебя хоронить. Даже если ради этого надо засунуть свою гордость сама знаешь куда. Я видела вчера её глаза — они красные, не просыхают от слёз. И сейчас по голосу слышно было, что она плакала. Может, хватит доводить её? Ты вот всё на меня бочку катишь, мол, такая я и сякая, а сама-то — тоже тот ещё подарочек. Я — ладно, со мной можно не церемониться, я не нежная фиалка. Но её расстраивать не смей. Да, она большая девочка — справится сама, если жизнь, не дай Бог, прижмёт, но лучше бы до этого не доводить. Ей нужна рядом живая, дееспособная мама...

— Тётя, — проронила Алика, раздраконенная, раздавленная, исхлёстанная этими суровыми, жёсткими, но — она не могла этого не признать — справедливыми словами.

— Ну, пусть тётя, неважно. Ты суть ухватила, родная? Не дай Бог, если ещё хоть одна её слезинка упадёт из-за тебя — ну, держись у меня, мать... Получишь по самое не балуйся! Ну, всё. Дай ещё ей трубочку напоследок.

Клёны остались за стеклом балконной двери и паутинкой тюля, но жёлто-яблочный свет погожего осеннего дня сочился в окна. Лицо у Алики сейчас, наверно, было ещё то... Таша, прижимая к себе Оливку, опять роняла слезинки — виноватые. И бровки жалобно-испуганным домиком, от одного вида которых сердце таяло, хотелось обнять и всё простить.

— Аль... Не сердись, что я так сделала. Прости меня...

Алика молча передала ей телефон, и Таша, одной рукой приложив его к уху, а другой держа у своей груди Оливку, проронила:

— Да...

Алика стояла у окна в яблочно-сентябрьских лучах. За спиной падали лёгкими, шуршащими осенними листьями слова с длинными паузами:

— Да... Хорошо. Спасибо большое... Угум... Спасибо ещё раз... И от меня, и от Али. Да... Обязательно. До свиданья...

Настала тишина. Алика обернулась. Телефон уже лежал на столике, а Таша сидела всё такая же виноватая, смущённо-печальная, гладя Оливку и как бы прикрываясь ею.

— Аль... Не сердись, пожалуйста.

Алика вздохнула, присела рядом, почесала котёнку за ушком. А ушко племянницы поцеловала.

— Ну, как я могу на тебя сердиться?

Она не стала спрашивать о содержании пауз между словами. Разговор с кирпичной тяжестью огрел её, пришиб, пропесочил. Нутро горело, зудело, надламывалось. Да, она опять проиграла Регине, та опять морально «сделала» её своей железобетонной логикой. Но вместе с тем из души что-то ушло... Давняя заноза, засевшая в глубине, рассосалась. Не было привычного бессильного бешенства и мучительной изжоги уязвлённого самолюбия. Она проиграла, но светлый день бабьего лета шептал кленовыми губами, что это правильно, что так и должно быть.

Иногда бывает так трудно сказать «спасибо» тому, кто когда-то причинил много боли. Таша, по-своему мудрая девочка, сказала за неё. Больше, чем племянница, больше, чем дочь — якорь, за который Алика держалась.

Ясный, ласковый день перетёк в прохладный вечер. Таша задремала, не выпуская котёнка из объятий, под бормочущий фильм на ноутбуке, а Алика снова вышла на балкон. Бросила взгляд вниз, прося поддержки у клёнов. Набрала номер.

— Слушаю, Аля, — быстро отозвался спокойный голос.

Там, на том конце линии, как будто ждали этого звонка. Не злорадно, не торжествующе. Серьёзно, просто и чуть грустно.

— Я... Я хотела сказать... Спасибо тебе.

— Не за что, Аль.

— Извини меня...

— Тебе не за что просить прощения. Пусть у тебя всё будет хорошо.

— И у тебя... пусть будет.

Алика думала, что слёзы у неё давным-давно пересохли. Надо же, оказывается, что-то ещё осталось.

Утром Таша впервые сама встала рано: конечно же, проголодавшаяся Оливка её подняла. Было самое начало седьмого, солнечные лучи ещё прятались за горизонтом, крыши домов пока оставались в постепенно светлеющем, прозрачном и прохладном полусумраке. День снова обещал быть ясным и погожим, сухим и тёплым. Распечатав упаковку «Тагриссо», Алика выдавила из блистера одну таблетку и приняла, а потом взялась готовить завтрак: любимую Ташину кашу на козьем молоке, маленькие горячие бутербродики с помидорами и сыром и варёные домашние яйца, привезённые от Марины. Почти целая шоколадка с единственным отломленным квадратиком так и лежала на столе рядом с конспектом, не съеденная Ташей, зато антоновских яблок и помидоров вчера вечером убыло.

Завтрак опять прервал телефонный звонок. Таша вскинула тревожный взгляд, но Алика её успокоила:

— Марина.

Та звонила, чтобы узнать, как Алика с Ташей себя чувствуют, понравились ли Таше съедобные гостинцы и «гостинец» пушистый.

— Всё нормально, Мариш, — улыбнулась Алика. — Просто супер. Кошарика Оливкой назвали. Спасибище тебе огромное... Люблю тебя.

Клёны начинали потихоньку зажигаться солнечным золотом. Больше, чем осень.

3-5 октября 2018 г