Страна заката (журнальный вариант)

Раньше по выходным дням, когда приходилось обслуживать много машин, Рой Индиана нередко работал вместе с Алланом. Однако в последнее время Аллан почти не встречал его. Как правило, ему приходилось принимать дежурство от Янсона, кото­рый постоянно жаловался на здоровье, на какие-то непонятные боли в желудке. Рой был очень замкнутый, тощий и болезненный на вид парень с коротко остриженными волосами и нечистой кожей, всецело поглощенный своим хобби и единственной страстью — старыми машинами. Они с Алланом были в достаточно хороших отношени­ях, однако Аллану не нравилось, что Рой всегда пытается увильнуть от тяжелой работы. С Янсоном они вечно из-за чего-нибудь ругались, й Рой не стеснялся в выраже­ниях, так как знал, что Янсон нуждается в нем: найти рабочую силу было теперь почти невозможно. Янсон ворчал, сокрушался, но сделать ничего не мог.

Всего несколько лет назад Янсон ходил себе и посвистывал, покуривая сигареты. А теперь он постарел, пожелтел, осунулся. Жизнь подстраивала ему одну гадость за другой. По мере того как движение на шоссе становилось все менее оживленным, доходы его падали. Еще совсем недавно он мог твердо рассчитывать на вполне обеспе­ченную старость, а сегодня снова должен стоять смену у бензоколонки, чтобы зарабо­тать на жизнь. Да и на самой станции уже давным-давно появились признаки упадка и обветшания: краска облупилась, два глубоких ухаба — один возле въезда на станцию и один на выезде — превратились в зияющие ямы, в туалете дверь висела на одной петле, зеркало разбилось, а лампочки перегорели, и никто не потрудился ввинтить новые... Машин становилось все меньше. Если нормы на бензин снова урежут, станцию придется закрыть, грозил он Аллану, да и самому себе.

Они стояли возле бензоколонок. Подогретые весенним теплом, пары бензина мягко насыщали воздух. Янсон, осунувшийся и седой, уныло жаловался на жизнь. Оглядевшись, Аллан отметил признаки упадка, и, как ни странно, это ободрило его. Всю дорогу он боялся, что почувствует себя здесь чужим, таким же чужим, как на остановке ипотом в автобусе, где он стоял, со всех сторон зажатый незнакомыми людьми с незнакомым запахом...

А здесь валялись старые газеты, мусор и всякие отбросы, штукатурка осыпалась, здания ветшали на глазах, сквозь трещины и дыры в асфальте пробивалась трава, и эта картина застоя обрадовала Аллана. Он вдруг обнаружил, что Свитуотер не угрожает ему и его новой жизни, напротив: Насыпь угрожает Свитуотеру; анархия Насыпи коварно подбирается к Свитуотеру, вылезает из щелей и трещин, медленно разъедает город, разлагает его на составные элементы. И внезапно Аллан понял, что две противоположности, столица и свалка, когда-нибудь ничем не будут отличаться друг от друга...

Когда Янсон ушел, Аллан отправился на склад и начал искать. Однажды он видел здесь — он это прекрасно помнил — пластмассовые канистры. Ему нужна была не очень большая пластмассовая канистра. Литров на двадцать. Он хотел принести на Насыпь воды. В качестве аварийного запаса. Они вовсе не умирали от жажды. Каждое утро его экспериментальная установка давала им несколько чашек воды — меньше, чем он рассчитывал, но вполне достаточно, чтобы, экономно расходуя ее, они не испытывали серьезных трудностей. Воду, не предназначенную для еды и питья, они брали из фьорда. Однако это не может продолжаться вечно, думал Аллан, обнаружив под брезентом сложенные штабелем канистры. Аллан не чувствовал угрызений совести, занимаясь «отчуждением» одной из канистр для своих личных нужд, несмотря на обличительные тирады Янсона; он считал, что имеет на это право. Ему нужна вода, а как иначе доставить ее на Насыпь? Между тем этот товар все равно лежит на складе без всякой пользы и пылится на его грязных полках. И Аллан экспроприировал канистру не задумываясь, как схватил бы спасательный круг, если бы тонул в море. Она ему необходима. Необходима им всем там, на Насыпи. И этого достаточно.

Его нисколько не смущала перспектива тащить через весь город в пластмассовой канистре двадцать литров воды. Перебои с водой случались довольно часто, и тогда обитатели Свитуотера брали воду из автоцистерн, которые извещали о своем место­нахождении оглушительным ревом громкоговорителей. Вид человека, несущего канист­ру с водой, здесь ни у кого не вызывал удивления.

8

Когда Аллан ушел, Лиза сидела некоторое время перед фургоном в полной расте­рянности, совершенно не зная, чем заняться, подавленная глубоким чувством одиноче­ства. Чувство одиночества не было ей внове. Всю жизнь ее общению с людьми что-то мешало. Хуже всего ей приходилось на Апрель авеню, где изоляция и одновременно протест против образа жизни, который она была вынуждена вести, нередко повергали ее в душевное и физическое оцепенение, такое же глубокое и угнетающее, какое, бы­вало, охватывало ее в родительском доме, и сколько Аллан ни упрашивал ее прийти в себя, пуская в ход и доводы и ласки, они оказывали на нее лишь обратное действие и ужасно раздражали, как раздражали и уговоры родителей. Ее исполненные благих намерений, но не слишком умные родители, о которых она так редко вспоминала, будто их не существовало вовсе, читали книги о детской психологии и все время упрекали друг друга и самих себя в том, что воспитывают дочь неправильно, тогда как ей больше всего недоставало дома тишины и покоя. Единственным выходом для нее было вести себя так, будто их вообще нет на свете. И вот когда она сидела на Цен­тральном вокзале и смотрела на поезда дальнего следования, которые каждую минуту бесшумно проносились по эстакаде у нее над головой,— долгие часы сидела и смотрела на толпу, сновавшую вокруг, и отчетливо сознавала, что, сколько бы она вот так ни сидела здесь на скамейке, никто никогда не обратит на нее внимания, ей вдруг пока­залось, что сейчас она перестанет существовать; она была нуль, пылинка, ничто — и она внезапно почувствовала себя такой бесконечно одинокой, какой никогда не чувство­вала себя дома, где ее всегда преследовала преувеличенная родительская забота, кото­рая приводила ее в такое раздражение, так бесила, что успокоиться ей удавалось лишь с помощью таблеток. Перепуганная насмерть, она просидела всю первую ночь на жест­кой скамейке Центрального вокзала, где ночь ото дня можно было отличить лишь по стрелке часов, висевших на стене над рекламой средства против неприятного привку­са в воде,— просидела, крепко сжимая в руках маленькую кожаную сумочку, в кото­рой было несколько купюр (украденных у отца) и всякая косметика, и ни на секунду не решалась закрыть глаза... И все-таки здесь ей было лучше, спокойнее, легче, чем дома-..

Однако на Насыпи одиночество было совсем другого рода. Четыре дня она не видела никого, кроме Боя и Аллана. Когда они не разговаривали, не свистел ветер и не каркали вороны, у нее в ушах пела тишина. Здесь на безопасном расстоянии от противоестественного и безумного города, она могла, пожалуй, первый раз в жизни спо­койно думать о людях, а иногда ей даже почти недоставало кое-кого из знакомых.

Правда, у нее оставалось не так уж много свободного времени, чтобы чувствовать себя одинокой; им хватало работы и не приходилось бездельничать: утром они вста­вали, когда их будили солнечные лучи; ели, когда чувствовали голод; засыпали, когда уставали; и обнимали друг друга, когда к ним приходило желание. А все остальное вре­мя им приходилось заниматься тем, о чем они раньше и не помышляли, но что стало теперь решающей проверкой их смекалки и способности приспосабливаться к обстоя­тельствам и требовало всей их энергии и изобретательности. К примеру, все утро Лиза провела на берегу фьорда, на бетонном молу, пытаясь стирать белье так, как учил ее Аллан: бить по нему палкой. Она била и колотила, полоскала и стучала до тех пор, пока у нее не заныли руки и поясница, а тем временем от солнца, пробивавшегося сквозь сернисто-желтую мглу, у нее порозовела кожа и на лбу, вокруг носа и на руках выступили веснушки. Но судя по всему она не особенно преуспела в своей работе и поэтому решила несколько упростить процедуру, предписанную мужем: просто мочила белье и потом терла о шероховатый бетон. Результат был примерно такой же: главные пятна смыла вода, а остальная грязь равномерно распределилась по материи, и в кон­це концов белье стало казаться немного чище, чем до стирки. Затем Лиза разложила его на камнях для сушки (Аллан предупредил ее, что бельевая веревка может при­влечь к себе внимание посторонних) и при этом отметила, что от битья палкой на белье появилось немало дырок. Но здесь это совершенно не имеет значения. За этой работой Лиза вдруг сделала одно важное открытие: оказывается, она может распоряжаться своим временем так, как ей заблагорассудится! Это было очень приятно, хотя сама по себе работа была и тяжелой и непривычной. Впервые за всю свою сознательную жизнь Лиза могла не торопиться ради того, чтобы в сэкономленное время успеть сделать что-то еще. Здесь другое определяло темп работы: ритм ударов палкой по белью, ритм споласкивания, трения о сырые бетонные плиты, в конце концов ритм самой работы; каж­дая операция отнимает ровно столько времени, сколько нужно, и в этом Лиза находила удовлетворение, так как трудилась не покладая рук и порой ловила себя на том, что ждет, когда же придет Аллан помочь ей, но он в это время складывал печку. «Во вся­ком случае,— думала Лиза, тяжело дыша,— Аллан находится так близко, что я в любой момент могу позвать его, если мне действительно понадобится помощь». И это тоже было хорошо, потому что она не отличалась ни силой, ни выносливостью, и ее внима­ние легко отвлекалось, на посторонние вещи.

Субботний вечер — и так тихо! Тишина была как бесконечность, вдруг отделив­шая ее от жизни, которую она оставила, и Лиза внезапно почувствовала, что тоскует по людям. Ее охватило беспокойство. У нее возникла и прочно застряла мысль, кото­рая раньше едва ли приходила ей в голову: «Неужели мы всегда будем жить так оди­ноко, только втроем?» Когда они решили при первой же возможности уехать с Апрель авеню, уехать из города, сразу возникло столько проблем, что этот вопрос просто не возникал, во всяком случае открыто. Но теперь она удрученно спрашивала себя: «О чем он, собственно, думал? Неужели он хочет, чтобы мы остались здесь навсегда и жили как в пустыне, без всякого общения с другими людьми? Ему-то еще не так плохо: у него есть работа и он каждую неделю будет ездить в город на автобусе. А как же мы с Боем?..»

Бой лежал в фургоне и спал глубоким сном пятилетнего малыша, щеки у него горели, а лоб был влажным от пота. У него был жар. Во всяком случае, по виду можно было предположить, что он заболел. Лиза не знала, что с ним. Быть может, просто реак­ция на изменения, которые произошли в их жизни за последние дни? Он все время был на солнце и свежем воздухе, не мог ни минуты посидеть спокойно, а вечером падал как подкошенный и засыпал беспокойным сном, не успев даже куска проглотить. Однако они не пытались ограничить его свободу—напротив, были очень довольны, что он стал таким живым ребенком после сидения взаперти на Апрель авеню. Для своего возраста он был слишком маленький, с опозданием овладевал самыми простыми навы­ками, считался недоразвитым и отсталым, но теперь создавалось впечатление, что маль­чик собирается наверстать упущенное. После каждой вылазки он возвращался весь в ссадинах и царапинах (которые сразу же воспалялись) и такой довольный и возбужден­ный, что не находил слов, когда пытался рассказать о своих приключениях.

Однако сейчас Бой спал, а Лиза сидела и смотрела, как стая ворон летит, махая крыльями, над кучами мусора — туда, где сваливают свежие отбросы. Она вдруг почув­ствовала себя ужасно подавленной и бесконечно одинокой. Вот бы сейчас принять таб­летку, маленькую пилюльку — их давали только по рецепту, но продавались они вез­де; даже ее мать глотала их...

Может быть, пройтись по берегу фьорда? Лиза встала и побрела к морю, мед­ленно и молчаливо продвигаясь по этому многотрудному маршруту между огромными кучами мусора, который они проложили, направляясь к бухте, и где даже наметилась тропа, протоптанная их шагами. Лиза уже видела бесцветную воду, поблескивавшую в каких-нибудь двухстах метрах от нее, но не успела она дойти до более открытого уча­стка, где кончаются мусорные кучи и начинается берег, как внезапно остановилась, присела на корточки и затаилась, как зверь в засаде. Она что-то услышала, какой-то звук, не обычный звук, как, например, шуршание крыс или шорох ветра в куче сухой бумаги, нет, это было резкое звяканье металла о металл. Лиза сидела неподвижно, ожи­дая, не повторится ли звук, и пыталась понять, откуда он исходит. Потом она снова услышала все тот же звук, ритмичное постукивание, словно кто-то бил молотком по железу. Лиза по-прежнему сидела притаившись, но страх, который сначала охватил ее и заставил спрятаться, постепенно уступил место' сильному, прямо-таки неукротимому любопытству: она должна узнать, что это за звук. Ей нечего бояться посторонних. На­сколько ей известно, они с Алланом не делают ничего противозаконного, и у них нет ничего такого, что могло бы представлять хоть какую-нибудь ценность для других лю­дей; пригнувшись к земле, она стала осторожно продвигаться в том направлении, отку­да, как ей казалось, исходил звук. Звук становился все громче, но Лиза ничего не виде­ла, потому что прямо перед ней возвышалась гора старых матрасов. Она стала осто­рожно взбираться на эту гору. У самой вершины она легла на живот и заглянула через край.

Внизу спиной к ней стоял, склонившись над капотом старой ржавой машины, какой-то человек. На холмике рядом с ним лежала маленькая кожаная сумка с инстру­ментами. Инструменты блестели на солнце словно драгоценности и казались чем-то очень чужеродным здесь, в царстве ржавчины. Он стоял согнувшись и возился в ста­ром, насквозь проржавевшем двигателе. Лиза не сводила глаз с его спины, подмечая каждую мелочь. Никогда в жизни она так пристально не смотрела на мужчину. Этот человек заинтриговал ее — интересно, чем он занимается здесь, на Насыпи, заполняя пустоту в ее существовании. Как завороженная Лиза следила за его движениями.

Вот, по-видимому, он кончил свою работу, выпрямился и обеими руками поднял какой-то тяжелый цилиндрический предмет. Осмотрел его. Это был пожилой человек в маленьких круглых очках, с белоснежными волосами, свисавшими на плечи; лицо его было испещрено морщинами, однако черты казались правильными и приятными. Он был невысокого роста, коренастый, в старом залатанном комбинезоне, у которого вместо одной лямки была веревка. Рубашка тоже была поношенная и выцветшая, однако руки, державшие металлические детали, которые он извлек из машины, были сильные и красивые. Этот старый, седой, с осторожными движениями человек понравился Лизе. Да так понравился, что она чуть было не окликнула его, выдав свое присутствие,— он казался таким добрым, таким благородным несмотря на длинные волосы и изношенную одежду, что она больше ни капельки не боялась его и наверняка ей было бы только приятно поговорить с ним... Но она не окликнула его, потому что не могла издать ни звука. Ее охватило какое-то странное чувство уважения к тому, что он делал, словно размеренная точность его движений создавала совершенно особую атмосферу священ­нодействия, которую она не могла нарушить. Не сознавая причины, она вдруг поняла, что здесь, на Насыпи, отношения с людьми будут складываться совершенно иначе, нежели в городе.

Незнакомец с трудом наклонился и сунул свою добычу в мешок, где уже что-то лежало. И тут Лиза впервые подумала, что он, очевидно, пришел «оттуда», просто чтобы «раздеть» старую машину и немного подработать, а она-то вообразила, что он «свой» а живет на Насыпи, как и она. Лиза была разочарована. Она смотрела на его одежду, на фигуру, на манеру двигаться и никак не могла поверить, что он из города. У него был такой вид, словно он тоже принадлежит Насыпи. Однако незнакомец вы­тащил веревку, завязал мешок, а свободный конец перебросил через плечо и потащил мешок за собой.

Лиза ожидала, что старик повернет налево и направится к воротам, но он шел все прямо и прямо — туда, где протянулась полоса песка, камней и голой земли в двести-триста метров шириной; когда-то давным-давно там находился великолепный пляж Свитуотера. Тяжелый мешок незнакомец тащил за собой. Он пропахал в мягком грун­те неровную борозду — словно просеку, которая полностью стерла его следы.

Лиза по-прежнему лежала, глядя ему вслед, как вдруг почувствовала легкое дви­жение возле своих ног: Бой! Он нашел ее так же легко, как если бы шел за ней по следам или по запаху. Ее поразило, как хорошо он уже ориентируется на Насыпи.

— Я проснулся...

Бой говорил шепотом, хотя не знал, что она тайком следит за незнакомцем.

— Куда ты смотришь, мама? — спросил малыш.

— Так, никуда,— ответила она, не понижая голоса.

Незнакомец уже ушел настолько далеко, что не мог услышать ее. Лиза спусти­лась к Бою, чтобы унять его любопытство. Ей не хотелось рассказывать сыну о том, что она видела.

— Я просто смотрела на берег.

— Хочу на берег, хочу на берег! — сразу же заныл Бой.

У него блестели глаза, а на щеках выступили красные пятна. Он тяжело и часто дышал. Его организм плохо сопротивлялся заболеваниям, и когда Бой был совсем ма­леньким, он много хворал. Зимой он все время был простужен.

— Хочу на берег!

— Только не сейчас,— сказала Лиза, опасаясь, что наблюдательный малыш за­метит что-нибудь такое, чего ему совсем не следует знать.

Она встала и украдкой посмотрела в сторону берега. Незнакомец исчез. Лишь борозда, оставленная мешком, уходила вдаль.

— Нет, давай лучше пойдем и поищем хлеб. А потом приготовим ужин.

— Давай,— согласился малыш. Через некоторое время он спросил:

— Когда придет папа?

— Завтра,— ответила Лиза.— Завтра, поздно вечером.

Как только Аллан вернулся домой в воскресенье, Лиза рассказала ему про не­знакомца, и ее немного удивило то, как муж отнесся к ее словам, хотя в общем она сама не знала, чего она ждала. У Аллана был крайне удрученный вид, словно ему со­всем не хотелось слушать про этого незнакомца иего дела; он принялся доказывать, что вся эта история выеденного яйца не стоит: просто какой-то пенсионер решил зара­ботать несколько монет продажей металлолома. Однако говорил он довольно неуве­ренно и действительно ни в чем не был уверен, потому что не так-то легко, особенно для пожилого человека, добраться сюда из города. Автобусы ходили редко, дорога была долгая и трудная; иначе сюда все время наведывались бы люди в поисках пона­добившихся им вещей. Но человек, которого видела Лиза, возможно, был исключе­нием...

Тем не менее, когда Бой, которому стало лучше, наконец заснул, Лизе удалось уговорить Аллана сходить туда, где она увидела незнакомца.

— Он стоял вон там,— показала Лиза.— Возле той машины. А потом пошел пря­мо вон туда и исчез...

— Все ясно: значит, он пошел к шоссе в обход,— заметил Аллан равнодушно, словно это подтверждало тот неоспоримый факт, что незнакомец был обычным ста­риком, возможно даже просто бродягой, который приходил сюда «на заработки».

— Давай пойдем по его следам и узнаем, где он живет,— предложила Лиза.

— Завтра,— ответил Аллан не без раздражения.

Начинало темнеть. В наступавших сумерках на них пахнуло вонью от кучи матра­сов и других гниющих вещей, подобно тому как в саду аромат травы, деревьев и цве­тов ощущается сильнее всего сразу после захода солнца.

— Нет, сейчас!

Лиза не сдавалась. Быть может, впервые произошло событие, о котором знала она, а не он. Впервые она могла что-то показать ему. И она была так настойчива, что, подчиняясь ее напору, он уступил.

Длинный след, оставленный тяжелым мешком, был еще хорошо виден, хотя уже смеркалось. Между темной полосой садовых растений, оставшихся от лучших вре­мен, и блеклой бесцветной водой белел берег. Узкая полоска песка была чисто-начи­сто вылизана приливом. На другом берегу бухты, поверхность которой была словно залита ртутью, сверкала всеми своими огнями индустриальная Сарагосса.

Они молча шли вдоль широкой борозды, оставленной мешком незнакомца, шли, быть может, чуть быстрее, чем обычно, словно ими вновь овладела городская суета, едва они начали преследовать этого странного человека. Наконец следы почти неза­метно повернули влево, к густым зарослям, которые когда-то были аккуратно подстри­женным садовым кустарником, и вскоре исчезли в подлеске.

— Зачем он сюда забрался?.. Одна только сорная трава,— пробормотал Аллан как бы про себя, но оба они совсем растерялись и, остановившись, молча смотрели на уди­вительное царство зелени, казавшееся таким необычным, необозримым и мрачным пос­ле ясных ичетких контуров, к которым они привыкли на Насыпи.

Наконец Аллан решился и сделал несколько шагов между папоротниками:

— Посмотри, тропинка.

Его ноги нашли тропинку, которая скрывалась под широкими листьями папорот­ника. Крадучись, они двинулись в лес, к темному массиву, который, как они убеди­лись, когда подошли ближе, был в свое время живой изгородью, сплошь поросшей те­перь плющом и другими вьющимися растениями. Тропинка становилась все шире, грунт все тверже, они шли по каменным плитам, которыми когда-то были выложены садовые аллеи. Потом-Аллан увидел ржавые ворота, приоткрывавшие узкий проход в живой изгороди. Он вошел в ворота очень тихо и так осторожно, будто всюду вокруг сидели в засаде враги. Лиза шла следом за мужем, заглядывая через его плечо.

— Посмотри! — прошептала она затаив дыхание.— Развалины!

Этот путь сквозь непроходимые заросли казался Лизе чем-то вроде странствия по зачарованной стране. Еще ребенком она видела приключенческие телефильмы о путе­шествиях к неведомым планетам, где жили пещерные и морские чудовища, а в джунг­лях прятались лесные чудовища и так далее. Все это было так красиво и так страшно.

— Вилла,— шепнул Аллан, обернувшись к Лизе.

Прямо перед собой они увидели зубчатый брандмауэр, над которым возвышалась труба, словно вырвавшаяся из цепких рук подлеска. И вот под сенью этой буйной ра­стительности, под густым переплетением стеблей, корней, листьев и ветвей вдруг воз­никли очертания чего-то похожего на скалы и пещеры: это были остатки стены и под­вального помещения. На возвышении, которое когда-то было площадкой перед главным входом, а теперь превратилось в груду камней, зароспгих мхом, стояли в ряд четыре низких колонны.

— Роскошная вилла. В стиле асиенды..

Аллану были знакомы виллы этого типа из лекций о различных архитектурных стилях, которые он слушал в архитектурном институте. Много лет тому назад такие виллы пользовались большим спросом у богатых людей.

Однако внимание Лизы внезапно привлекло нечто другое, гораздо более важное. Она положила руку мужу на плечо и показала:

— Там!

Сквозь заросли папоротника и плюща был ясно виден флигель дома — крыша исовершенно неповрежденная стена. Но что самое удивительное, во мраке, который те­перь быстро сгущался, что-то светилось! Из черного силуэта старого дома к ним про­бивался свет. И пока они изумленно созерцали этот свет, на него вдруг набежала тень, затмила его на миг и двинулась дальше. Через минуту это повторилось еще раз: кто-то ходил по комнате!

— Так вот где он живет,— прошептала Лиза, испуганная и одновременно очаро­ванная — так бывало, когда она смотрела какой-нибудь потрясающий приключенче­ский фильм по телевидению. Другие миры…

— Пошли...

Он резко повернулся и крепко взял ее за руку. Вместе они осторожно двинулись по тропинке к берегу.

Они мало говорили в тот вечер, когда сидели по обеим сторонам теплой кирпич­ной печки, пили кофезаменитель и грызли печенье и шоколад, которые он купил в ларьке Свитнесса и разделил на порции так, чтобы хватило на всю неделю. Оба были задумчивы, так как старались представить себе, что означает для них это новое от­крытие.

— Выходит, на Насыпи мы не совсем одни,— сказал наконец Аллан озабоченно.

— Выходит... Но у него такое доброе лицо,— поспешно сказала Лиза.— Я увере­на, он очень хороший. Сходим к нему в гости?.. Может быть, завтра?..

— Посмотрим.

Ему было над чем подумать. Безграничная, почти противоестественная свобода, которой они до сих пор пользовались, вдруг оказалась ограниченной. С другой сторо­ны, ведь могут возникнуть обстоятельства, когда лучше быть не одним. Но все зависело от того, кем был и что собой представлял этот человек. Что ж, время покажет. Надо как следует все обдумать. Без спешки.

9

Вода, которую Аллан привез с бензозаправочной станции, уже на следующий день стала невкусной, и он охотно разрешил Лизе отлить немного из канистры, чтобы вымыть голову. Кроме того, им казалось, что воды у них теперь хоть отбавляй: полная двадцатилитровая канистра и еще каменная чаша, наполненная дождевой водой. Они довольно быстро научились сводить потребление воды до минимума.

Лиза стояла на коленях, наклонившись над железным тазом, который она нашла несколько дней назад, и намыливала голову последним куском мыла, захваченным из города (мыло было дефицитным товаром). Сегодня ей захотелось навести красоту. Именно сегодня, когда они, хотя об этом еще не было сказано ни слова, собрались пойти в гости. Наблюдая, как Аллан нервничает, то и дело поглядывая на бухту и бе­рег, Лиза понимала: они обязательно должны сходить туда еще раз и узнать, что этот человек там делает, что он собой представляет и вообще — «друг» он или «враг»...

Друг или враг? Со вчерашнего дня, когда она, затаившись, наблюдала, как он тру­дится возле старой машины, с той минуты, когда увидела его доброе лицо и красивые руки, у нее не было никаких сомнений в том, что этот пожилой человек — друг. Ей даже стало спокойнее при мысли, что он тоже живет на Насыпи, совсем недалеко от них, и стоит ей залезть на эту груду старых автомобильных покрышек, как она увидит его дом.

Аллан чинил окно в фургоне. На бензоколонке он раздобыл прозрачный пластик и клей. На складе валялось множество вещей, и казалось, теперь не было никого, кто бы отвечал за их сохранность. Когда Аллан забирал оттуда нужные вещи, ему даже в голову не приходило, что он ворует. Для него понятие «воровство» было неразрывно связано с тем, чем занимались власти, и приобретало совершенно иное содержание, когда речь шла о людях неимущих, лишенных самого необходимого. Аллан работал быстро, но крайне рассеянно; мысли его были далеко: «Да, надо пойти туда и разуз­нать об этом человеке, познакомиться с ним, обменяться опытом — если только он не бездомный бродяга, обыкновенный старый маразматик или просто алкоголик, допив­шийся до чертиков, что, пожалуй, вероятнее всего. Но и в этом случае нам надо как-то договориться, наладить нечто вроде сосуществования. На Насыпи никем нельзя пре­небрегать. Здесь каждый что-то значит».

Аллан взглянул на узкую спину Лизы, склонившуюся над тазом. Она выливала себе на голову последние пригоршни воды, желая смыть остатки мыла с кудряшек. Он никак не мог понять, чему она так радуется и чего ждет от этой встречи. Раньше, когда они жили в Свитуотере, она не проявляла ни малейшей склонности заводить новые знакомства.

Жар у Боя прошел, но он был еще очень слаб и потому не протестовал, когда родители сказали ему, что пойдут немного прогуляться, а он пусть лежит и отдыхает, пока они не вернутся. Бой даже не спросил, куда они пойдут; он сразу же задремал, и приятные сновидения тотчас унесли его в фантастическую страну, где все было окра­шено в цвета фосфора и серы. И во сне и наяву Бой мечтал о человеке — Человеке. Все его помыслы были сосредоточены на Человеке. Человек был его великой тайной, быть может первой в жизни тайной. Что-то подсказывало ему, что он ни в коем случае не должен рассказывать о Человеке ничего и никому. Человек был чем-то столь пре­красным и удивительным, что нельзя было подпускать к нему посторонних. Бою гре­зился Человек, который лежал, распростершись на земле под грудой размокших кар­тонных коробок, и спал. Одна рука у него была приподнята и как бы приветственно махала ему, Бою,— большая сильная рука с кольцом, которое тускло поблескивало, глу­боко врезавшись в палец. Бою снилось, как он собирает золотые пуговицы с одежды Человека. Под коробками лежал большой взрослый мужчина — большой, плотный, взрослый мужчина, который одной рукой закрывал лицо, словно спал. Словно в любой момент мог проснуться. Но от его одежды вдруг отвалились пуговицы, и пуговицы эти были золотые. Бою снилось, как он собирает золотые пуговицы, а Человек, который принадлежал ему, был его находкой, его сокровенной тайной, лежал тихо-тихо и раз­решал Бою делать все, что ему заблагорассудится, не смотрел на него строго и не бранил понапрасну...

При дневном свете запущенный сад вовсе не казался загадочным и таинственным. Хилые декоративные растения отчаянно пытались высвободиться из мертвой хватки сорняков. Дикие розы протягивали к Аллану и Лизе свои цепкие побеги, сплошь по­крытые острыми шипами. Несколько поваленных ветром деревьев растопырили во все стороны вырванные из земли корни. Под листьями папоротника темнела узкая тропин­ка. Заскрипели ржавые ворота. Труба — первое, что они вчера увидели,— вся заросла мхом и совсем не казалась такой величественной, как вчера вечером.

Они нашли тропу, ведущую вокруг развалин некогда роскошной виллы к флигелю, который время почему-то пощадило, во всяком случае он не был так разрушен, как остальная усадьба. Все было обвито вьющимися растениями. Крышу покрывали плети дикого винограда. Из всех щелей в стенах выползали зеленые стебли. Мельчайшая пыль словно пудра покрывала листья лилий, окаймлявших небольшое углубление в земле, которое, судя по всему, когда-то было плавательным бассейном.

Хотя сейчас, при свете дня, Аллан больше не боялся встречи с незнакомцем, он шел очень медленно и остановился, когда они приблизились к дальнему углу флигеля, за которым, очевидно, находилась входная дверь — если она была. Сегодня это место казалось таким пустынным и заброшенным, что Аллану трудно было даже предста­вить себе, будто вчера вечером он видел здесь свет и кого-то, ходившего по комнате.

— Ну пошли...

Рука Лизы нетерпеливо прикоснулась к его плечу. Больше медлить было нельзя.

Как только они повернули за угол, Аллан действительно увидел дверь, которая была чуть приоткрыта. В щель они разглядели край ковра (или тряпичного полови­ка?), покрывавшего красные (отполированные до блеска!) кирпичные плитки. Перед дверью, на небольшой утоптанной площадке среди моря травы (возможно, когда-то это был газон), стояла качалка, покрытая аккуратно сложенным потертым пледом. Немного дальше, там, где кончалась стена дома, они увидели ветхую деревянную пристройку — три стены под крышей из ржавой гофрированной жести. Внутри можно было увидеть самодельные полки и множество коробок и ящиков, которые стояли ровными рядами; на стенах в идеальном порядке висели всевозможные инструменты, свернутые витком канаты, приводные ремни, большие зубчатые колеса и другие де­тали машин. Здесь же лежала груда ржавого железа. Перед этой пристройкой спиной к ним стоял на коленях человек ичто-то сосредоточенно делал. Лиза сразу же узнала его и прикоснулась к руке Аллана.

Некоторое время они стояли и молча смотрели на эту совершенно неожиданную картину: аккуратно прибранный дворик, сарай для инструментов, качалка и озаренный солнцем старик, весь ушедший в свою работу. Внезапно какой-то необычный звук на­рушил царившую здесь мирную тишину: щебет. Что-то вроде птичьего пения. Четыре долгих свистящих звука, а за ними — трель. Ни Лиза, ни Аллан никогда не слышали такого пения. Странного и в то же время пленительного. Незнакомец тоже услышал щебет, выпрямился, поднял голову, и тут Аллан почувствовал, что наступил решаю­щий момент,— он сделал шаг вперед и откашлялся. Незнакомец повернул голову и пристально посмотрел на них. Его круглые очки держались на резинке, обвивавшей голову. Рубашка была до того изношена, до того выцвела от стирки и солнечных лу­чей, что теперь уже никто не мог бы определить, какого она была когда-то цвета. С некоторым трудом незнакомец поднялся на ноги и пошел навстречу Аллану и Лизе.

— Здравствуйте,— сказал Аллан, как бы стремясь защититься этим словом, когда хозяин дома подошел к ним совсем близко. Голос его дрогнул: он не без досады за­метил, что почему-то волнуется.

— Добрый день.— Старик улыбнулся.— Итак, вы наконец нашли меня?

Лиза с Алланом пришли в еще большее изумление: значит, он знал о них! Из его слов можно было заключить, что он даже ждал их!

— Да, ведь это вы устроились в фургоне там, на Насыпи, верно? Они только кивнули в ответ.

Он подошел к ним почти вплотную. Говорил он дружелюбно, но медленно и не­много хрипло, словно отвык разговаривать.

— Я видел твои водостоки,— обратился он к Аллану.— Пока не наступило лето и вечерние дожди дают немного воды, они могут пригодиться, но когда станет жарко, вся вода будет испаряться еще до того, как ты проснешься утром.

— Я хотел просто попробовать...— объяснил Аллан смущенно.— Пока не при­думаю что-нибудь получше.

— Вам необходим колодец,— сказал незнакомец.— Другого выхода нет. Но не так-то просто найти место, где нужно рыть.

Казалось, он хотел еще что-то добавить, но потом раздумал.

— Обязательно выкопаю колодец,— сказал Аллан.

То, как незнакомец говорил с ними, настроило Аллана на оптимистический лад. У него явно был немалый опыт жизни в этих местах, и, по-видимому, он согласился принять их как друзей.

— Думаю, что выкопаешь, если у тебя есть время.

— У нас обоих есть время.

— Вот и хорошо.

Аллан решился наконец задать вопрос, хотя считал, что спрашивать первым имеет право незнакомец.

— Давно ты здесь живешь? Незнакомец задумался.

— Скоро будет одиннадцать лет. С тех пор как перестал работать.

Он погрузился в раздумья. Очевидно, долгие паузы были присуши его манере разговаривать.

— Я врач, В Свитуотере у меня была небольшая практика... Он снова задумался.

— Да, я должен представиться. Фишер. Доктор Антон Фишер. Называйте меня Док. Извините...— Он смущенно улыбнулся.— Я порой забываю об этих маленьких формальностях. Здесь так редко приходится встречаться с людьми...