Пташка

Но у Тинки из левого двигателя повалил чёрный дым, машина как-то странно зашаталась в воздухе и, будто раненая птица, начала терять высоту.

— Тинка! Катапультируйся! — Зейна совсем не слышала своего голоса, его перекрывал, затыкая ей горло, поток ветра.

Но ничего не происходило, самолёт продолжал снижаться, теряя управление. Почему, почему Тинка не выпрыгивала с парашютом? Сердце бешено стучало, леденея, охваченное облачным холодом. Может, она ранена? Или... погибла? Мало врагу уничтоженной, разнесённой на мелкие осколки «Любви», так он ещё и Тинку у Зейны отнять захотел? Не бывать этому.

«Тинка...» — осенний клич беззвучно взмыл к солнцу, бесстрастно взиравшему на людскую возню. Луч тепла полетел сквозь пространство, и золотое сердечко-талисман под комбинезоном Тинки отозвалось, бухнуло. Она, действительно потерявшая сознание, с пробитым пулей плечом, очнулась от этого ласкового толчка и нажала на кнопку.

Она висела на стропах парашюта, когда её обняли руки уже свободной, расправившей крылья Зейны. Вражеская машина летела на них грозной тенью, но была сбита Зирой.

— Всё хорошо, Тиночек... Всё... Я с тобой, — шептала Зейна.

Пересохшие губы Тины улыбнулись.

— Пташка моя крылатая...

Совсем уже холодной была осень, суровой, неприветливой. Дул ледяной ветер, тучи сыпали снег, который таял на земле, превращаясь в слякоть. Но Зейне было тепло: она сидела на краю постели Тины в госпитале и смотрела в свои родные и любимые синие глаза — живые, цвета ясного неба. Позади было приземление, вопрос Зиры: «Что ты имела в виду, когда сказала, что ты единственная не промахнёшься?» — и ответ Тины: «Потому что я её люблю. Любовь не даст промахнуться». Позади — кровь на лётном костюме, бледные щёки, успокоительные поцелуи в висок: «Заживёт, пташка, всё заживёт». Теперь они сетовали — а точнее, Зейна сердилась, что не успела Тинка как следует обрасти, как в госпитале опять пришлось кардинально менять причёску: такие уж тут правила, чтоб им пусто было... Обработка во имя чистоты и здоровья. Опять долго нельзя будет запустить пальцы в мягкие волосы орехового оттенка.

Зира подошла и опустила руки на плечи художницы. Она поднесла к её лицу конверт.

— Что это? — вскинула на неё взгляд нахмурившаяся Зейна.

— Приказ о твоём возвращении к холсту и кистям. «Пташки» превосходно себя показали, Родине нужны новые бойцы с крыльями. — И, чмокнув её в макушку, Зира добавила: — Не дуйся, детка. Твоя война — в мастерской. Там ты нужнее.

Зейна, всё ещё хмурясь и поджимая губы, перевела взгляд на Тину. Круглая голубоватая голова той утопала в подушке, щёки немного ввалились, но глаза смотрели ласково и серьёзно.

— Я так же думаю, пташка моя. Мне так будет спокойнее. — И добавила, обращаясь к Зире: — Госпожа генерал-полковник, только пусть ей там рабочий день всё-таки более... человеческим сделают. С перерывами на завтрак, обед и ужин. И шоколад пусть выдают. Самый вкусный, с изюмом и орехами.

— Будет ей шоколад, — усмехнулась Зира. — И я лично буду отправлять её спать в десять вечера. Будь спокойна.

Зейна вернулась в прежнюю мастерскую с примыкавшей к ней спальней-каморкой. Теперь её день начинался в шесть утра с чашки чая с половинкой квадратной шоколадной плитки и кусочком поджаренного хлеба, с двенадцати до часу — обед, в шесть вечера — остатки шоколада, перед сном — стакан молока. Работу она заканчивала в десять, иногда в половине одиннадцатого. Засыпала мгновенно, едва коснувшись подушки. Едва она очутилась в знакомых стенах, сразу включился внутренний будильник, который сначала подымал её по привычке в пять утра, но потом она приспособилась просыпаться в шесть. Хотя рабочий день всё равно оставался достаточно длинным, она опасалась, что её производительность сильно упадёт. Но этого не случилось, она по-прежнему «выдавала на-гора» по паре крыльев в день.

— Вот что значит — грамотный распорядок труда и отдыха, — говорила Зира. — И вовсе не нужно ложиться костьми и падать от истощения.

Хоть костьми Зейна уже не ложилась, но к концу дня всё-таки уставала изрядно. Посасывая во рту ломтики шоколада с изюмом и орехами, она ощущала тёплое покалывание солоноватой нежности в уголках глаз: Тинка. Да, её любимый, самый вкусный. Лишь бы золотое сердечко-талисман хранило её в небе... Оно однажды спасло ей жизнь — Зейна надеялась, что сохранит её и до конца войны.

Четыре года длилась война и закончилась весной, в мае. Зейна приехала в столицу — посмотреть на парад Победы. День был солнечный, хотя и необычно прохладный для этого времени года: острая свежесть льнула к щекам и носу, пробиралась в рукава, но маленькие листочки уже начали проклёвываться из почек. Стройными рядами шли воины-победители, и взгляд Зейны застилали слёзы гордости. Она сама в шествии войск не участвовала, но на её груди блестели все её награды, в том числе и Высший Орден за вклад в создание отряда «пташек». Эту награду, единственную в своём роде, изготовили специально для неё, с именной надписью и золотыми раскинутыми крылышками.

В небе летели крылатые машины, держа образцовый непоколебимый строй. Где-то там, наверно, летела и Тинка... На последнее письмо лётчица так и не ответила, и под сердцем Зейны застрял холодящий, высасывающий силы клинок тревоги: жива ли её любимая, звонкая, синеглазая?.. Родная и, несмотря на шрам, самая красивая?.. Впрочем, перебои с доставкой почты не были редкостью. Зейне хотелось верить, что Тинка жива и всё-таки здесь, на параде, и она улыбалась, любуясь самолётами. Молодцы ребята-пилоты. И девчата тоже. Крыло к крылу, горделиво и с достоинством, с сознанием своей победы — они имели право так торжествующе лететь, полное право.

И вдруг два бойца отряда «пташек» вывели в небе очень большое сердце — золотым следом своих крыльев. Пока оно висело там, мерцая и переливаясь в лучах весеннего солнца, несколько самолётов, держа чёткий строй, нырнули сквозь него и разлетелись веером. Зажав ладонью крик, Зейна неотрывно следила за ними, а слёзы по щекам катились и катились градом... Потом она уже не могла себя сдерживать. Всё рванулось наружу — рыдание, смех, крик. Где она, где Тинка? В какой из этих прекрасных, сильных машин? Очертания их стали такими родными и любимыми, что хотелось их обнять, прильнув щекой к обшивке... Огромное сердце ещё висело, тая в воздухе, а её уже обхватили руки Зиры в белых парадных перчатках, успокоительно сжимая и поглаживая.

— Ну-ну, родная моя...

— Тинка... Она... там? — заикаясь и захлёбываясь, бормотала Зейна, у которой уже шею сводило от боли, но она не могла не вглядываться в спокойное и чистое, мирное небо.

— Ну, а кто же ещё мог послать тебе такой привет? — улыбнулась Зира. — Хотя, вообще-то, это не по сценарию парада. Видимо — их инициатива. Ну, ребятушки, ну, засранцы! Ну, выкинули, черти! Но красиво вышло, что уж там...

И она погрозила небу кулаком в белой перчатке, но её глаза не были сердитыми — весело искрились.

— Тинку... не накажут? — Скованная напряжением сладкой, исступлённой дрожи, Зейна провожала взглядом рассеивающееся сердце. — Пожалуйста, прошу вас, умоляю, пусть им всем за это ничего не будет!

— Посмотрим, — хмыкнула Зира. — Победителей не судят, конечно. — И добавила мягче, чмокнув её в висок: — Не переживай так, моя девочка. Что-нибудь придумаем.

— Это что за... самодеятельность?! Это что за... отсебятина?! — кричал невысокий пузатенький полковник. — Парад — на всю страну!!! Мероприятие такого масштаба!!! Всё должно пройти без задоринки, а вы?!.. Ишь, выдумали!

Перед ним по стойке «смирно» стояли все виновные исполнители эффектного, но незапланированного номера — пролёта сквозь «сердце». Среди них выделялась девушка-лётчик в чине капитана — своей стройной, подтянутой фигурой, дерзкими синими глазами и шрамом через всё лицо. Вся точёная, звонкая, как струнка, с аккуратной короткой стрижкой, она стояла образцово, подчёркнуто безупречно, но была в ней какая-то чуть приметная насмешливость, гордость и независимость.

— Небось, перед девчонками покрасоваться хотели?! А?! Сознавайтесь! — переводя сверкающий праведным гневом взгляд с одного лётчика на другого, не унимался полковник. — У кого там зазноба?! Что за символы такие, что за любовная лирика, сердечки-стрелочки? Это же ПАРАД ПОБЕДЫ!!! Нашей великой Победы!!! А вы — девчонкам послания шлёте! Позор! А ещё офицеры!

Ответом ему было молчание.

— Что, под трибунал захотели?! — возвёл полковник свой гнев до новых высот и драматического накала. — Это ж надо было такое устроить! Вы хоть понимаете, что на вас вся страна смотрела, ВСЯ СТРАНА?! Это же такая ответственность!!! А вы... как дети несмышлёные, честное слово! Это мальчишество! Детские проказы! Это непростительно, понимаете вы, непростительно! Скажите спасибо, если вас просто разжалуют! А по мне, так выгонять надо за такое из военно-воздушных сил!

Больше всех ему не нравилась эта девица со шрамом. Да, куча наград красовалась у неё на груди — без сомнения, заслуженных в боях, но дерзость в этих синих глазищах просто зашкаливала! Бесёнок стриженый. И, несмотря на заметный шрам, красивая какой-то особой, пронзительно-ясноглазой красотой, вызывающе-наглой, бесстрашной. Такие лица бывают или у кристально чистых и несгибаемых, или у самых отъявленных и прожжённых — как ни парадоксальна такая двойственность.

— А вы-то? Вам-то какой резон был участвовать во всём этом балагане? — обрушил полковник на неё громовые раскаты своего негодования. — Ну, я понимаю, эти мальчишки на девиц впечатление произвести наверняка хотели — что с них, с дураков, взять! Но вам-то какая выгода? Какой смысл?

Высоко держа красиво очерченный подбородок и непреклонно сжав губы, девушка молчала. Каково было бы удивление полковника, если бы он узнал, что «зазноба» — не у ребят, а как раз-таки у неё, но имя любимой женщины бережно и стойко хранилось в неприкосновенности за этими сжатыми губами, не произносимое вслух, но рыцарски-преданно и нежно оберегаемое в сердце. Для неё одной всё это и было сделано, чтобы она там, внизу, увидела и улыбнулась... Они не виделись полтора года, только редкие письма шли долгими, путаными военными дорогами от сердца к сердцу, иногда теряясь, иногда блуждая месяцами. У любимой были глаза генерал-полковника Зиры, с тем лишь отличием, что у старшей сверкала суровая сталь, а у младшей нежно звенело серебро. Любимой удалось сохранить прекрасные золотые волосы, в отличие от синеглазой лётчицы, чья голова была много раз нещадно стрижена. А самое главное — любимая была крылатой пташкой с волшебным смехом.

— Полковник, остыньте-ка, — раздалось вдруг.

К ним шагали двое — генерал-полковник Зира в великолепном мундире и белых перчатках, а на её руку опиралась сама создательница отряда «пташек» собственной персоной. Она была в гражданском платье, но на её груди блестели все награды. Чёрная шляпка-таблетка с вуалеткой венчала сплетённые корзинкой золотые косы, блестящие, как колоски пшеницы. День выдался прохладный, и она оделась в приталенное, облегающее её точёную фигурку тёмно-синее пальто с пышным подолом. В дни войны, как и синеглазая девушка-лётчик, она носила ботинки военного фасона, но теперь на её обтянутых чулками ножках красовались изящные туфельки-лодочки из чёрной замши, с бантиками сзади. Кружевные тонкие перчатки — больше для красоты, чем для тепла.

Их глаза встретились. Тина стояла неподвижно в строю, не могла ни подойти, ни обнять любимую, а губы Зейны сначала вздрогнули и приоткрылись, а потом сжались, лишь взгляд сиял горьковато-нежной радостью — выстраданной, выбеленной инеем ожидания и разлуки, а теперь тихо светившейся в глубине зрачков и в уголках губ, возле которых уже пролегли чуть заметные морщинки. Ни для кого эта война не прошла бесследно. Эта радость была величественна в своей сдержанности, исполнена королевского достоинства, но не высокомерна. Просто ей, как драгоценному камню, досталась самая лучшая оправа — в виде женщины с глазами, певучими, как арфы. Сейчас за спиной Зейны не было крыльев, но их свет озарял её изнутри. Глядя на неё, Тина невольно думала, что не ошиблась в выборе женщины — попала в яблочко, влюбилась в самую прекрасную.

— Не кипятитесь, старина, а то лопнете с натуги, — с усмешкой сказала Зира полковнику. — Всё на самом деле в порядке, но родилось в самый последний момент и на бумаге не было согласовано, была лишь устная договорённость. Переписать сценарий воздушной части парада не успели. Вы просто не в курсе. Ответственность на мне, так что расслабьтесь.

Полковник, до этой секунды раздутый и раскалённый, на глазах сдувался и остывал. В его глазах промелькнуло и облегчение, и неловкость.

— Н-да? Кхем... — поперхнулся он. — В таком случае, госпожа генерал-полковник, претензий к данным офицерам я не имею. Вышло весьма эффектное зрелище, следует признать.

— Да, это был подарок для нашей героини, создательницы отряда «пташек», — Зира обратила взгляд на Зейну, которая изящной рукой в кружевной перчатке опиралась на её руку. — И приветствие в её честь.

— А-а! — обрадованно вскричал окончательно успокоенный полковник, просияв. — Так это вы?!! Рад, весьма рад с вами познакомиться! Наслышан, наслышан о вас! Но вот лицезреть, так сказать, лично... удостоился чести только сейчас!

Он с жаром затряс руку Зейны, потом смутился, откашлялся и, изобразив военную галантность, поцеловал.

Зейна смотрела на Зиру с благодарным восхищением, теплом и любовью. Всё обернулось благополучно: разгневанный полковник, узнав, что за «самодеятельность» лётчиков вышестоящее начальство с него три шкуры сдирать не будет, стал кроток, как овечка, благодушен и обходителен. В офицерском клубе уже начиналась неофициальная часть праздника: сияли белыми скатертями накрытые столы, играла музыка.

У Зейны с самого утра во рту не было маковой росинки: в дороге она почти не ела, нутро было сжато нервным комком и ничего не принимало в себя. Поэтому она, выпив всего полтора бокала вина на голодный желудок, ощутила тёплый, искристый и ласковый хмель. От щелчка каблуками она чуть вздрогнула.

— Почему очаровательная дама не танцует? Разрешите вас пригласить.

На неё шутливо-нежно смотрели любимые синие глаза. Шрам? Пустяки, она его не замечала. Новых боевых отметин не прибавилось, волосы неплохо отросли — как раз можно запустить руку и ощутить их осенне-тёплую, ореховую мягкость. На висках и затылке — коротенькие, аккуратно и ровно выстриженные, но сверху — в самый раз. И глаза всё те же — смелые, ласковые. Она вложила свою руку в протянутую ладонь.

Медленный танец тянулся чувственно, как тающий шоколад. Помнила... Конечно, помнила она те квадратные плитки с изюмом и орехами... Она и теперь их любила. И сейчас не отказалась бы от ломтика. А тело Тины можно было сравнить со звонкой струной — гибкое, точёное, но сильное и тугое. Осанка — залюбуешься, ноги стройные и особенно красивые в парадных сапогах. Нутро сладко сжималось, но при всех не прильнёшь к её губам своим истосковавшимся ртом... Впрочем, для счастья сейчас хватало и соприкосновения в танце. Её рука — на плече Тины, рука Тины в белой перчатке — на её талии. К вечеру становилось ещё прохладнее, чем днём, но пространство между ними тепло пульсировало — светом устремлённых друг к другу глаз, сладким нетерпением истосковавшихся друг по другу сердец. Всему своё время, всё будет, всё обязательно будет — они сольются в поцелуях, в ласках, в единении. Теперь они никуда друг от друга не денутся: они живы, они всё выдержали.

— Ты счастлива, детка? — спросила Зира, когда Зейна сама подошла к ней и пригласила. Приглашение она приняла, и теперь они проживали вдвоём другой медленный танец.

— Очень, — искренне сказала Зейна. — А вы?

— Моё счастье — видеть, что счастлива ты, — с задумчивой грустью проговорила Зира.

— Моя главная цель в жизни — даже не творчество. Радовать вас — вот моя основная задача. — Зейна чуть склонила голову к её плечу и таяла в тёплом умиротворении лёгкого хмеля. — И если ваше счастье состоит в моём счастье, значит, я стану счастливой.

Их с Тиной окончательное воссоединение откладывалось на две недели, но какие это были пустяки по сравнению с последними полутора годами разлуки! Зира собиралась выйти в отставку. За четыре года войны она почти совсем поседела. Её просили пока не покидать службу: она имела огромный опыт по восстановлению страны из послевоенных руин. Она согласилась продлить свою карьеру, но — на короткий срок.

— Ещё год-два — и всё, — сказала она. — Надо давать дорогу молодым. Да и устала я уже.

А в сердце Зейны зародилась мысль, от которой стало светлее и легче дышать. Но — всему своё время.

А пока она приехала в свой покинутый дом. Будто какая-то незримая добрая сила хранила его: и сам он стоял, и клён во дворике рос и собирался одеться свежей листвой, а вот и пустая грядка, на которой мама всегда выращивала оранжевые тыквы. Смешивая их с апельсинами, она варила джем.

Бородатый мужчина в поношенном свитере с удивлением смотрел, как стройная дама в элегантном синем пальто и кружевных перчатках с помощью лома отрывает доски, которыми был заколочен вход.

— Вам помочь?

Дама обернулась и рассмеялась.

— Спасибо, сама справлюсь!

Конечно, она справилась. Её ноги были обуты в кокетливые туфельки, но руки умели обращаться с оружием и взрывчаткой. Что для них этот ломик? Пустяковое дело. «Кр-р-рак! Кр-р-рак!» — с жалобным скрипом отлетали доски. Дверь открылась.

Внутри всё было покрыто толстым слоем пыли, крошек извести и штукатурки. А вот и две чашки, в которых когда-то был чай, забытые на столике. Тыквенно-апельсиновый джем испортился и засох, от прежнего аромата не осталось и тени. Следы их с Зирой последнего чаепития перед войной...

Всю мебель нужно было чистить. Уезжая, Зейна накрыла тканью лишь картину «Двое»  — парный портрет Тилль с Зирой. Он тоже был цел и на своём месте. Мародёрство, похоже, дом не затронуло.

Делая уборку, Зейна нашла тыквенные семена десятилетней давности. Сухие, лёгкие. Кто знает, прорастут ли?.. Сейчас было как раз самое время: мама всегда сеяла в этих числах. В фартуке, с закатанными рукавами и в старых ботинках, обнаруженных в чулане, Зейна копала грядку.

Потом она бросила семена в землю и полила. Если получится осенью достать апельсины, можно будет сварить джем.

— Уфф! — Зейна, утерев лоб, опустилась в кресло.

Уборка была худо-бедно закончена. Нужно ещё кое-что подкрасить, заштукатурить трещины, но это позже. А пока...

В камине трещал огонь, шуршали страницы томика маминых любимых стихов, а на столике стояла тарелка с ломтиками хлеба, намазанного мармеладом — трофейным, добытым на вражеских складах провизии. Вчера ей привезли несколько ящиков с продуктами; курьер спросил только:

— Госпожа Зейна? Это ваше. Распишитесь в получении вот здесь.

Как некогда и Тилль, Зейна знала, от кого эта помощь. Она надкусила хрустящий поджаренный хлеб, придерживая пальцем страницу. Сладок ли был вражеский мармелад? Что ж, продукт как продукт. Вполне съедобный, даже вкусный. Ей вспомнился почему-то салют, устроенный вражескими пилотами в их с Тиной честь; один из них даже помахал рукой в кабине, пролетая мимо Зейны. Странная порой штука — война. Пошутили, подурачились, воздали должное любви, которая и на войне оставалась любовью и была понятна на любом языке — и продолжили драться. А теперь вот Зейна ела их мармелад.

Она перечитывала стихотворение, каждая строчка которого воскрешала в памяти милые сердцу воспоминания. Вот мама за холстом, в рабочем, перемазанном красками платье; вот Зира обнимает Зейну у стены с «Любовью», и они клянутся друг другу никогда не расставаться. Придя после той встречи домой, Зейна успокаивала своё счастливое волнение именно этими стихами.

Стук заставил её вскинуть глаза от страницы. Нет, это не ветка стучала в окно, это кто-то пришёл, и охваченное радостным холодком сердце Зейны даже угадывало, кто.

В сумерках, шелестящих весенним дождём, на пороге стояла улыбающаяся Тина — в кожаной лётной куртке, с капельками воды на плечах и с одним чемоданом.

— Базу восстанавливают, я перевелась служить сюда, — сказала она. — Здравствуй, пташка моя крылатая.

Предыдущая встреча на параде была только репетицией, настоящее воссоединение настало сейчас — с Зейной, повисшей на шее у Тины, звонкими поцелуями и кружением в объятиях. С повешенной на крючок вешалки курткой, осмотром дома и решением:

— Родная, я раздобуду краску, штукатурку и цемент. Эти трещины надо заделать. А ещё я видела — заборчик во дворе покосился. Тоже поправим. А ещё там, под клёном, грядка какая-то... Там у тебя что-то посажено?

— Ух, какая ты хозяйственная! Не успела приехать, а уже рьяно берёшься за домашние дела, — рассмеялась Зейна, прильнув к Тине и обвивая её шею руками. — Да, я там тыквенные семена посеяла. Старые, правда. Не знаю, взойдут ли.

— Я почему-то думаю, что взойдут. — И Тина прильнула к её губам жадным поцелуем. Мечта Зейны наконец исполнилась: целуясь, она зарывалась пальцами в её волосы.

Остановившись перед картиной, Тина спросила:

— А это же генерал-полковник Зира, да?

— Она самая.

— С кем это она?

— С моей мамой. Это грустная, но очень красивая история. — И Зейна, поддаваясь ненасытному желанию постоянно льнуть к Тине, опять обвила её руками и незамедлительно получила самый жаркий и ласковый поцелуй.

— Расскажешь?

— Обязательно. Чуть попозже.

Тыквенные семена взошли: однажды утром Зейна, выйдя из дома, увидела на грядке зелёные ростки — крепеньких, смешных малышей с покрытыми тонкой плёночкой листиками. К осени она сняла пять великолепных оранжевых тыкв с душистой мякотью, а апельсины ей прислала Зира. Вернувшаяся со службы Тина застала Зейну за варкой джема.

— Кашеваришь, милая?.. М-м, как пахнет... А что это будет?

— Такой джем варила мама. — И Зейна шутливо надела Тине на голову «шлем» из тыквенной корки.

Та, изображая возмущение, погналась за ней. Разумеется, настигла и осуществила возмездие — впилась поцелуем в губы, загнав Зейну на подоконник и пристроившись между её раздвинутыми коленями. Дурачась и обнимаясь, они в итоге чуть не уронили самое ценное — таз с джемом, и Зейна, отвесив Тине игриво-воспитательный шлепок по мягкому месту, рассмеялась:

— Так, всё, кыш отсюда! Ты мне тут всё сейчас перебьёшь, как слон в посудной лавке!

Вскоре на кухонном столе стояли стройным рядком баночки с солнечным, ярким джемом. Тине, конечно, не терпелось попробовать, и Зейна разрешила оставить одну баночку «на сейчас», а остальные убрала в прохладный погреб. Историю своей мамы и Зиры она, конечно, давно рассказала — сидя в обнимку с Тиной у камина и прихлёбывая чай.

А на следующий год, в тёплый денёк бабьего лета, сидя на лужайке за домом, они выглядели очень серьёзными и держались за руки, переплетя пальцы.

— Без этого никак, Тиночек. Только после этого я смогу осуществить то, что давно зреет в моём сердце. Именно в таком порядке. Сначала — дети, потом... это дело. Оно связано с мамой. — Зейна повертела кленовый лист и шутливо-ласково пощекотала им нос Тины. — Я сама так появилась на свет. Думаю, у меня получится.

— Ну, значит, пришла пора. Давай, — сказала Тина с мягким отсветом ясного неба в синих глазах.

Утром Зейна нарисовала на задней стене дома двух малышей — мальчика и девочку. А вечером мальчик уже тянул ручонки к модели крылатой машины, которую собрала Тина на досуге, отчего та едва не спикировала с полки.

— Эй, полегче, приятель! — погрозила ему Тина. — Я старалась, делала... А ты — бац! И всё. Ломать — не строить, знаешь ли!

К счастью, «бац» не случился, модель была поймана в полёте. Крушение было предотвращено. Девчушка, забравшись на колени к Зейне, трогала пальчиком её серёжку.

Волосы у ребят были как у Зейны, а глаза — Тины, небесно-синие. Сына назвали Юнеком, дочку — Агнией. Зира вышла в отставку, чтобы больше времени проводить с пополнившейся семьёй; хотя её короткие волосы стали совсем серебряными, будто инеем схваченными, но суровый мороз ушёл из её глаз.