Русские суеверия

Согласно крестьянским поверьям XIX – начала XX в., одна из основных причин болезней и бед – действия нечистых духов, которые могут персонифицировать заболевания, отождествляться с ними (это, по-видимому, очень давнее поверье нашло отражение в «Повести о скверном бесе» – см. БЕС). Ср.: чемер – болезнь (персонификация болезни?); чемер – боль в животе (нижегор.); яд, боль от яда (пенз.); чемор – черт (перм.) 〈Буслаев, 1861〉. Человек, перешедший незримый «след нечистой силы», которая «опахнула его своим духом», заболевает (волог.). «Неизбежно случается кашель у того, кто пройдет ночью босиком по полу, по следам домового» (орл.).

Неискоренимые представления о пагубном всевластии нечисти перетолкованы под влиянием христианства: болезни (смерть) насылаются Богом, но пребывают в непосредственном ведении дьявола. Болезни «живут между небом и землей, в доме из железа и стали, с медными дверями, двенадцатью замками, наложенными на них от Бога печатями и с ключами у дьявола» (болезни выпускают по указанию посылаемого Богом ангела) (орл.).

Согласно другому толкованию, болезни повинуются преимущественно дьяволу, «проживают у него в аду (смолен.). Иные признают дьявола даже как бы отцом всех болезней, обязанных ему повиновением, и потому-то такие болезни, происходящие от чертей, и являются самыми трудными и неизлечимыми (калуж.). Иногда нечистая сила способна навести всякую болезнь, иногда только повальные болезни, иногда же роль ее ограничивается почти исключительно сферой психических и нервных заболеваний» 〈Попов, 1903〉. В соответствии с одной из наиболее распространенных в XIX – начале XX в. точек зрения, болезни исходят от дьявола лишь вследствие «Божьего на то попущения» – «за грехи человека и чтобы показать людям пагубную волю злого для предостережения людей от него» (волог.).

И все же многие беды и болезни – результат преследования человека либо вселения в него (встречи с ним) мало соотносимых с проявлениями «Божьей воли», «стихийных», неуправляемых по своей природе существ (памхи, стрешника). Заболевания, иные пагубные события – это и следствие «подшута» (колдовства), порчи. Иногда причины бедствия так и остаются неясными, неистолкованными, необъяснимыми. По замечанию Ф. И. Буслаева, общее понятие о болезни может выражаться словом «взяло» (оренб., перм.) – «его шибко взяло». «Этот безличный глагол намекает на ту таинственную силу, которую народные суеверия стремятся определить множеством слов мифического значения» (ср. также выражения «надуло», «подступило», «подвалило» и др.) 〈Даль, 1984〉. «Неведомая сила, поражающая человека в болезни, удачно выражается томским словом „тайник“, обозначающим черную немочь, падучую, родимец» 〈Буслаев, 1861〉.

«Сидим это мы, прядем… А на дворе ночь темная-претемная. Вдруг будто курица заклохтала, а оне у нас в сенцах на перемете сидели. Я и говорю: „Поди-ка, Наська, глянь-ка, что это там с курами подеялось?“ А она только это за крюк взялась, – как шаркнет ей под ноги кошка! Я это скорей к дверям, запираю, а девка-то – глянь под лавку, а там уж не кошка, а курица рябая: это он [нечистый дух] так обернулся. Вот с той поры в девку и ступило» 〈Попов, 1903〉.

В таких поверьях и повествованиях, пожалуй, наиболее отчетливо прослеживаются нехристианские представления о стихийности (даже неопределенности), непредсказуемости, «своевольности» влияющих на человеческое бытие существ и сил. «…Поскольку Церковь допускает источником ряда бедствий не грехи человека, но действие беса, это создает основу для колебания в оценке жизненной ситуации. 〈…〉 В различных местных традициях ответственность за бедствие возлагается либо на самого человека… либо на внешние силы, причем характер беды может быть в том и другом случае одним и тем же» 〈Адоньева, Овчинникова, 1993〉.

Попытки «угадывания судьбы», вершимой, согласно церковным канонам, одним лишь Богом, одному Богу ведомой и неотвратимой, были однозначно осуждены Церковью, но оказались неистребимыми. Издревле гадания заменяли во многих случаях «решения ума, сердца и закона» 〈Сенаторский, 1883 〉.

«Загадывала на хозяина с войны. Вижу: купёнок и купёнок [холмик], и всё. А после гадалка говорит: „Тетенька, ты не беспокойся про него. Он в глубоком-преглубоком месте и не придет. И не беспокой его“» (смолен.).

«Приметами, всевозможными суеверными и фаталистическими предзнаменованиями в избытке окутан каждый шаг человека, – констатирует фольклорист-собиратель 1920-х гг. – Они держатся удивительно крепко, и часто они не только пережиток древнего верования, но рождаются вновь, подыскиваются для каждого надлежащего случая» (костр.) 〈Смирнов, 1920〉.

«Под Рождество надо приложить ухо к замку амбара, тогда услышишь, как говорят между собою рыбы, лежащие там. [Колымчане хранят в амбарах подледный промысел.] От них услышишь всю судьбу.

А то ступай в огород [то есть в загородку, где стоит скот], ложись там под коня и слушай. Вон, Гаврила лег об Рождество под коня и слышит, как тот говорит товарищу: „Брат, а ты знаешь, что будет с человеком, что лежит там?“ – „А что?“ – „Ослепнет через год“. Так оно и вышло: ребятишки играли, засыпали ему глаза песком, и Гаврила ослеп. Только дослушать надо до конца, хоть приятное, хоть неприятное, а лежи. Коли встанешь раньше – помрешь» 〈Шкловский, 1892〉.

Опасную болезнь, скорую смерть, близкую войну провидят и предсказывают «знающий человек» (странник); предвестник в белом (реже – в черном, красном, зеленом). За смутными очертаниями этого образа могут скрываться покойник; святой; персонифицированная случайность; болезнь 〈Зеленин 1916; Демич 1894〉. Женщина (девушка) в белом отождествляется с Марой (смертью); с Пресвятой Богородицей.

Вещуны, «хозяева» человеческой судьбы – домовой (дворовой), русалка, леший. Ф. И. Буслаев подчеркивает «двуличный» характер нечистых духов, именуемых, в частности, шутами. Народные поверья приписывают им, с одной стороны, «шутливость и забаву», с другой – несчастья, болезни, смерть 〈Буслаев, 1861〉. Нечистые духи, в том числе «играющие», становятся предвестниками перемен в человеческой жизни, вестниками (воплощениями) смерти. «Стихийно-самостоятельные» действия нечисти противонаправлены «воле Божьей» (реже – соотносимы с ней).

Влияют на бытие людей и «недобрые», обладающие неопределенным местоположением отрезки «неровного» пространства-времени. «Попритчилось ему, будто в дурное место ступил» (пенз.); у каждого человека в течение суток есть свой «худой час» (калуж.) и пр. (см. статью «О незнаемом»). Порождения и воплощения опасного пространства-времени могут быть тождественны воплощениям случайности и смерти, ср. представления, связанные с приткой (случаем, событием и существом одновременно) (см. ПРИТКА). К притке относят все то, что происходит с человеком внезапно (пенз. и др.); приткой, притчей называют случай, событие, судьбу 〈Буслаев, 1861〉; приткой именуется смерть. Притка-смерть – причина смерти, воплощенная гибельная случайность («демон случайности»). Такой демон – персонификация «мгновенно возникающей и мгновенно уходящей страшной роковой силы»; «внезапно нахлынув, он производит какое-либо действие и тут же внезапно исчезает» 〈Лосев, 1982〉.

События неординарные, происшедшие вопреки соблюдению требуемых обрядов и установленных правил поведения, нередко объясняют действиями сверхъестественных существ, присутствующих в различных отрезках реального и одновременно мифологического пространства-времени. Эти существа особенно опасны в «переходные» периоды дня, года и человеческой жизни. Они подменяют некрещеного младенца; «портят» свадьбу; стремятся завладеть недавно умершим; преследуют людей в полдневное и полуночное время; устраивают разгулы во время летнего и зимнего солнцеворотов.

Вера в непреложность воли Божьей, в предначертанность жизненного пути человека вступает в конфликт с необходимостью объяснять, обосновывать нежданные, нелепые, трагические события. Преимущественное внимание привлекает не «правильный» ход бытия, а отклонения от него – внезапные, разрозненные, неординарные события, «лежащие вне цепи явлений» 〈Леви-Брюль, 1937〉. «Мифологическая каузальность» отождествляет причину со случайностью и не может быть охарактеризована в рамках привычных для нас причинно-следственных связей. «Cлучай» предшествует предопределению или судьбе как выстроенной, объяснимой цепочке событий. Ср.: появившись внезапно, домовой пугает женщину – она умирает (новг.); мчащийся по дороге встречник «силой своей окаянной» расшибает (ушибает) человека (владимир.).

Образы вызывающих (воплощающих) «случайные события» существ устойчивы в крестьянских поверьях XIX–XX вв., сохраняя необходимую для традиционного (обычно трактуемого слишком «механично») мировоззрения гибкость, вариативность осмыслений трагических коллизий жизни и смерти.

ВЕ́ТЕР, ВЕ́ТРЕНИК, ВЕТРОВО́Й, ВЕ́ТРОСТНАЯ СИ́ЛА, ВЕ́ТРЯНЫЙ, ВЕ́ТРЯНЫЙ МУЖ – одушевленный, «живой» ветер; персонификация ветра; дух, связанный с ветром или вызывающий ветер.

«С ветра пришло, на ветер и пошло»; «Спроси у ветра совета, не будет ли ответа?»; «За ветром в поле не угоняешься»; «Ветер взбесится и с бобыльей избы крышу сорвет» 〈Даль, 1880〉.

Представления крестьян о ветре, его причинах и обличьях многоплановы. Северо-западный ветер – «дед в изорванной шапке» (астрахан.); северный ветер – суровый старик (олон.). Ветер – прихотливо блуждающий по миру дух.

«Самой загадочной стихией является ветер. „Если бы он всегда дул от сиверки [с севера], то можно бы сказать, что дух этот сиверский ходит по земле, а то он дует ведь и с полдня, и с заката, и с-под восточной стороны, отовсюду, – рассуждали крестьяне Смоленщины. – Был у нас парень, который говорил, что сиверский дух кругом земли дует: выйдет с-под сивирки, крутанет кругом по морю и, как что встретит препятственное, поворачивает. Например, если выйдет с-под сивирки и пойдет по морю к востоку, то дойдет до Китай-стены. Китай-стену пройти не может и дует к нам с восточной стороны. А повернет к заходу, то может проскочить и очень далеко: обойдет кругом Парижу и до турецкого государя дойдет, – а там близко и пуп земли, за пуп перескочить не может, поворачивает к нам же, и дует от пупа полуденный ветер. А бывает, что, как пойдет на заход, до пупа не доходит, застрянет где-либо на горах. Коли не особенно сильно вышел с-под сивирки, не хватит мочи перескочить через горы. Ну и поворачивает промижду хребтов по долине… Что сиверский дух не везде холодный, это не диво: пусти-ка холоду в теплую хату, живо обогреется. Так и ветер. Особливо который от пупа дует. Говорят, у турецкого государя прямо жаром пышит, а не ветром“» 〈Вл. Б., 1895〉.

Ветер – живое существо, посаженное у края неба на цепь (волог.). «Главных ветров четыре. Они сидят по углам земли. Ветры живут также на морях, и оттого там бывают сильные бури и кораблекрушения. Главный ветер, которому повинуются все другие ветры, называется вихревым атаманом. Он их посылает дуть там, где ему захочется. Четыре главных ветра, что сидят по углам края света, прикованы на цепи и дуют редко, и то слегка. А если задуют посильнее, за это их наказывает начальник: еще крепче они приковываются на цепи и на более долгий срок» (тульск.) 〈Колчин, 1899〉.

Ветров – двенадцать. Они «прикованы к скале посреди океана, и, когда один из них освобождается, начинается буря» (арханг.). Ветры держит на двенадцати цепях Касьян Немилостивый. «В его власти спустить ветер на скот, народ и др., и будет от этого поветрие» (волог.).

Согласно другим представлениям, ветры – ангелы Господни (арханг.). «Бог поставил по ангелу по всем четырем сторонам света. Ангелы дуют в трубы, и от этого поднимается ветер. Они дуют поочередно: один устанет дуть – другой начинает. Оттого ветер и бывает с разных сторон. Как долго дует холодный ветер, надоть молиться теплому ангелу [находящемуся на юге], чтобы он задул и перешиб холодный ветер» (новг.). Когда святой Илья либо ангелы машут платками – поднимается ветер (калуж.).

В загадках ветер «без рук, без ног, по полю рыщет, поет да свищет, деревья ломает, траву к земле пригибает». Он – «жеребец, которого всему миру не сдержать». В Новгородской губернии ветер именовали «косоруким».

Конь, всадник и просто «летящий человек» – традиционные облики ветра в русских поверьях. Однако ветер так переполнен жизнью и разнообразными силами, что часто не имеет отчетливого обличья: он одушевлен, он – «живой». В Нижегородской губернии рассказывали, что ветер «хватает» про́клятых; астраханские рыбаки просили ветер: «Святый воздух, помоги нам!»

В сюжетах сказок неуловимый ветер может стать причиной зачатия: он «надувает брюхо» заточенной в башне царевне (сквозь щель). «Царь, как узнал, очень разгорячился. Пришел к башне и так ее ругать: „Откуда, – говорит, – ты понесла?“ А парень у ней из живота голос подает: „Я, – говорит, – с Ветру“» (онеж.).

Ветер, особенно сильный, – существо могущественное и непредсказуемое. Он то вредит, то помогает. В одной из народных песен поется: «Ветростная сила не захотела нашего счастья обвенчать» (орл.). К ветрам, причитая на могиле отца, обращается дочь-сирота: «Подымитеся, ветры буйные, с востошной сторонушки. / Разнесите, ветры буйные, мать сыру землю, вскройте гробову доску» (перм.).

Благоприятный ветер – залог удачи в морском путешествии или на промысле. «При езде на воде молятся святому Николаю и вместе с тем бросают в воду хлеб на поветерь – чтобы подул попутный ветер» (арханг.). «В Поморье Кемского уезда пред возвращением промышленников с мурманского берега домой бабы целым селением отправляются к морю молить ветер, чтобы не серчал и давал бы льготу дорогим летникам. Для этого оне предварительно молятся крестам, поставляемым во множестве на всем беломорском прибрежье. На следующую ночь после богомолья все выходят на берег своей деревенской реки и моют здесь котлы; затем бьют поленом флюгер, чтобы тянул поветерье, и притом стараются припомнить и сосчитать двадцать семь (три по девять) плешивых из знакомых своих в одной волости и даже в деревне, если только есть возможность к тому» (при этом на лучинках делают насечки углем или ножом, а при произнесении последнего имени – крест). «С этими лучинками все женское население деревни выходит на задворки и выкрикивает сколь возможно громко: „Всток да обедник пора потянуть! Запад да шалоник пора покидать! Тридевять плешей все сосчитанные, пересчитанные; встокова плешь наперед пошла“. С этими последними словами бросают лучинку через голову, обратясь лицом к востоку, и тотчас же припевают: „Встоку да обеднику каши наварю и блинов напеку; а западу-шалонику спину оголю. У встока да обедника жена хороша, а у запада-шалоника жена померла!“

С окончанием этого припевка спешат посмотреть на кинутую лучину: в которую сторону легла она крестом, с той стороны ждут ветра. Но если она опять провозвестит неблагоприятный ветер, то прибегают к последнему, известному от старины средству. Сажают на щепку таракана и спускают его в воду, приговаривая: „Поди, таракан, на воду, подними, таракан, севера“» (арханг.) 〈Ефименко, 1878〉.

Ветры «едут на тройках и дуют, поднимая то попутный, то встречный ветер». Когда попутный ветер слаб и парус не надувается, произносят заклинание:

Сивушки-бурушки,Вещие воронюшки,Пособите, дружки,Помогите.Как моего дедушку слухали,Как моего батюшку слухали,Послужите и мнеВерою-правдою, силою крепкою.

Если попутный ветер дует слишком сильно, его просят: «Перестань, ишь разгулялся: что ты! потише!» (при этом снимают шапку, но, если ветер не ослабеет, грозят ему кулаком) (олон.).

Бытовали поверья, согласно которым «мельники на ветряных мельницах состоят в дружбе с Ветром, подобно тому как мельники водяных мельниц ведут дружбу с водяными чертями» (орл.). В повествовании, записанном на Орловщине, бедная старушка, «пропитывавшаяся милостыней», ходила на ветряную мельницу просить муки и при этом всегда кланялась в землю, приветствуя Ветер: «Здорово тебе, Ветер, буйный молодец!» «Однажды выпросила она чашу муки и пошла домой. Дело было зимою; дорога тесная. Навстречу ей едет богатый мужик с несколькими возами ржи молоть на мельницу. Старуха, сколько могла, посторонилась, но все-таки богатый толкнул старуху оглоблею; она полетела в снег, мука из чаши рассыпалась, и старуха с пустою чашею побрела домой. Взгоревавшись, она проговорила: „Никто за меня, бедную, не заступится! Хоть бы ты, Ветер, буйный молодец, заступился за меня, беднягу“. Придя домой, видит, что у нее какой-то молодец сидит; она ему поклонилась. Молодец говорит: „Бабушка, ты мне дорогой плакалась, и вот я пришел сказать, что помню все твои поклоны и за них тебе заплачу, за каждый по мере муки, а ты уж больше не ходи на мельницу“. С той поры старуха стала жить припеваючи, каждый день у ней пироги. Ветер завалил ее мукой всех сортов» (орловские крестьяне верили, что если при молотьбе ржи не подашь бедному, то ветер «возьмет вдесятеро»).

К ветрам обращены не только промысловые, хозяйственные, но и любовные заговоры. «На море, на океане, на острове Буяне живут три брата, три ветра, один северный, другой восточный, третий западный. Навейте вы, нанесите вы, ветры, печаль, сухоту рабе Божьей [имя], чтобы она без раба Божьего [имя] дня не дневала, часа не часовала. Слово мое крепко» (воронеж.).

В Новгородской области записан упоминающий о ветрах «заговор на мужа»:

От двенадцати ранних утровПрилетите двенадцать холодных ветров,Отнесите мое тоску-печаль мужу [имя],Чтоб он думал и не забывал о жене своей.

Обращая к ветру мольбы и заговоры, крестьяне стремились заручиться его благоволением. Однако изменчивая, двойственная стихия ветра оставалась непредсказуемой и опасной.

Согласно поверьям, распространенным повсеместно, мор, эпидемия приносились ветром и даже были ветром, откуда и названия эпидемий – «поветрия». Причина острых заразительных болезней – наказание Божие или «злое поветерье» (волог.). «Дурной ветер» – источник многих инфекционных заболеваний 〈Попов, 1903〉.

Ветрянка, притча ветреная (яросл., волог.), ветреное, ветряный, ветряной – «болезни от дурного ветра» (арханг., тобол., иркут.); поветрен(н)ица, пошерсть (новг.), повируха, помируха (волог.) – болезни, распространяемые ветрами; моровое поветрие – чума; летячка – ветряная оспа и сходные с ней сыпи; ветряной перелом – острый суставный ревматизм 〈Высоцкий, 1911〉.

Грыжа, язва, удар, а также «общие и неопределенные заболевания» («хитки и притки, скорби и печали») также могли произойти «с ветра». Болезнь от неизвестной причины «прикидывается с ветру»; в заговорах упоминается «ветроносное язво».

Посредством ветра распространяют порчу колдуны, ведьмы. «Колдун зайдет на ветер… так чтобы ты стоял под ветром, и пустит на тебя ее (порчу) с этим ветром» (вятск.). В рассказе из Пермской губернии «страшный колдун», волхит, пускает килу на ветер: «Что-то прошептал на палку да и дунул на кончик, чтоб кила-то по ветру понеслась и села кому-нибудь».

Несомое ветром вредоносное слово (урок) в поверьях и заговорах нередко изображается как ветер, стрела; «сильное слово, урок, конечно, [представляется] по связи стрелы с ветром» 〈Потебня, 1914〉. Человек, напускающий по ветру порчу и болезни, мог именоваться ветряным. Одно из заболеваний «с ветру» называлось «стрелы» или «стрелье».

«Эта болезнь обнаруживается внезапным колотьем во всем теле больного и оканчивается смертью. Однако ж не всегда бывает она смертельна, смотря по тому, как была „напущена“. По народному мнению, стрелы напускаются волшебником двояким образом: 1) для мести какому-либо лицу; 2) просто из удовольствия на какое-нибудь имя. Первого рода стрелы бывают смертельны, а последние не так опасны. Уверяют все испытавшие эту болезнь, что при лечении ее посредством вытирания тела выходят из него кусочки стекла и оленья шерсть. Присутствие их объясняется самым действием, как пускаются стрелы. Именно: волшебник берет пустой коровий рог, наполняет его песком, шерстью и стеклянными обломками, потом говорит заклинание, становится по направлению ветра и, приложив ко рту узкое отверстие рога, дует в него. Все вещества вылетают; ветер подхватывает их и в тот же миг мчит болезнь к лицу, заранее на нее обреченному злым волшебником. Если стрелы были обыкновенные, то есть пущены не для мести за обиду, то им подвергается всякий первый встречный» (арханг.) 〈Верещагин, 1849〉.

Дела «о пускании порчи по ветру» разбирались в московских приказах XVII в. «Ведун Яшка Салаутин рассказывал: „Портил де я изо рта, пускал по ветру на дымкою, ково увижу в лицо, хотя издалеча“. Колдун Терешка Малакуров „стал пускать на ветр на собаку“. На близком расстоянии порча передавалась через простое дуновение. В 1676 г. добренская женка Аринка, желая „испортить“ попадью, обратилась к помощи своей свекрови; последняя научила ее: „Как де попадья пойдет из хором, и ты де пойди ей встречу, и молви ей тихонько приговор, и дунь на нее, и ее де отшибет обморок“» 〈Черепнин, 1929〉.

В быличке, записанной на Терском берегу Белого моря (конец XX в.), летучий «портёж» невидим, но слышим. «Я, етово, работала сторожем в ночи, в церкви. А уж такой тихой вечер! Вышла на угор вот здесь. Вышла на угор, стою. Вдруг слышу, на этом кладбищи как свист какой-то! И пошло через реку. Засвистело и через реку полетело. И меня… Що-то тако со мной вот получилось, шо я пришла заболела – со спиной или чем ли. А потом вот говорила Платонида, шо вот это портёж шел… „Летел через реку, – говорит, – не в ту сторону летел. Если бы в ту, он на тебя бы, может быть. Может, на Колонихи… На другое имя летел, дак“» (мурм.).

Как и ветер, несомая ветром порча стихийна: порча в виде заклятия и данная в пище и питье неизменно входит в тело того, кому «дано», а пущенная по ветру и по воде – «на кого попадет» 〈Попов, 1903〉.

«Ветроносные килы» перемещаются в воздухе, становясь особо опасными в «недоброе» время. «В сутках три минуты есть плохие. Когда из дому выходишь поутру, то надо сказать: „Тпру-килу, тпру-килу, тпру-килу“. Потому как неизвестно, на какую минуту попадешь (от килы, пущенной по ветру)» (волог.).

Лечение принесенных ветром болезней включало относ (подарок) вызвавшему их ветровому духу, ветру, сопровождаемый обращением к нему. «Хозяин-батюшка, прости раба и рабу. Вот тебе хлеб и соль и низкий поклон от раба Божьего [имя]! Ты, и крестовой [дух на перекрестке дорог], и пудовой [устрашающий], ты, дворовой, и северный, и южный, и западный, и всходный, и лесовой, и полевой, и водяной, и ночной, и полуночный, и денной, и полуденный, и все вы меня, грешного, простите!» (смолен.) Заговор произносили трижды, обводя «крайчиком» (краюшкой хлеба) вокруг головы больного. Затем «крайчик» клали слева от занедужившего человека – для ветрового.

От портежа с ветра архангельские крестьяне «берут из трех прорубей или колодцев воду, которою окачивают больного по три раза. При черпании воду всегда размахивают на посолонь, а почерпнувши, приговаривают: „Царь речной! Дай воды неболтаной, на леготу, на здоровье рабу Божьему [имя]!“». Когда несут воду, со встретившимися людьми не здороваются и не говорят.

Порчу, пущенную по ветру, изгоняют лук, чеснок, редька: «запаха луку и чесноку будто бы не любит нечистая сила» (волог., вятск., костр.) 〈Попов, 1903〉.

Ветер – не только самостоятельное живое существо. Он сопровождает леших, покойников, нечистую силу, чертей, которые вызывают ветер либо становятся им.

Леший – ветер, вихрь в представлениях крестьян XIX–XX вв. зачастую заслоняет лешего – «хозяина» леса. «Ветер – это леший с крыльями, который, когда разыграется и начнет сильно кружиться и махать крыльями, производит вихрь» (тульск.). Один из традиционных обликов лешего – летящий «как ветер» конь, всадник либо кучер на тройке быстрых коней.

Воздух – необходимое условие бытия всего сущего; ветер – движение воздуха, «вздох», дыхание мира, «с прекращением действия которого в природе как бы все засыпает» 〈Соболев, 1913〉. Одновременно это и дыхание человека, залог его жизни. «Душа по выходе из тела и до соединения с ним есть ветер» 〈Потебня, 1914〉.

Завывание ветра считают плачем покойников; срывание бурей крыш – их недовольством; бури и ветры производят удавленники и утопленники, «так как душа таковых людей в бурном полете устремляется в небесные пространства» 〈Соболев, 1913〉.

ВЕЩЕ́ЛЬ, ВЕЩЕВРЕМЕНЕ́Ц, ВЕЩЕВРЕМЕ́ННИК, ВЕ́ЩЕЦ, ВЕ́ЩИЙ, ВЕЩУ́Н – знахарь; ведун, колдун; предсказатель, прорицатель; отгадчик.

«Маленькие дети – вещуны: когда что узнать хочешь, спроси у махонького дитенка» (смолен.); «Дворовый и домовой вещают» (калуж.); «Сердце – вещун, чует добро и худо» 〈Даль, 1880〉.

Вещунам (ведунам, колдунам, ведьмам) открыты грядущие и прошлые события. Вещий – тот, кому все ведомо. Вещба – прорицание, заклинание, а «вещать», «вещевать» означает «предсказывать».

Вещель упоминается в историко-литературных памятниках начиная с XI в. Роль всеведущих людей в Древней Руси, да и позже, была значительной: провидя будущее, они могли влиять на настоящее. К вещунам-гадателям крестьяне обращались вплоть до начала XX в., правда более за объяснениями событий, уже происшедших.

В поверьях XIX–XX вв. способностями к вещбе наделены маленькие дети, а также птицы и многие мифологические персонажи. Ср.: «Ворона вещует – дождь будет» (воронеж.), «Нынче ночью домовой вещевал, целую ночь стонал на дворе» (калуж.).

ВЕ́ЩИЦА-СОРО́КА, ВЕ́ЩИЦА – знахарка; ведунья; ведьма; колдунья; предсказательница, ворожея.

«Сорока-вещица села на кол да щекочет: гостей сказыват. У его да в широком дворе летают да сороки-вещицы» (перм.); «Не обвернешь ты как Добрыни добрым молодцом, обверну тебя сорочкой-вещицею» (из былины) (арханг.).

Представления о птице-предвестнице, предсказательнице и об оборачивающейся сорокой ведьме-вещице объединены распространенным в поверьях XIX–XX вв. образом вещицы, вещейки (реже – вещуньи).

Сорока – один из традиционных обликов ведьмы. Упоминания о нем нередки в историко-литературных памятниках. В XIV в. митрополит Алексий заклял ведьм-сорок.

«Когда в Москве был Иван Васильевич Грозный, то на Русской земле расплодилось всякой нечисти и безбожия многое множество. Долго горевал благочестивый царь о погибели народа христианского и задумал наконец извести нечестивых людей на этом свете, чтобы было меньше зла, уничтожить колдуньев и ведьм. Разослал он гонцов по царству с грамотами, чтобы не таили православные и высылали спешно к Москве, где есть ведьмы и перемётчицы. По этому царскому наказу навезли со всех сторон старых баб и рассадили их по крепостям с строгим караулом, чтобы не ушли.

Тогда царь отдал приказ, чтобы всех привезли на площадь. Собрались они в большом числе, стали в кучку, друг на дружку переглядываются и улыбаются. Вышел сам царь на площадь и велел обложить всех ведьм соломой. Когда навезли всех ведьм и обложили кругом, он приказал запалить со всех сторон, чтобы уничтожить всякое колдовство на Руси на своих глазах.

Охватило полымя ведьм – и они подняли визг, крик и мяуканье. Поднялся густой черный столб дыма, и полетели из него сороки, одна за другою – видимо-невидимо… Значит, все ведьмы-переметчицы обернулись в сорок и улетели и обманули царя в глаза. Разгневался тогда грозный царь и послал им вслед проклятие: „Чтобы вам, – говорит, – отныне и до век оставаться сороками!“ Так все они теперь и летают сороками, питаются мясом и сырыми яйцами. До сих пор боятся они царского проклятия пуще острого ножа. Поэтому ни одна сорока не долетает до Москвы ближе шестидесяти верст в округе» (тамбов.).

В сороку будто бы обратилась Марина Мнишек.

По свидетельству Татищева, в 1714 г. женщину приговорили к смерти за колдовство и оборачивание в сороку (в ее способность к такому превращению поверил даже фельдмаршал Шереметев).

Архангельские крестьяне считали, что сороки – бывшие киевские ведьмы. Здесь же записана быличка «О старухе-волшебнице» – сняв с себя платье и «упав на поветь», она «превращается сорокою», «летая этою птицею одни сутки». По мнению жителей Орловщины, все женщины, занимающиеся колдовством, превращаются в сорок. В одном из рассказов, записанных в Тульской губернии, старшая ведьма появляется сорокой.

Обернувшись сороками, ведьмы-вещицы – чаще всего их две – действуют как «обычные» ведьмы: выдаивают коров, портят людей и пр. В Вятской губернии «вещичать» означало «колдовать», в частности обращать людей в лошадей и ездить на них (см. ВЕДЬМА).

Своеобразное занятие, характеризующее сороку-вещицу (обычно бесхвостую), – похищение плода из чрева беременных женщин. Ведьмы-сороки летают ночью по домам и крадут еще не родившихся младенцев, заменяя их головнями, вениками, кусками сырой свинины (перм.); голиками, краюшками хлеба, льдинками, головнями (вятск., томск., забайкал., оренб.); лягушками (забайкал.); кирпичами (томск.); «голиками или головешками, которые потом и рождаются с даром слова» (самар.).

В Сургутском крае верили, что ведьма в полночь оборачивается в подполье через двенадцать ножей. Верхняя ее половина становится сорокой, а нижняя половина туловища, пока ведьма летает, хранится в подполье, под поганым корытом. Вещицы летают с едва заметным синим огоньком. Они попадают в дом, приподнимая передний угол. Появляясь в избе, ведьма может обернуться повивальной бабкой. По поверьям Томской губернии, ведьмы-вещицы проникают в дом через неблагословленные трубы. Если на сеннике ночью стрекочет сорока, это ведьма, которая хочет похитить плод у беременной, и выходить к ней опасно (вятск.). В. И. Даль считает такое поверье общерусским 〈Даль, 1880〉.

Две ведьмы-сороки особенно опасны для беременной в отсутствие мужа. Однако по рассказу, записанному в Восточной Сибири, даже мужу с трудом удается изгнать вещиц (вещеек) выстрелами из ружья – и только во время третьей беременности жены.

Ведьмам-вещицам подвластны те, кто не крестится на ночь, спит без креста, без пояса, навзничь. «Знаешь, лежит этак женщина-то в полночь, пробудилась, хвать – мужа-то уж на следку нет… Смотрит: прилетели две вещицы, глядят на нее, а она на них. Хотела реветь, а не ревется; хотела соскочить, да не встается – и шевельнуться не может. Вот вещицы подошли к ней, выняли ребенка из брюха, одна и говорит: „Положим заместо ребенка голик!“ А другая: „Краюшку!“ И давай спорить промежу собой. Оно, конечно, ладно, что та переговорила, положила краюшку. А сделайся-ка навонтараты [наоборот]?»

В забайкальском сюжете беременная женщина видит похищающих ребенка сорок-вещиц, но не в силах шевельнуться и отогнать их: «Она могла рассказать об этом только утром, а через три дня умерла».

Подложенная вместо ребенка краюшка хлеба относительно безвредна, но от голика и льда женщины мучаются, могут умереть. Похитив ребенка, вещицы иногда съедают его тут же, на печном шестке. «Делают это вещицы без злобы, – считали в Сургутском крае, – так как питаются таким образом».

Согласно забайкальским поверьям начала XIX в., от вещиц женщину оберегает гасник мужа (шнур из его штанов). Сходные представления бытуют в Томской области 〈Бардина, 1992〉 и некоторых других районах России. «Вещицы являются в виде сорок – в величину лукошка, садятся где-нибудь на крыше и щекочут. Если кому случится увидеть эту щекотунью, то следует только разорвать на себе рубашку, или разломить вилы, или переломить на колено лутошку, и тогда ведьма из оборотня падает к ногам обнаженная и просит помилования – и в это время можно что угодно делать с ней» (оренб.). «Если ведьма летит в образе сороки, то стоит по направлению к ней „наотмашь“ [от себя] бросить обломком дуги или обруча, как сейчас же у нее получится перелом крыла, и она не в состоянии будет летать. Только упомянутый обломок должен быть случайно найденным где-либо на дороге. Вот почему жители описываемой местности часто подбирают на своем пути и хранят подобные обломки» (забайкал.) 〈Логиновский, 1903〉.

В поверьях крестьян Архангельской губернии вещицы (ведуницы) – болезни, схожие с лихорадками: они «представляются старыми, безобразными и злыми женщинами с котомками за плечами, как странницы, и больные знатоки, видевшие их лицом к лицу во сне или в горячечном бреду, уверяют, что они, когда находят на человека, бывают приветливы и целуются, а когда отходят, бывают сердиты, ругаются и часто сказывают больному, что им не по сердцу, чего они испугались и отчего уходят. Вещицы не имеют оседлого жительства во Вселенной, а странствуют из государства в государство, из края в край, и горе тому народу, который они полюбят» 〈Ефименко, 1877〉.

Слово «вещать» может означать и «говорить», и «предсказывать, ворожить, чародействовать, лечить» 〈Буслаев, 1861〉. «Замечателен остаток седой старины в некоторых местах Новгородской губернии, где лекарство называется вешти, вешетинье, а самое слово „лечиться“ заменяется словом „ворожиться“: „Уж чем-чем не ворожился, а Господь не прощает грехов, не дает здоровья“» 〈Попов, 1903〉. Как и вещица-ведьма, вещица-болезнь – сверхъестественная причина и воплощение неотвратимых бед.

Вмешательством сорок-вещиц крестьяне объясняли отклонения в течении беременности и родов. Вещица предопределяет, «вещает» участь матери и младенца, она – их персонифицированное будущее, удел (см. УДЕЛЬНИЦА).

Птицей (птицей-вертеницей, еретницей) в русских загадках нередко именуют смерть. Вещица, птица-людоедка – воплощенная судьба и смерть одновременно (представления о смерти как о похищении, поедании традиционны). Согласно особой «мифологической логике», божества, которые способны похитить роженицу и ребенка, опасны, но необходимы. Образ, подобный вещице, объединяет божество, дарующее жизнь, и божество, ее отнимающее: смерть предполагает жизнь. Дабы внести в мир живое существо, его необходимо «иметь в себе» (поглотить, «съесть»). Женщина или птица-женщина уносит и хранит в себе жизнь, душу.

Подобный образ женщины-птицы отмечен в палеолите Евразии. В Центральной Европе (бронзовый век) существовали погребальные урны в виде грубоватых женских фигурок с крыльями 〈Рыбаков, 1987〉.

У русских XIX–XX вв. сходные воззрения (возможно, оказавшие влияние на формирование образа сороки-вещицы) прослеживаются отрывочно. Вещица «вбирает в себя», уносит человека, но она персонаж отрицательный, губительный. Однако две сороки-вещицы, пожалуй, единственный в традиции XIX в. отчетливо «парный» женский персонаж, который соотносим с двумя птицами (как и с двумя богинями) – традиционной формулой русской народной вышивки, росписи. Можно предположить, что роль такой пары птиц-женщин была многообразной и значительной, связанной с «магией жизни», где крылатое женское божество – хранительница начал бытия.

ВИРИ́ТНИК – колдун, обладающий особенно «сильным» или недобрым взглядом.

Виритник (еретник?) может мгновенно сглазить человека: «отойдя на три шага», он «устремляет будто бы такой взгляд на противников, что те тотчас же начинают кричать: „Прости нас! Не будем тебя бить, только вынь свой яд!“ В эту минуту они ощущают ломоту во всем теле, появляется боль в сердце, а руки каменеют так, что не только бить, но и поднять их кверху нельзя. Если виритник рассердится на целую деревню и пожелает ее извести, то может в течение одного месяца истребить всю, со всем скотом и всей живущей в ней тварью. Даже птицы, которые будут в это время пролетать через деревню, и те попадают на землю мертвыми. Такое же свойство во многих местах приписывается глазу св. Кассиана. Если он взглянет на людей, начинается мор, на скотину – появляется падеж, на хлеба – они пропадают» (рязан.) 〈Попов, 1903〉.

Сглазу приписывали и легкое недомогание, и заболевания, «причина которых является для крестьянина неясной и темной» (параличи, внезапные тяжелые болезни, сопровождающиеся сильным жаром) (пенз., калуж., яросл.). Особенной восприимчивостью к сглазу отличались, по мнению народа, дети, которых, боясь как порицания, так и похвалы, нередко избегали показывать посторонним.

ВИХРЬ, ВИХО́РЬ, ИХО́Р, ВИ́ХОРНЫЙ, ВИХРОВО́Й, ВИ́ХРИК – «живой» вихрь, дух-вихрь; нечистая сила, имеющая облик вихря или обитающая в вихре.

«Ветры, вихори, отнесите от рабы Божьей [имя], изо всех ее членов и суставов, и снесите в черные грязи, и поразите ее в грязи топучие ветром, чтобы не вынесло, и вихрем, чтобы не выдуло: исчезнет и погибнет нечистая сила» (из заговора) (волог.); «Вдруг Вихорь набежал, схватило обеих сестер и понесло. Все гости кричат, сделался необыкновенный крик. А Вихорь их несет все выше и выше» (нижегор.); «Пошли они в чисто поле, Вихорь и спрашивает: „Как будем сражаться, как будем разъезжаться?“» (онеж.); «Зазнобил сердце он, повысушил, суше ветрушка, суше вихоря, суше той травы, да подкошенныя» (из песни) (арханг.); «Вихор ее знает! Ну те к вихру!» (рязан.).

Сильный стремительный ветер, вихрь в крестьянских верованиях – живое существо. При усиливавшемся ветре говорили: «Вихрь, тебе дорога, мне другая», надеясь, что он услышит и отвернет (перм.). Если же вихрь проклинали, то, «оскорбившись», он начинал буянить: раскидывать сено, срывать крыши. Стремясь остановить вихрь, ему угрожали, ругали, призывали: «Аминь, аминь, аминь, рассыпься!» (волог.).

Облик разрушительного духа-вихря обрисован в заговоре-отсушке, направленном на уничтожение любви. «Пойду я в поле на травы зелены, на цветы лазоревы. Навстречу мне бежит дух-вихорь из чистого поля со своею негодною силою, с моря на море, через леса дремучие, через горы высокие, через долы широкие; и как он бьет травы, и цветы ломает и бросает, так же бы раб Божий [имя] бил, ломал раба Божьего [имя] и бросал и на очи не принимал, и до себя вплоть не допущал, и казался бы тот человек пуще змея лютого, и жгло, и палило бы его огнем, громом и молнией. Тому слову моему нет края и конца, ни переговору и недоговору» (Южная Сибирь).

К могучим, всесокрушающим вихрям обращен заговор-«присуха». «На море на окияне, на острове на Буяне стоят три дуба зеленых, под темя тремя дубам зеленым – цари ветрам, цари вихорям, цари царевичам, короли королевичам; а я, раб Божий, подойду, поклонюся – вашей вере приложуся: уж вы, батюшки-ветры, батюшки-вихри, сильные могучие богатыри! Вы сослужите мне службу верну и неизменну, пошлите своих послов – почтальонов и курьеров и отберите от меня, раба Божьего [имя], всю мою тоску тоскующую, сухоту сухотующую, тоску неисповедиму и плачь неутолиму, да понесите от меня, раба Божьего [имя], к рабице Божьей [имя] через горы, через долы, через быстрыя реки, нигде не запутайте и не залытайте, нигде не оставьте: ни в улках, ни в переулках, ни в частых переходах, ни в высоких заплотах, а оставьте у рабицы Божьей [имя] в слышании, в теле белом, в ретивом сердце. Батюшки-ветры, батюшки-вихори, сильные могучие богатыри: Лука, Марко, Матвей, Гаврило, пятый вихорь! Задуйте, завейте в белое тело, в ретивое сердце, в печень, в кровь горячу, в ясныя очи, в черныя брови, в семдесят семь суставов, соединенных суставом, и в семдесят семь жил, соединенною жилою, не могла бы она без меня, раба Божьего [имя], ни жить, ни быть, ни дню дневать, ни часу часовать, ни минуты миновать…» (перм.).

«Буйные ветра» упоминаются в заговоре «на измену мужа», записанном в 1970–1980-е гг. на Новгородчине. «Густые дыма, буйные ветра, лятите туда, в то место, в то жиленье, в то строенье, где Иван живет. Перядайте ему тоску и печаль в его сердце, в его живот, чтоб ныло и болело по Марье-рабы. У-у, Ваня, приезжай домой!» Заговор следует произнести в ту пору, когда топится русская печка и идет самый черный дым, а в городе – открыв форточку в 12 часов ночи.

Вихрь – «дедушко безрукой» (яросл.). В Олонецком крае вихрь, случившийся на Власьевой неделе (около Масленицы), приписывали святому Власию – «Власий бородой трясет».

В сказках вихрь уносит царевен: Вихорь, Вихорь Вихоревич – богатырь, чудовище, обитающее в «Вихревом царстве» (онеж.). «В недрах земли или под землей находятся разные царства, которыми управляют – Вихорь, летучий Змей и Яга-баба» (арханг.). В результате вихря образуется вихорево гнездо или ведьмина метла – скопление веток на березе (на сосне, реже – на других деревьях). Такие ветки подвешивали на скотных дворах; в заутреню Чистого четверга ими окуривали скот (енис.).