КГБ: приказано ликвидировать

В конце концов, под давлением англичан китайцы уступили, и Анненков оказался на свободе. Но за то время, что он провел в тюрьме, его отрад почти полностью распался. Часть партизан ушла в вооруженные формирования, создаваемые белоэмигрантскими организациями, часть присоединилась к атаману Семенову, часть поступила на службу к китайским генералам, ведущим гражданскую войну, часть возвратилась на родину. В результате под началом Анненкова осталось всего 18 человек, с которыми он в мае 1924 года-направился в глубь Китая, где неподалеку от города Ланьчжоу занялся разведением племенных лошадей. Но, обосновавшись в Ланьчжоу, Анненков не собирался отказываться от борьбы с Советской властью. Да и другие лидеры белой эмиграции, зная о его «подвигах» во время Гражданской войны, стремились привлечь атамана на свою сторону. С первых дней пребывания в Ланьчжоу Анненков стал получать письма от различных белоэмигрантских организаций с предложениями вступить в их ряды и начать подготовку военных акций против СССР. С такими же предложениями обращались к нему и представители спецслужб западноевропейских государств. Вот что пишет об этом сам Анненков:

«Из многих личных разговоров с некоторыми английскими и другими иностранными чиновниками я вывел определенное заключение о непримиримости англичан к существованию Советской власти. Об этом, например, прямо мне говорили директор соляных монополий Гансуйской провинции Роберт Герц, провинциальный директор почт англичанин мистер Дуда. С последним я встречался много раз, в том числе у него на квартире, а также в помещении германской духовной миссии, на общих обедах у Гансуйского губернатора. Дуда постоянно отговаривал меня от намерения заняться фермерством и отойти от политики. Он убеждал включиться в активную политическую жизнь»[84].

В начале ноября 1925 года к Анненкову прибыл бывший начальник его личного конвоя Ф. Черкашин, приехавший в Ланьчжоу под видом заготовщика пушнины для английской фирмы. Он передал атаману письмо от начальника штаба белогвардейской группы в войсках китайского маршала Чжан Цзолиня М. Михайлова, бывшего начальника штаба 5-й Сибирской дивизии. В письме Михайлов предлагал Анненкову организовать и возглавить отряд из белоэмигрантов для борьбы с армией китайского генерала Фэн Юйсяна (в то время воевавшего на стороне Народно-революционной армии), с перспективой переключения отряда на действия против СССР.

На предложение Михайлова Анненков ответил согласием и передал Черкашину три письма. В первом, адресованном Михайлову, он писал, что согласен возглавить отряд. «Сбор партизан и их организация, — говорилось в письме, — моя заветная мечта, которая в течении пяти лет не покидала меня… И я с большим удовольствием возьмусь за ее выполнение… Судя по многочисленным письмам, получаемым от партизан, они соберутся по первому призыву… Все это даст надежду собрать значительный отряд верных, смелых и испытанных людей в довольно непродолжительный срок. И этот отрад должен быть одним из кадров, вокруг которых сформируются будущие части»[85].

Во втором письме, адресованном своему бывшему подчиненному П. Иларьеву, служившему при штабе Чжан Цзолиня, Анненков писал, что принял предложение собрать отрад и поручает Иларьеву временно командовать им, так как он сам не может пока открыто этого сделать.

В письме, в частности, говорилось: «Привет, дорогой Павел Дмитриевич! Итак, я хочу собрать свой отрад старых партизан. Думаю, что и ты с теми, кто тебя окружает, соберетесь в нашу славную стаю…

Для того, чтобы я выбрался отсюда (из Ланьчжоу, который контролировал противник Чжан Цзолиня генерал Фэн Юйсян — авт.), нужно добиться того, чтобы мое имя совершенно не упоминалось в причастности к отряду. Лучше наоборот, распускать слухи о моем отказе вступать в дальневосточные организации, о моей перемене фронта»[86].

В третьем письме, адресованном руководителю организации «Богоявленское братство» Д. Казакову, Анненков писал, что отказался от предложения присоединиться к Чжан Цзолиню, так как это повлекло бы за собой его участие в боевых действиях против Фэн Юйсяна. Письмо это было написано для того, чтобы скрыть союз с Чжан Цзолинем и получить возможность со временем беспрепятственно присоединиться к нему.

Однако все три письма Анненкова попали не к адресатам, а сотрудникам советских спецслужб в Китае, пристально наблюдавших за атаманом после его освобождения из тюрьмы. Для этого к Анненкову был подведен сотрудник КРО ОГПУ С. Лихаренко, который выступал под именем С. Яненко, поручика колчаковской армии. В октябре 1925 года Лихаренко прибыл в Шанхай, где, назвавшись представителем нелегальной белогвардейской организации «Соколы», действующей в СССР, вступил в контакт с руководителем «Богоявленского братства» Казаковым. С его помощью он под видом английского корреспондента пекинского отделения «Чайна экономик ревю» Дженкинса посетил Харбин, где встретился с Иларьевым, а затем приехал в Калган.

Получив сведения о намерениях Анненкова вновь включиться в борьбу против СССР, в Москве приняли решение заманить его в ловушку, доставить на советскую территорию и предать суду Операция по поимке Анненкова разрабатывалась при участии начальника ИНО ОГПУ М. Трилиссера, начальника КРО ОГПУ А. Артузова и начальника Разведупра РККА Я. Берзина. Было решено сообщить о намерениях Анненкова Фэн Юйсяну, и, пользуясь тем, что деятельность атамана затрагивает его интересы, попросить пригласить Анненкова к себе якобы для работы, арестовать и выдать советским представителям. Непосредственно в Китае операцией руководили Лихаренко, старший военный советник при штабе Фэн Юйсяна В. Примаков и начальник военной разведки при группе Примакова М. Довгаль.

Фэн Юйсян, зная, что Москва неоднократно требовала выдачи ряда бывших руководителей белогвардейского движения, в том числе и Анненкова, согласился выполнить просьбу Примакова. В марте 1926 года он вызвал Анненкова и Денисова к себе в город Калган под предлогом поступления на службу в его армию. Не желая ссориться с Фэн Юйсяном, Анненков в сопровождении Денисова, которого самовольно произвел в генерал-майоры, отправился в путь. На следствии в Москве Анненков даст по данному поводу такие показания:

«В декабре 1925 года ко мне приехал директор департамента иностранных дел Ченг (от Фэн Юйсяна) с переводчиком, который сообщил мне, что, ввиду имеющихся у них сведений о моих отношений с штабом Чжан Цзолиня, они считают необходимым мой приезд из моего дома в г. Ланьчжоу, очевидно, где бы они могли наблюдать за мной. Через несколько дней я переехал со своими людьми в г. Ланьчжоу, где проживал до 4 марта 1926 года, когда я был вызван к губернатору, где полицмейстер передал мне распоряжение Фэн Юйсяна приехать к нему.

На другой день я вместе с моим начальником штаба Денисовым Николаем Александровичем поехал к Фэн Юйсяну… Прибыв к Фэн Юйсяну, мы были лично им приняты, и я назначен советником при маршале Чжан Шудаяне. Мне был выдан соответствующий документ»[87].

Анненков в сопровождении Денисова прибыл в Калган 20 марта и остановился в одноименной гостинице. В тот же день в Москву была отправлена телеграмма о прибытии атамана к Фэн Юйсяну. Тем временем прибывший накануне в Калган С. Лихаренко встретился с Примаковым, действующим в Китае под именем Лин, и договорился с ним о предстоящем аресте Анненкова. 31 марта Анненкову под предлогом переговоров о дальнейшей службе у Фэн Юйсяна было вручено следующее предписание:

«Атаману Анненкову Б.В. Сегодня старший советник господин Лин прибыл в Калган. Он приказал Вам не выходить из помещения до 16 часов, ожидая его распоряжения о времени переговоров с Вами»[88].

В тот же день Анненков и Денисов были арестованы и перевезены в здание советского представительства. А 10 апреля они были отправлены через Монголию в Москву, куда их доставили 20 апреля. Понимая, что участь его решена, Анненков еще в Калгане согласился сыграть роль «добровольно раскаявшегося» в обмен на человеческое отношение до самого расстрела. В результате этой договоренности 5 апреля 1926 года Анненков написал обращение к советскому правительству, опубликованное 20 апреля в эмигрантской газете «Новая шанхайская жизнь»:

«Я, Борис Анненков, в минувшую гражданскую войну принимал самое деятельное участие в борьбе на стороне белых. Считал большевиков захватчиками власти, неспособными вести народ и страну к благу и процветанию. Суровая трехлетняя борьба кончилась нашим поражением, и мы эмигрировали в Китай. Шесть лет эмиграции были самыми тяжелыми в моей жизни. Потеря своей Родины, сознание своей вины перед людьми, которые верили мне и которых я повел за собой в скитание в Китай, сильно угнетали меня.

Строгий анализ своих прошлых поступков и действий привел меня к выводу, что гражданская война и борьба с советами были глубоким заблуждением, ибо то, что сделала Советская власть после того, как окончила борьбу на всех фронтах, говорит, что она твердо и неуклонно ведет народ к достижению намеченных идеалов…

Сознавая свою огромную вину перед народом и Советской властью, зная, что я не заслуживаю снисхождения за свои прошлые действия, все-таки обращаюсь к Советскому правительству с искренней и чистосердечной просьбой о прощении мне моих глубоких заблуждений и ошибок, сделанных мной в гражданскую войну. Если бы Советская власть дала мне возможность загладить свою вину перед Родиной служением ей на каком угодно поприще, я был бы счастлив отдать все свои силы и жизнь, лишь бы доказать искренность моего заблуждения.

Сознавая свою вину и перед теми людьми, которых я завел в эмиграцию, я прошу Советское правительство, если оно найдет мою просьбу о помиловании меня лично неприемлемой, даровать таковое моим бывшим соратникам, введенным мною в заблуждение и гораздо менее, чем я, виноватым. Каков бы то ни был суров приговор мне Советского правительства, я приму его как справедливое возмездие за свою вину. Атаман Анненков».

Надо отметить, что в дальнейшем обе стороны выполнили взятые на себя обязательства. Об этом свидетельствует записка Анненкова, которую он написал в Москву следователю Владимирову на следующий день после вынесения приговора:

«Глубокоуважаемый тов. Владимиров! Прежде всего позвольте Вас поблагодарить за человеческое отношение, которое вы проявили ко мне за время моего пребывания в Москве во внутренней (внутренняя тюрьма ОГПУ на Лубянке — авт.). Моя глубокая просьба к вам: помогите моим бывшим партизанам Ал. Яркову, Ив. Дуплякину, Леон. Вялову и Пет. Павлейка. Они не виноваты. Их не за что карать. Они шли за мной по молодости… Я много перенес нравственных ударов во время процесса. Прокурор, общественные обвинители говорили все равно как щелкали бичом по лицу. Сейчас легко.

Я отчитался в своих грехах и расплачусь за них своей жизнью. Я должен уйти из жизни и уйду с сознанием того, что я получил по заслугам. Уважающий Вас Борис Анненков. Еще раз прошу о партизанах. 13 августа 1927 г.»[89]

В Москве дело Анненкова и Денисова вели следователь по особо важным делам прокуратуры РСФСР Д. Матрон и уже упомянутый Владимиров. Когда следствие было завершено, их перевезли в Семипалатинск, где состоялся открытый судебный процесс. С 25 июля по 12 августа 1927 года выездная сессия Военной коллегии Верховного Суда СССР под председательством Мелнгалва, членов Миничева и Мезяка с участием государственного обвинителя Павловского и трех общественных обвинителей, с участием защиты, рассматривала дело Анненкова и Денисова. Было выслушано 90 свидетелей, которые уличили подсудимых в чудовищных преступлениях. Несмотря на старания адвокатов, которые старательно отыскивали оправдательные аргументы практически по каждому вменяемому подсудимым эпизоду, Анненкова и Денисова 12 августа приговорили к смертной казни. Приговор привели в исполнение в Семипалатинске 24 августа 1927 года в 11 часов вечера.

Захват и вывод в СССР Анненкова лишил белоэмигрантские организации в Китае возможного лидера. Кроме того, покаянные письма Анненкова, опубликованные в эмигрантской печати, внесли уныние и немалый раскол в ряды эмигрантов. В результате, как считали в Москве, непосредственная угроза вооруженных нападений на советскую территорию со стороны Маньчжурии и Синьцзяна была отведена. А посему столь успешный опыт было решено перенести в Европу.

Семь выстрелов на улице Расин

Захват атамана Б. Анненкова и открытый процесс над ним посеяли определенные сомнения в умах многих русских эмигрантов не только в Китае, но и в Европе. Кроме того, на Лубянке были уверены, что в результате проводимой с 1922 года КРО ОГПУ операции «Трест» все более-менее значимые русские белоэмигрантские организации, и прежде всего РОВС, находятся под их полным контролем. А вот организации украинских националистов, действующие в Европе, наоборот, вызывали серьезные опасения, особенно, если найдется лидер, который сможет их объединить. Таким лидером из Москвы виделся проживавший в Париже С. Петлюра. И это вполне понятно, поскольку гетман П. Скоропадский не пользовался ни влиянием, ни авторитетом, а Е. Коновалец со своей УВО казался в середине 20-х годов деятелем мелкого масштаба.

Симон Васильевич Петлюра родился 10 мая 1879 года в Полтаве в семье мещан, происходившей из казаков. После школы он продолжил образование в Полтавской духовной семинарии, где вступил в политический кружок, который вскоре стал ядром Полтавской организации Революционной украинской партии (РУП). Однако в 1901 году Петлюру за революционную деятельность и членство в РУП из семинарии отчислили, и он был вынужден перейти на нелегальное положение. В 1903 году Петлюра был арестован полицией, но на следующий год вышел на свободу и продолжил партийную работу в РУП.

Первую мировую войну Петлюра встретил в Москве, где трудился бухгалтером в страховом обществе «Россия». Почти сразу после начала войны он опубликовал воззвание «Война и украинцы», в котором писал, что украинцы «выполнят долг граждан России в это тяжелое время до конца», и призывал военное командование к «толерантному отношению к украинскому населению Австро-Венгрии как части национального украинского целого, связанного с Россией».

После Февральской революции и образования на Украине Центральной Рады Украинской народной республики (УНР) Петлюра возглавил ее Военный комитет и объявил своей задачей немедленную украинизацию армии по территориальному принципу. Правда, деятельность Петлюры не шла дальше украинизации частей российской армии, находившихся на Украине, так как он не желал обострять отношения с Временным правительством. Но после Октябрьской революции и образования в декабре 1917 года в Харькове Советского правительства Украины Петлюра объявил себя сторонником независимости страны и непримиримым противником большевиков. При этом он утверждал, что «большевики готовят Украинской Народной республике удар в спину, они сосредотачивают свое войско на Волыни, в Гомеле и Брянске, чтобы идти походом на Украину».

В январе 1918 года отряды под командованием Петлюры сыграли решающую роль в подавлении большевистского восстания в Киеве. Однако будучи разбитым под Кругами и Киевом войсками Муравьева, Петлюра отступил на Западную Украину, где вскоре вступил в союз с немцами, начавшими оккупацию отошедшей им по Брестскому миру территории России. В 1925 году, оправдывая этот свой шаг, Петлюра писал:

«Нужно только одного не забывать: если бы Центральная Рада и не позвала бы немцев, то они бы сами пришли к нам. Немцы тогда были очень большой силой. И поскольку они очень хорошо знали, что фронта уже нет, а на Украине тоже нет ни большого дисциплинированного войска, ни твердой власти, то им дорога к нам будет свободной: никто не остановит».

После переворота, осуществленного гетманом Скоропадским в апреле 1918 года, ликвидации УНР и образования Украинской державы Петлюра был арестован. Однако в ноябре ему удалось вырваться на свободу, после чего он отправился в Белую Церковь, где поднял восстание против Скоропадского. В декабре войска Скоропадского были разгромлены, а Петлюра был избран сначала членом, а потом Главой Директории восстановленной Украинской Народной республики. Но как политический лидер и главнокомандующий армией УНР Петлюра в конце концов потерпел поражение. Его отрады были биты и красными, и белыми, и даже батькой Махно. Но зато петлюровцы прославились еврейскими погромами. По подсчетам историков, этих погромов «славные» бойцы Петлюры устроили более двухсот. Стоит отметить, что когда в 1919 году еврейская делегация из Житомира и Бердичева обратилась к Петлюре с просьбой остановить погромы, его атаманы Палиенко и Ковенко сказали: «Люди, на которых вы жалуетесь, составляют гордость Украины». А сам Петлюра на такую же просьбу другой, нееврейской делегации, состоявшей из социал-демократов, ответил: «Не ссорьте меня с моей армией!»[90]

Во время советско-польской войны остатки армии Петлюры присоединились к польским войскам. А после подписания в октябре 1920 года договора о перемирии Петлюра и члены правительства УНР эмигрировали в Польшу. О деятельности в Польше петлюровского правительства Украинской народной республики и других организаций, в том числе «Центрального штаба» под командованием Ю. Тютюнника, уже говорилось выше. Стоит только повторить, что в октябре 1921 года правительство Польши под нажимом Москвы было вынуждено выдворить Петлюру и рад других антисоветских деятелей за пределы страны. В результате он был вынужден перебраться в Будапешт, оттуда — в Вену, а с осени 1924 года обосновался в Париже, в Латинском квартале, близ Сорбонны, на улице Тенар.

Во Франции Петлюра жил весьма скромно. Снимал две комнаты: в одной жил сам, а в другой — его жена Ольга Афанасьевна и дочь Леся. Но такая показная скромность вовсе не означала, что он потерял свое влияние среди украинских эмигрантов или прекратил антисоветскую деятельность. Так, в апреле 1922 года во время проведения Генуэзской конференции советская разведка получила сведения о подготовке украинскими националистами террористических актов против членов советской делегации. В частности, была перехвачена переписка по этому вопросу между Петлюрой и В. Шульгиным. Своевременная и точная информация, представленная разведкой советскому руководству, помогла предотвратить готовящиеся теракты. Разумеется, такая активность Петлюры не могла оставаться без внимания со стороны советских спецслужб. В Париже за ним было установлено наблюдение, которое осуществляли агенты из числа украинцев-сменовеховцев, сочувствующих большевикам. Руководили ими секретарь сменовеховцев Норич-Дзиковски и А. Галип, бывший политический деятель УНР и один из лидеров общества «Молодая Украина». А после приезда в Париж Михаила Володина это наблюдение резко активизировалось.

К сожалению о Володине, одной из основных фигур в деле об убийстве Петлюры, сведений крайне мало. Достоверно известно, что после Октябрьской революции он возглавлял организацию так называемого Союза эсеров-максималистов на Дальнем Востоке. Эта лево-народническая группа широко практиковала индивидуальный террор, а сам Володин якобы организовал и провел на Дальнем Востоке в 1920 году ряд террористических актов. Впрочем, сам Володин утверждал, что лишь руководил профсоюзной организацией. В конце 1920 года Володин неизвестно как оказался в Чехии, откуда перебрался во Львов, где завел знакомство с «москвофилами», попутно занимаясь большевистской агитацией среди солдат УНР. Затем его следы обнаруживаются в Закарпатской Украине, а потом снова в Праге, где по некоторым данным он выполнял роль связника между советским полпредством и местными коммунистами. В 1922 году за участие в рабочих беспорядках в Кладно под Прагой он был выслан из Чехословакии и переехал в Германию.

Оказавшись в Берлине, Володин выдавал себя за анархиста. Там же при посредничестве левого эсера Штейнберга он познакомился с другим левым эсером Добковским. Однако связей с советским полпредством он не прерывал и даже, якобы, там работал. 8 августа 1925 года Володин приехал в Париж на конгресс французской Социалистической партии.

При этом поселился он на квартире бывшего генерала УНР Николая Шаповала. И тогда же он познакомился через Добковского с будущим убийцей Петлюры Шварцбардом.

О Шоломе (Самуиле) Шварцбарде известно гораздо больше. Он родился в 1886 году в городе Измаиле Бессарабской губернии (по другим данным в Смоленске), а молодость провел в Балте, уездном городе Подольской губернии, куда переехали его родители. До 10 лет Шварцбард учился в религиозной школе (хедере), а отец дома обучал его русскому языку, арифметике и географии. Позднее он освоил профессию часовщика, которая и стала его основным занятием. Тогда же Шварцбард присоединился к революционному движению, перевозил нелегальную литературу и оружие через границу, а в 1906 году был впервые арестован. После освобождения он бежал в Черновцы, где примкнул к анархистам.

В дальнейшем Шварцбард жил в Галиции, на Буковине, в Венгрии, в Швейцарии. В 1908 году он был арестован в Вене за кражу со взломом из денежной кассы в магазине, отсидел в каторжной тюрьме 4 месяца и был выслан в Будапешт. Но и там в 1909 году его поймали при попытке незаконного присвоения чужого имущества и административно выслали из Австро-Венгрии. В 1910 году Шварцбард приехал во Францию и поселился в Париже, где решил обосноваться надолго. Он женился, открыл часовой магазин, но его дальнейшим планам помешала Первая мировая война. В 1914 году он поступил в Иностранный легион, потом перешел в пехотный полк французской армии, был ранен на фронте и в 1916 году демобилизовался.

После Февральской революции Шварцбард решил вернуться в Россию. Для этого он обратился в русскую военную миссию во Франции и назвал себя «политическим русским эмигрантом». Благодаря этому ему летом 1917 года удалось вместе с женой попасть на пароход «Мельбурн», следующий в Архангельск. Во время плавания он вместе с некоторыми другими эмигрантами занимался «большевистской пропагандой», за что был арестован и по прибытию в Архангельск сдан российским властям. Но уже в сентябре 1917 года Шварцбард приезжает в Петроград, где после Октября вступает в ряды Красной Армии. В дальнейшем он воевал на Украине — в 1918 году против гайдамаков в Одессе, а позднее — против банды Григорьева и отрядов Петлюры. По некоторым данным Шварцбард был организатором еврейских частей у Котовского, а возможно, служил у него в обозе.

В конце 1920 года Шварцбард вновь оказался в Париже, где опять открыл часовой магазин на бульваре Менильмонтан и через некоторое время получил французское гражданство. Соседи считали его тихим и скромным работником. Но в то же время он близко сошелся с местными анархистами, в том числе Эммой Гольдман, Волиным, Беркманом и даже с Махно и его окружением, а потом устроил у себя дома что-то вроде «явочной квартиры». Позднее все отмечали, что он был совершенно равнодушен к религии, что, правда, не мешало ему поддерживать отношения с сионистами. Зато на судебном процессе он выдавал себя за религиозного фанатика, которого пророк Исайя послал мстить за евреев.

Как уже говорилось, в начале августа 1925 года Шварцбард познакомился с Володиным, который выдавал себя за безработного, нуждающегося в помощи и поддержке. В сентябре Володин уехал из Парижа и вернулся через четыре месяца, в январе 1926 года. С этого момента он стал встречаться со Шварцбардом практически каждый день.

Тогда же Шварцбард начал настойчиво узнавать, в том числе и через генерала Шаповала, парижский адрес Петлюры. Продолжил свое знакомство с Шаповалом и Володин. Когда же генерал 15 февраля 1926 года поселился в Латинском квартале, в доме № 13 по улице Сомерар, очень близко от квартиры Петлюры, Володин зачастил к нему, а за два месяца до убийства приходил почти каждый день. При этом он постоянно заводил разговоры о Петлюре, то хваля, то ругая его. В мае 1926 года Володин даже хотел попасть на съезд украинских эмигрантских организаций, но Шаповал отказался доставать для него билет. Что касается Шварцбарда, то он все это время вместе со сменовеховцами постоянно следил за Петлюрой.

В день убийства Петлюры, 25 мая 1926 года, Володин зашел к Шаповалу рано утром, но пробыл недолго и около 10 часов ушел в город. Тем временем Петлюра около часа дня вышел из дома и направился в ресторан Шартье на улице Расин, где имел обыкновение обедать. Обычно он обедал вместе с семьей, но в этот день жена приболела и Петлюра пошел один. Об этом наблюдавшие за ним агенты из сменовеховцев немедленно сообщили по телефону Володину и Шварцбарду. Последний, выйдя из соседнего магазина, куда его позвали к телефону, вернулся домой и, отказавшись от завтрака, который уже стоял на столе, направился на улицу Расин. Там его встретил Володин, которому он передал заранее написанное письмо для пневмопочты, сделав приписку, что его акт должен завершиться сегодня.

Около двух часов дня Петлюра закончил обедать и не-спеша направился домой. На углу улицы Расин и бульвара Сен-Мишель он остановился у столика книжного магазина Жильбер, как это делал частенько. В этот момент, в 2 часа 10 минут, и состоялось убийство. Андрей Яковлив, бывший деятель Директории, в то время проживавший в эмиграции в Париже и лично присутствовавший на процессе над Шварцбардом, описывает случившееся так:

«С противоположной стороны улицы, перейдя ее, приблизился к Петлюре субъект, одетый в рабочую белую блузу, без шапки, назвал Симона Васильевича по имени, а когда тот повернулся к нему лицом, выхватил из кармана револьвер, который держал наготове, и начал стрелять, целясь в Петлюру. Первая пуля попала ему в правое плечо и, хотя ранение было касательным, но от удара и неожиданности Симон Васильевич сильно откинулся назад, подняв руку, в которой держал трость, потерял равновесие и упал на колено, а потом на тротуар. Следующие пули попали в Петлюру, когда он лежал на земле и еще пытался подняться; вторая пуля попала в подбородок, третья и четвертая ударили в живот. Хотя эти две пули оставили тяжелые раны в кишечнике, но не они вызвали смерть — смертельным выстрелом был лишь пятый, пуля от которого ударила в грудь спереди, слева, на уровне сердца… Шестая и седьмая пули попали в брусчатку. Проходившая здесь публика при первых же выстрелах разбежалась, а когда прибежал полицейский, то убийца уже перестал стрелять, потому что гильза от седьмой пули осталась в револьвере и помешала сделать последний, восьмой выстрел. Полицейский отобрал у убийцы револьвер, а публика бросилась на убийцу и начала его бить. Лишь с помощью нескольких человек удалось защитить убийцу и отвести в комиссариат полиции. С.В. Петлюру, лежавшего на тротуаре без сознания, отвезли в больницу, где он, не приходя в сознание, скончался в 2 часа 40 минут пополудни»[91].

После того, как в 2 часа 15 минут Шварцбард был арестован полицией, Володин направился к почтовому бюро около Отель де Виль и опустил там письмо, на котором проставили штемпель «14 ч. 30 м. 25.V.26». После этого он пошел к Шаповалу, где якобы впервые услышал об убийстве Петлюры Шварцбардом. Володин оставался в Париже еще довольно продолжительное время, хотя и пытался с помощью советского генерального консула в Париже Отто Ауссема вернуться в СССР, так как, по его словам, среди различных эмигрантских кругов пошли слухи о его причастности к убийству Петлюры. Однако Ауссем посоветовал ему немного подождать, так как его внезапный отъезд в СССР мог бы скомпрометировать советское полпредство. Находясь в Париже, Володин продолжал тесно общаться с Шаповалом. Более того, в сентябре 1926 года в журнале «Украинский работник», издаваемом в Праге братом Шаповала Никитой, вышла его первая статья, а в октябре — вторая. В конце 1926 года Володин исчезает из Парижа, и дальнейшие его следы теряются.

Что касается Шварцбарда, то предварительное следствие по его делу началось 2 июня 1926 года и продолжалось до июля 1927 года.

Обвинительный акт был составлен 4 июля, а судебный процесс начался 18 октября 1927 года. Защищавшие Шварцбарда адвокаты Торрес и Кампинки с первого дня процесса вели его защиту в агрессивном, наступательном ключе, упирая на то, что убийство стало актом возмездия Петлюре за организацию на Украине еврейских погромов. Вот что, например, рассказывала адвокат Шварцбарда А. Торрес о заключительной части этого судебного процесса:

«Драматический инцидент произошел в связи с оглашением свидетельского показания украинского полковника Букатова, который, признавая факт погрома в Проскурове, назвал его „делом, внушенным богом“. После этого гнусного выступления… у меня было чувство, будто бы судили сам процесс. Некоторые присяжные с трудом скрывали свое волнение. Я встала и сделала заявление о том, что, прежде чем приступить к защите, я хочу отказаться от своих восьмидесяти свидетелей. Большинство из них спаслись от погромов Петлюры. Некоторые приехали из США, Канады, Уругвая и Аргентины специально для того, чтобы рассказать перед судом о пережитых страданиях, об убийстве их детей, чтобы показать свои искалеченные руки, переломанные ноги…»[92].

Такая линия защиты оправдала себя. Так, несколько месяцев спустя, в 1928 году, Анри Барбюс написал книгу, одна глава которой посвящена Шварцбарду. Оправдывая его поступок, Барбюс пишет:

«Петлюровские казаки… евреев раздевали догола и подвешивали за руки к потолку комнаты над горящими дровами… Одному старику сбрили бороду и заставили ее съесть, а потом, насладившись зрелищем, его зарезали… Людям отсекали руки, ноги, вырезали губы, выкалывали глаза; беременным женщинам вспарывали животы. И если в домах бандиты вершили свои казни только холодным оружием, то на улицах беглецов, выбрасывавшихся из окон, расстреливали из винтовок и пулеметов… С 1917 по 1920 год по самому приблизительному подсчету было убито сто тысяч ни в чем не повинных людей. Атаман Петлюра разрешал и даже поощрял подобную массовую резню…»

В октябре 1927 года суд оправдал Шварцбарда, что было вполне закономерно. В последующие годы он опубликовал свои воспоминания о Гражданской войне на Украине в лондонской газете «Цайт», а также в еврейских периодических изданиях в США, и выпустил в 1930–1934 годах в Чикаго две книги: «В споре с самим собой» и «В потоке времени». Кроме того, он якобы издал в 1920 году в Париже сборник стихотворений «Мечты и действительность», однако не совсем понятно, как он мог успеть это сделать, учитывая, что во Франции он появился лишь в конце того же года. Умер Шварцбард не в нацистском концлагере, как обычно пишут, а в 1938 году в Кейптауне (ЮАР).

Версия убийства Петлюры евреем-одиночкой, мстившим за погромы на Украине, стала официальной на долгие годы. Но украинские националисты считали и до сих пор считают, что убийство Петлюры было спланированной акцией советских чекистов. Например, тот же Шаповал, узнав об оправдании Шварцбарда, прямо заявил: «Главная формула моего признания по делу об убийстве Петлюры Шварцбардом состоит в утверждении, что: главным и фактическим организатором убийства является Володин Михаил, специально для этого прибывший во Францию в августе 1925 года»[93]. А упоминавшийся выше Добковский в своем письме прокурору после окончания процесса писал, что вскоре после убийства Петлюры Володин признался ему, что «помогал этому убийству». При этом он добавлял, что не сказал всей правды на процессе, поскольку, во-первых, Володин называл себя социалистом-максималистом, во-вторых, из-за того, что тот нашел себе сильных покровителей, и в третьих, потому, что Володин угрожал ему. Еще одним доказательством причастности советских спецслужб к убийству Петлюры украинские националисты считают заявление бежавшего в 1954 году в США бывшего сотрудника КГБ П. Дерябина, утверждавшего, что он «слышал в эмигрантском отделе КГБ, что убийство Петлюры было совершено этой организацией».

Как бы там ни было, но смерть Петлюры мало что изменила в отношении украинской эмиграции к советской власти на Украине. Скорее наоборот, она стимулировала создание в 1929 году Организации украинских националистов (ОУН), которую возглавил Е. Коновалец, и которая многие десятилетия вела непримиримую борьбу за независимую Украину Впрочем, это понимали и в СССР. Так, в циркулярном письме ГПУ Украины от 4 сентября 1926 года «Об украинском сепаратизме» по этому поводу прямо говорилось:

«В связи с убийством Петлюры среди разрозненных антисоветских украинских партий и группировок за кордоном была заметна тенденция к консолидации сил. Об этом в достаточной мере говорят факты: Павел Скоропадский едет на панихиду по своему непримиримому врагу Петлюре. Партия хлеборобов, стоявшая до последних дней в непримиримой оппозиции Петлюре, посылает делегацию на похороны и возлагает венок на могилу Петлюры. Почти вся зарубежная шовинистическая украинская пресса, представляющая собой отражение той или иной платформы, резко отличающихся друг от друга, со времени смерти Петлюры помещает статьи о необходимости единодушной борьбы против оккупантов всех националистических украинских группировок за кордоном. Кампания за объединение антисоветских украинских сил развертывается все шире и шире».

Часть вторая

В ПЕРИОД «ВОЕННОЙ ТРЕВОГИ»

Погоня за секретарем Сталина

Ко второй половине 1920-х годов новый строй в России установился окончательно. Всякая оппозиция коммунистам внутри страны была полностью ликвидирована, и с этой стороны Кремль мог не ожидать какой-либо серьезной угрозы. Но будучи единственным в мире социалистическим государством (Монголия не в счет), СССР находился в окружении враждебных ему капиталистических держав, а потому для партии большевиков первоочередным вопросом стало обеспечение безопасности и независимости страны и своего режима. Впрочем, еще в марте 1921 года на X съезде РКП(б) была принята специальная резолюция «О грядущей империалистической войне», в которой утверждалось, что «буржуазия вновь готовится к грандиозной попытке обмануть рабочих, разжечь в них национальную ненависть и втянуть в величайшее побоище народы Америки, Азии и Европы, а вслед за этим неминуемо и остальных частей света. Приближается последний час буржуазии и пролетариат должен быть предупрежден»[94].

Однако предупреждение X съезда относительно «грядущей империалистической войны» оказалось преждевременным — в начале 20-х годов новая война не разразилась. Но на рубеже 1926—27 годов в результате проводимой Москвой политики, направленной на раздувание мировой революции, и вызвавшей разного рода дипломатические осложнения, международное положение СССР значительно ухудшилось. Так, в апреле 1927 года резко обострились отношения Кремля и режима Чан Кайши в Китае, вследствие чего Поднебесную вынуждены были покинуть советские политические и военные советники. 12 мая 1927 года в Лондоне в помещениях Всесоюзного кооперативного общества «Аркос» был произведен обыск, после чего 27 мая Великобритания разорвала с СССР дипломатические отношения. А в апреле 1927 года с громким треском лопнула знаменитая операция ОГПУ «Трест», что вызвало резкую активизацию террористической деятельности непримиримого крыла белой эмиграции.

Все это привело к тому, что в Кремле стала нарастать тревога по поводу возможного объединения западных буржуазных правительств и антисоветской эмиграции с целью осуществления новой интервенции в СССР. Примером тому может служить выступление Г. Зиновьева на пленуме ЦК ВКП(б) в июле 1927 года, где он прямо заявил: «Война неизбежна, „вероятность“ войны была ясна и три года назад, теперь надо сказать — неизбежность». Эту тревогу разделяло и население страны, о чем говорит сводка Информационного отдела ОГПУ от 15 февраля 1927 года:

«После опубликования в прессе речей т.т. Ворошилова и Бухарина на XV Московской губпартконференции среди городского и сельского населения распространились по многим районам Союза слухи о близкой войне. На этой почве в отдельных местностях среди некоторой части городского и сельского населения создалось паническое настроение. Местами население старалось запастись предметами первой необходимости: солью, керосином, мукой и т. д. Иногда частичный недостаток некоторых наиболее ходовых товаров расценивался населением как признак приближающейся войны… Крестьяне пограничных районов стараются обменять советские деньги на золото… Отмечаются случаи отказа крестьян продавать хлеб и скот на советские деньги, благодаря чему сократился подвоз этих товаров на рынок»[95].

Поэтому не стоит удивляться тому, что 1 июня 1927 года ЦК ВКП(б) выступил с обращением «Ко всем организациям ВКП(б). Ко всем рабочим и крестьянам», в котором призвал население страны быть готовым к отражению империалистической агрессии. 27 июня 1927 года Политбюро ЦК ВКП(б) признало «необходимым опубликовать обращение ЦК в связи с возросшей опасностью войны и попытками белогвардейцев дезорганизовать наш тыл» и рекомендовало превратить назначенную с 10 по 17 июля «Неделю Обороны» в большую политическую кампанию. А Сталин, выступая на июльском, 1927 года, пленуме ЦК ВКП(б), заявил:

«Война неизбежна, — это не подлежит сомнению. Но значит ли это, что ее нельзя оттянуть хотя бы на несколько лет? Нет, не значит. Отсюда задача: оттянуть войну против СССР либо до момента вызревания революции на Западе, либо до момента, когда империализм получит более мощные удары со стороны колониальных стран (Китая и Индии)»[96].

Приняв директиву Сталина к исполнению, советские спецслужбы активизировали свою работу не только по добыванию информации о планах западных держав по вероятному вторжению в СССР, но и по проведению спецопераций, направленных на ликвидацию наиболее одиозных представителей эмиграции и некоторых зарубежных государственных деятелей. Более того, эта деятельность была централизована, для чего в начале 30-х годов в ОГПУ была создана Спецгруппа во главе с Я. Серебрянским, а в Разведупре — спецотделение «А» (диверсионное) во главе с Г. Туманяном. Разумеется, все эти мероприятия были совершенно секретными. А потому бегство 1 января 1928 года в Персию бывшего работника секретариата Сталина Б. Бажанова вызвало в Кремле настоящую панику.

Около 5 часов утра 1 января 1928 года двое мужчин с охотничьими карабинами на плечах вышли из небольшой железнодорожной станции Лютфабад, расположенной на самом юге Туркмении, и направились в сторону персидской границы. На ранних охотников никто не обратил никакого внимания — начальника погранзаставы о предстоящей охоте они предупредили накануне, а кроме того, все пограничники после новогодней ночи были мертвецки пьяны. Беспрепятственно пройдя несколько километров, мужчины перешли границу и через час оказались в персидском кишлаке, где потребовали от местных властей немедленно отправить их в ближайший административный центр. На заставе их хватились только через день, когда начальник 46-го пограничного отряда Иван Дорофеев получил из Ашхабада срочную телеграмму, в которой сообщалось о бегстве в Персию бывшего сотрудника ЦК ВКП(б) Бориса Бажанова и сексота ОГПУ Аркадия Максимова.

В начале 1990-х годов имя Бажанова очень часто мелькало в российских СМИ. О нем писали то как о «личном секретаре Сталина», то как «техническом секретаре заседаний Политбюро», который, увидев, какими методами Сталин расправляется со своими противниками, бежал на Запад, чтобы разоблачить перед мировой общественностью «механизм тоталитарной коммунистической власти». Между тем Борис Георгиевич Бажанов никогда не был ни идейным коммунистом, ни убежденным противником большевиков, а столь высокого положения в партийной иерархии достиг достаточно случайно. Он родился в 1900 году на Украине в городе Могилев-Подольском, где перед революцией окончил гимназию. В сентябре 1918 года он отправился в Киев с намерением продолжить образование на физико-математическом факультете Киевского университета. Однако уже в ноябре университет был закрыт, а сам Бажанов ранен в челюсть при разгоне петлюровцами студенческой демонстрации.

Вернувшись в Могилев-Подольский, Бажанов летом 1919 года вступил в РКП(б) и был избран секретарем укома. «Для нас, учащейся молодежи, — писал он впоследствии, — коммунизм представлялся в то время необычно интересной попыткой создания нового, социалистического общества. Если я хотел принять участие в политической жизни, то здесь, в моей провинциальной действительности, у меня был только выбор между украинским национализмом и коммунизмом. Украинский национализм меня ничуть не привлекал… Я отнюдь не был восхищен и практикой коммунизма, как она выглядела в окружающей меня жизни, но я говорил себе (и не я один), что нельзя многого требовать от этих малокультурных и примитивных большевиков из неграмотных рабочих и крестьян, которые понимали и претворяли в жизнь лозунги коммунизма по-дикому; и что как раз люди более образованные и разбирающиеся должны исправлять эти ошибки и строить новое общество так, чтобы это гораздо более соответствовало идеям вождей»[97].

Уже через год молодого коммуниста назначили секретарем ревкома в Ямполе, а затем — секретарем уездного райкома партии. Когда же Гражданская война закончилась, Бажанов решил продолжить образование. В ноябре 1920 года он приезжает в Москву, поступает в МВТУ и избирается там секретарем партячейки. А поскольку время было голодное, то Бажанов по протекции сокурсника А. Гольдштейна, брата убитого в июне 1918 года петроградского комиссара по делам печати, агитации и пропаганды В. Володарского, в январе 1922 года устроился за паек на «подработку» по вечерам в подотдел учета местного опыта Орготдела ЦК. На способного молодого человека вскоре обратил внимание зав. отделом Лазарь Каганович и предложил ему перейти в штат. Так весной 1922 года недоучившийся студент Бажанов стал инструктором Орготдела ЦК РКП(б).

Позднее в своим мемуарах, напоминающих монологи бессмертного Хлестакова, Бажанов будет величать себя «секретарем Сталина по Политбюро», автором и инициатором принятия нового устава партии и других важнейших государственных решений. Однако на самом деле он был рядовым сотрудником секретариата Сталина, до 1925 года входившего в Бюро секретариата ЦК, которое в 1926 году было реорганизовано в Секретный отдел ЦК ВКП(б). Начальником Бюро был Иван Товстуха, заместителем начальника — Лев Мехлис, которые одновременно являлись помощниками Сталина и руководили его секретариатом. Именно они в 1923 году, когда окончательно стало ясно, что Ленин смертельно болен, а нагрузка на аппарат Сталина сильно возросла, приняли решение ввести в секретариат генсека группу молодых сотрудников. Среди них оказался и Бажанов, назначенный 9 августа 1923 года помощником заведующего Бюро секретариата Товстухи.

В секретариате Сталина Бажанов исполнял обязанности дежурного секретаря, а его основной работой было ведение протокольных записей во время многочисленных совещаний в ЦК. Таких секретарей было несколько, поскольку должность эта являлась чисто технической, о чем говорит тот факт, что они как и стенографистки и машинистки работали попеременно в две смены. Что же касается основных помощников Сталина и технического секретаря Политбюро (им в то время была М. Буракова), то они приходили на работу к 9 часам (за час до Сталина) а уходили домой после него, в 11–12 часов вечера. В связи с этим контакты Бажанова со Сталиным, вопреки его утверждениям, были весьма ограничены, так как все задания и поручения генсека, а также отчеты об их исполнении шли через Товстуху и Мехлиса.

В своих мемуарах Бажанов писал, что во время работы в Политбюро стал антикоммунистом и это определило всю его дальнейшую жизнь, в том числе и решение бежать за границу. Однако по мнению сослуживца Бажанова по секретариату ЦК Алексея Балашова все обстояло совершенно иначе:

«Бажанов был человеком, который стремился в любой ситуации извлечь пользу для себя, получше устроиться. Я не осуждаю Бажанова — это его право, но об этом следовало бы честно сказать, а не изображать из себя борца с большевизмом. Для тех, кто его знал, эти потуги представить себя благородным и безупречным рыцарем выглядят просто смешно. Да и причина ухода из ЦК была не самая почтенная. В Высшем совете физкультуры Бажанов набрал целую кучу спортивного оборудования, закупленного на Западе. Через какое-то время его стали просить вернуть лыжи, коньки, палатку, лодку и еще какие-то вещи, предназначенные для тренировок и выступлений рабочих-спортсменов. Он повел себя очень высокомерно, решил, что ему все можно, и даже не стал отвечать товарищам из ВСФК. Они долго пытались как-то повлиять на него, а потом написали в ЦК Бажанову пришлось снаряжение вернуть и подать заявление об увольнении, которое Сталин подписал без разговоров. К таким поступкам относились очень строго и ему еще повезло, что дело не попало в Центральную контрольную комиссию (ЦКК). Но как он отреагировал на эту ситуацию? Обиделся. Не сумел сделать для себя правильные выводы и очень скоро совсем запутался»[98].

Из секретариата Сталина Бажанова уволили в мае 1924 года (сам он утверждал, что работал там до конца 1926 года), после чего его долгое время нигде не хотели брать на службу по причине молодости и незначительного опыта работы. И только когда Товстуха попросил за Бажанова наркома финансов Сокольникова, «бывшего личного секретаря Сталина» 13 января 1925 года назначили вторым помощником заведующего финансово-экономического бюро Наркомфина, то есть канцелярским работником, ответственным за своевременное прохождение служебных бумаг. Здесь первое время Бажанова ценили довольно высоко. Так, заведующий бюро М. Бронский в характеристике Бажанова, написанной 9 июля 1925 года, предлагает назначить его в ближайшее время «вторым замом нач. ФЭБа», отмечая при этом, что он «еще недостаточно гибок (молод)».

Однако больше Бронский таких предложений не выдвигал, поскольку разобрался в том, что представлял из себя на самом деле крайне амбициозный, недоучившийся студент. Этому поспособствовал и сам Бажанов, который после увольнения из ЦК «расслабился» и начал крутить многочисленные любовные романы. Среди его любовниц были служащая аппарата ЦК В. Зверде и сотрудница ЦК комсомола А. Андреева, жена крупного партийного работника П. Смородина. В 1926 году, находясь на отдыхе, они выяснили, что обе имеют по ребенку от Бажанова. Андреева шума поднимать не стала, а Зверде, женщина одинокая, обратилась с жалобой в ЦКК. В своем заявлении она написала, что Бажанов развратничает, что он включил в команду конькобежцев, с которой в декабре 1925 года ездил на соревнования в Норвегию, свою любовницу Андрееву, оформив ее как жену. Последствия не заставили себя ждать. 26 мая 1926 года партколлегия ЦКК рассмотрела персональное дело Бажанова и постановила: за устройство Андреевой в заграничную командировку за государственный счет в качестве жены объявить Бажанову строгий выговор, а материалы об Андреевой передать в конфликтную комиссию ЦК ВЛКСМ.

В результате на карьере Бажанова был поставлен крест. Уже 10 августа 1926 года он был освобожден от работы в финансово-экономическом бюро и переведен консультантом в Институт экономических исследований. Там он проработал всего пять месяцев и получил новое назначение: «Бажанова Б.Г…с 16 января 1927 г. надлежит числить временно по общему отделу Административно-организационного Управления на должности техника-специалиста (по водопроводу, канализации и вентиляции)»[99]. Поскольку в водопроводе и канализации Бажанов никогда ничего не понимал, то перевод на эту должность говорит о том, что в Наркомфине просто уже не знали, что с ним делать. Поэтому неудивительно, что 16 апреля 1927 года его назначили заведующим заочными курсами по переподготовке финансовых работников, а 16 сентября 1927 года приказом по наркомату откомандировали в распоряжение Наркомфина Узбекской ССР.

Оказавшись перед перспективой стать простым совслужащим в глухой провинции, Бажанов приложил все усилия для того, чтобы вернуться на партийную работу. И это ему удалось. Решением секретариата ЦК компартии Туркмении от 28 ноября 1927 года Бажанов был назначен управляющим делами и зав. секретариатом ЦК. Вероятно тогда же у Бажанова созрело решение бежать в Европу и спекулируя выпиской из решения Оргбюро о своем назначении помощником секретаря Сталина, которую он вопреки правилам оставил у себя, допытаться сделать карьеру на Западе.

Здесь надо сказать, что вместе с Бажановым в Ашхабад отправился и Аркадий Романович Максимов (Биргер), двоюродный брат убийцы германского посла Мирбаха Якова Блюмкина. В годы Гражданской войны Максимов служил начальником хозяйственной части одного из кавалерийских полков Красной Армии, но после ее окончания за хищения был исключен из партии и уволен из РККА. После этого он продолжительное время болтался без работы, пока в 1925 году Блюмкин не устроил его секретным агентом ОГПУ. По утверждению Бажанова главной задачей Максимова была слежка за ним, но скорее всего такое задание он получил после того, как по предложению Бажанова поехал в Ашхабад. И здесь Бажанову не откажешь в сообразительности — он правильно рассудил, что без надзора его не оставят, а поэтому лучше иметь рядом с собой Максимова, чем другого неизвестного агента ОГПУ.

Устроившись в Ашхабаде, Бажанов приступил к поискам возможных путей для бегства. В декабре 1927 года он написал трогательное и слезное письмо Андреевой, в котором пригласил ее приехать в расположенный рядом с границей дом отдыха ЦК в Фирюзе. Андреева, тронутая письмом, простила Бажанова и, бросив мужа, приехала к нему.

В доме отдыха, разыгрывая из себя страстного охотника, Бажанов начал проверять надежность охраны границы. Однажды он взял Андрееву на охоту, а потом предложил ей на время разойтись, указав, в каком направлении она должна двигаться. Вскоре после этого Андреева наткнулась на пограничный наряд, который задержал ее до выяснения причин появления в пограничной зоне. Установив, что в районе Фирюзы граница надежно охраняется, Бажанов принял решение бежать в Персию в районе железнодорожной станции Лютфабад.

Получив разрешение на охоту в приграничной полосе, Бажанов и Максимов 31 декабря 1927 года выехали в Лютфабад, где сообщили начальнику погранзаставы о своем желании рано утром отправиться на охоту. Тот, разумеется, не посмел отказать высоким гостям и даже пригласил их на ужин в честь Нового года. Но Бажанов от приглашения отказался и направился спать. Рано утром 1 января Бажанов и Максимов, как уже говорилось, отправились на охоту и очень скоро достигли границы. Там, у пограничного столба, по утверждению Бажанова произошло следующее:

«Позавтракав, я встаю, у нас по карабину, но патроны еще все у меня. Я говорю: „Аркадий Романович, это пограничный столб, и это — Персия. Вы — как хотите, а я — в Персию, и навсегда оставляю социалистический рай — пусть светлое строительство коммунизма продолжается без меня“. Максимов потерян: „Я же не могу обратно — меня же расстреляют за то, что я вас упустил“. Я предлагаю: „Хотите, я вас возьму и довезу до Европы, но предупреждаю, что с этого момента на вас будет такая же охота, как и на меня“. Максимов считает, что у него нет другого выхода — он со мной в Персию»[100].

Как бы там ни было, но Максимов решил бежал вместе с Бажановым.

Перейдя границу, они оказались в персидском кишлаке Лютфабад, а на следующий день выехали в уездный городок Махмед-Абад, откуда после разговора с местным начальником полиции Пасбаном направились через Кучан в Мешхед, центр провинции Хоросан. При этом по совету Пасбана они выехали в Кучан не по автотрассе в обход гор, а на лошадях через перевал Кухи-Назар, которым зимой обычно не пользовались, так как в это время года он покрыт снегом. Благодаря этому беглецы избежали немедленной гибели.

Дело в том, что в Ашхабаде и Ташкенте, где находилось полномочное представительство ОГПУ по Средней Азии, о бегстве Бажанова и Максимова стало известно уже утром 3 января. Председатель ГПУ Туркменской ССР Василий Каруцкий сразу же информировал о случившемся Москву, полпредство и резидентуру ИНО ОГПУ в Тегеране, а сам немедленно направил в Махмед-Абад группу пограничников для захвата беглецов. Но Бажанов и Максимов уже выехали в Мешхед, и пограничники возвратились ни с чем. Сорвалась и попытка перехватить беглецов по дороге в Кучан, о чем в начале января сообщил представителю НКИД в Узбекистане А. Знаменскому генеральный консул СССР в Мешхеде А. Дубсон:

«Первые сведения о бегстве 1 января Бажанова и Максимова в Персию мы получили только 6 января, когда они уже отправились из Махмед-Абада через Кучан в Мешхед. Соседи (представители ИНО ОГПУ и Разведупра РККА — авт.) предложили решить вопрос в ликвидационном порядке, но, к сожалению, не сумели этого проделать»[101].

Случилось же следующее. Пока Бажанов и Максимов пробирались по заснеженной тропе, ежечасно рискуя свалиться в пропасть, сотрудник Разведупра Алексей Пашаев, находившийся в Баджгиране под прикрытием работника торгпредств, вместе с агентом-курдом Аббасом Али поджидали их на автомобильной трассе. Когда же стало ясно, что беглецы избрали другой путь, Пашаев направился в Кучан, куда прибыл 7 января. Позднее, оправдываясь, Пашаев писал:

«Виноват во всем был Каруцкий, который слишком поздно меня известил. Дальше я спешно поехал в Кучан и приехал как раз в тот момент, когда Бажанов и Максимов садились в машину ехать в Мешхед. Посредством наших ребят я тоже устроился в одном с ними автомобиле, надеясь предпринять что-либо в пути. Но, к сожалению, ничего нельзя было сделать. Охранявшие их солдаты не отходили от них ни на шаг. Так мы приехали в Мешхед»[102].

Рассказ Пашаева необходимо дополнить. Во-первых, Бажанова и Максимова сопровождали не солдаты, а единственный проводник-перс. Но они успели сеть в автомобиль первыми, и Пашаеву с Аббасом Али пришлось всю дорогу сидеть к ним спиной. Во-вторых, на полпути к Мешхеду автомобиль остановила встречная машина. В ней находился резидент ИНО ОГПУ в Мешхеде Михаил Лагорский (настоящая фамилия Бродский), известный в Хоросане как секретарь консульства Осипов. Переговорив с Пашаевым, Лагорский протиснулся в автомобиль с беглецами и вместе с ними приехал в Мешхед.

В Мешхеде Бажанов и Максимов остановились в единственной гостинице «Доганов», находившейся на улице Арк. Пока они ожидали, когда слуги приберут номер, им подали кофе. «Мой спутник уже готов его пить, — пишет Бажанов, — я останавливаю его: от кофе идет сильный запах горького миндаля — это запах цианистого калия. От кофе мы отказываемся и поднимаемся в нашу комнату»[103]. Поскольку в номере отсутствовали дверные запоры, беглецы забаррикадировали дверь и легли спать. Но ночью их разбудила полиция. Оказывается, по приказу Лагорского его агент Колтухаев пробрался на балкон гостиницы с целью расстрелять беглецов из револьвера, но был задержан находившимися в засаде полицейскими. В результате, опасаясь новых покушений, местные власти утром перевели Бажанова и Максимова в полицейское управление, где они находились в относительной безопасности.

Тем временем из Москвы в Тегеран как по линии ОГПУ, так и по линии НКИД были направлены телеграммы с требованием немедленно добиться выдачи Бажанова и Максимова. Причем резидент в Тегеране Георгий Агабеков, работавший под «крышей» атташе посольства, получил дополнительный приказ от начальника ИНО ОГПУ Трилиссера немедленно ликвидировать Бажанова, продублированный таким же указанием полпреда ОГПУ в Средней Азии Льва Бельского. Посоветовавшись с полпредом СССР в Персии Яковом Давтяном, в прошлом — первым начальником ИНО ВЧК, и старым чекистом, советником полпредства Мечиславом Логановским, Агабеков на аэроплане вылетел в Мешхед. Тогда же в адрес консульства в Мешхеде была направлена следующая телеграмма:

«Первого января из Ахшабада скрылся в Персию Бажанов, управделами ЦК КП(б) Туркменистана. Настоятельно требуется принятие всех мер, чтобы убедить персов возвратить Бажанова в Ашхабад как крупного уголовного преступника. Он обвиняется в зверском, бандитском убийстве женщины, совершенном в Ташкенте. В случае отказа выдать этого преступника предложите администрации обмен Бажанова на одного из скрывающихся в Средней Азии персидских подданных, в получении которого заинтересованы власти Хоросана. Если для разрешения вопроса необходимо выделить администрации подарки, то обещайте таковые в сумме до 3 тысяч рублей золотом. Заключение следователя тов. Дубсону высылается. Это нужно, чтобы он мог развернуть всю картину убийства, устроенную Бажановым. Уполнаркоминдел в Узбекистане. А. Знаменский»[104].

С прибытием в Мешхед Агабекова деятельность советских представителей по нейтрализации Бажанова получила новый толчок. Консул Дубсон официально пытался добиться от властей Хоросана выдачи Бажанова, а Лагорский и Пашаев под руководством Агабекова организовали настоящую блокаду полицейского управления Мешхеда, в которой участвовали не только агенты резидентуры, но и прибывшая в город по приказу Каруцкого группа контрабандистов, которых он содержал специально для подобных операций. О том, как развивались события, можно судить по переписке Дубсона и Знаменского. 14 января Дубсон телеграфировал в Ташкент:

«Пока мне удалось получить от властей обещание задержать бежавшего и держать его в Мешхеде под арестом до получения от вас материалов. Телеграфируйте краткое содержание обвинения и фамилию пострадавшей. Досье прошу срочно выслать в Ашхабад, куда направляю дипкурьера. Если нужно будет сделать подарки, то сумма потребуется не менее 3 тысяч туманов».

15 января из Ташкента пришел ответ:

«Жертва преступления Мария Моршинова убита Бажановым еще в сентябре, но дело полностью было раскрыто только в конце ноября. Указанную девушку, знакомую Бажанову еще по Москве, он увлек в Ташкент обещаниями устроить здесь на работу и предоставить ей возможность учиться. Убийство явилось результатом личного разрыва и боязнью Бажанова, что Моршинова раскроет его уголовные дела, произведенные ранее в Москве. Постановление следователя о вызове Бажанова в Ташкент было отправлено через ЦК КП(б) Туркменистана в Ашхабад, Бажанов, как управдел, ознакомился с этим и, опасаясь ареста и суда, скрылся в Персию. Сегодня Вам посылается следственное определение по этому убийству, совершенному в гнуснейшей обстановке Бажановым. Для подарков можете распорядиться суммой в размере, Вами указанном».

23 января Дубсон докладывал Знаменскому: