Угадай кто

Эбби бросила долгий взгляд на Шеппарда, потянулась было к нему, чтобы обнять.

– Не прикасайся к нему. Шагай наверх, я сказал.

Не говоря больше ни слова, Эбби проскользнула мимо отца и скрылась в доме. Шеппард слышал, как она поднимается, перешагивая через ступеньку, по лестнице. Потом хлопнула дверь.

Он смотрел на Уинтера и думал: интересно, давно старик не спит? Должно быть, нарочно поджидал, чтобы устроить спектакль. И еще интересно: стоит ли эта игра свеч?

– Саймон, – начал он после долгого молчания.

– Не называй меня Саймоном, сынок. Тебе хоть пришло в голову, что я пережил нынче вечером, ожидая, когда моя девочка вернется домой? Вы ушли сразу после нашего сеанса, так? Это было днем! И где же вы, черт возьми, шлялись целых четырнадцать часов?

Четырнадцать… Значит, сейчас уже… Погоди, выходит, днем был сеанс… Да нет же, он пропустил его. Вместо этого решил…

– Да мало ли где! Она сама захотела – и пошла со мной.

– Ей всего лишь девятнадцать лет. Рановато еще – я же знаю, что у тебя в голове.

– Насколько я знаю, девятнадцать лет – для этого нормальный возраст, – ответил он и тут же вспомнил, как совсем недавно и сам себе обещал не забывать, что она слишком молода.

Уинтер молчал. Вместо ответа он сунул руку в карман халата и достал два маленьких предмета. Поднес на ладони к свету:

– Знаешь, что это такое?

С трудом пытаясь сосредоточиться, Шеппард смотрел на его ладонь. Похоже на капсулу и на бутылочку для таблеток. Это все, что пришло ему в голову.

– Откуда?

– Это вот кетамин. Я нашел его в комнате Эбби, сынок.

– Конский транквилизатор? – спросил он, гордясь собой: мол, какой начитанный.

– Нет, – ответил Уинтер, – это всеобщее заблуждение. Кетамин можно, конечно, использовать как успокоительное для животных, но главным образом им пользуются люди.

Шеппард ни с того ни с сего рассмеялся, но смех его сразу перешел в икоту. Уинтер даже в состоянии крайнего гнева оставался врачом.

– А самое главное, этот препарат принимает Эбби.

– Лично я кетамин не глотаю, – небрежно проговорил Шеппард.

– Да… но ты глотаешь все остальное и пьешь все, что с градусами. И с этой дрянью ты познакомил мою дочь, ты открыл перед ней широкое поле для удовольствий. Если я возьму и обвиню тебя, с тебя же как с гуся вода. С твоим-то образом жизни. Но это не для моей девочки, сынок. Я бы вообще никому не пожелал такого, а уж тем более ей.

Шеппард хмыкнул.

– Я понял, – пробормотал он.

– Вот и хорошо.

– Да нет, я не об этом, – сказал он, держась за косяк, чтобы меньше качало. – Я все понял. Вы вот сидите там у себя в кресле с утра до вечера и разыгрываете из себя повелителя человеческих судеб. Ну что ж. Настала моя очередь. Вы любите свою дочь. Так сильно любите, что вам хочется со всех сторон обложить ее ватой, держать взаперти, подальше от всяких плохишей, преступников и диснеевских злодеев. Ведь она – это все, что у вас осталось. Жена, толстая развалина, отправилась в больницу, и только маленькая Эбби вернулась к вам.

В глубине души Шеппард понимал: еще немного – и он пересечет запретную черту.

Уинтер негромко, хрипло крякнул, но все так же молчал, и довольно долго. В глазах его стояли слезы. Порыв ветра заставил Шеппарда покачнуться, и он попытался снова схватиться за дверной косяк. Уинтер резко отбил его руку.

– Мне кажется, я не смогу с тобой больше работать, Морган.

– Что-о?

Заявление застало его врасплох. Это был удар ниже пояса. Чего же он ожидал? В его жизни Уинтер был единственной твердой константой, а он взял и так надругался над его чувствами. Как мог такое сказать, неужели он думал, что Уинтер проглотит обиду молча? Старик ни в чем перед ним не провинился.

Так думал он на следующее утро, среди пустых бутылок вокруг кровати, складывая в общую картину разрозненные кусочки воспоминаний. Но как ни крути, в те минуты он считал Уинтера себялюбивым, глупым старикашкой.

– Да бросьте… Вы это серьезно? – Шеппард почти кричал. – Из-за Эбби, что ли? Вы хоть понимаете, как это глупо? Вы собираетесь прекратить наши встречи только потому, что сходите с ума по дочери? Вы же должны помогать мне.

– Нет, сынок, помогать себе ты должен сам. Но ты этого не хочешь. Ты отказываешься перемениться. Ты самый упрямый мальчишка из всех, кого я встречал в жизни.

– Я не мальчишка.

– Давно стоило прекратить все это. Наши отношения стали взрывоопасны, и да, тут ты прав, отчасти потому, что ты сблизился с моей девочкой. Если станем продолжать, мои личные чувства только повредят работе.

– И что это за личные чувства такие?

– Я знаю тебя с одиннадцатилетнего возраста, Морган. Знаю с тех пор, когда ты сам себя еще не понимал. Я хорошо помню испуганного мальчика, сидящего у меня в приемной. Мне всегда удавалось не замечать, какой ты сейчас, я видел перед собой все того же мальчика. Но теперь…

– Говорите, говорите все, не стесняйтесь, – фыркнул Шеппард.

– Ты мне отвратителен.

Такого Шеппард не ожидал. Он застыл, тело охватила безудержная дрожь. Уинтер значил для него больше, чем он сам подозревал, больше, чем его собственный отец. И что теперь? Уинтеру он отвратителен?

– Погодите, – сказал Шеппард, изо всех сил желая перемотать последние десять минут обратно и пустить разговор по другому руслу… каким бы пьяным он ни был, до него все-таки дошло, что сейчас происходит нечто действительно важное. – Вы мне нужны.

– Мне очень жаль, Морган. Но тебе нельзя больше здесь появляться.

Уинтер шагнул, чтобы закрыть дверь, но Шеппард изо всех сил ударил по ней ладонью.

– Это же… так же нельзя…

Мысли путались в голове.

– Ты знаешь, – сказал Уинтер, отпуская дверь, – ко мне пришел один человек, совершенно посторонний, такое вот случайное стечение обстоятельств. И это стало последним гвоздем в крышке гроба, где похоронены наши с тобой отношения. Просто еще один мой пациент… он рассказывал байки о том, что творит человек по имени Морган Шеппард. Сначала я не верил, в глубине души не мог поверить, и все тут. Но со временем… в общем… теперь все обретает смысл.

– Кто к вам приходил?

– Я, Морган, психоаналитик. Я знаю, что такое человек. И я всегда думал, что где-то в глубине твоего существа, в тайниках твоей души, что-то еще осталось. А теперь я все понимаю. И не могу отмахнуться от этого. Вот почему помогать тебе я больше не стану.

Уинтер снова попытался закрыть дверь, но на этот раз Шеппард ударил в нее кулаком.

– Нет! – задыхаясь, произнес он.

Даже будучи пьяным, Шеппард понимал: если дверь сейчас закроется, она больше не откроется никогда.

Уинтер шагнул вперед, с неожиданной силой оттолкнул кулак Шеппарда от двери. Шеппард повалился назад.

– А знаешь, что самое худшее? – прошипел психоаналитик. – Ты ведь даже не помнишь, так ведь? Из-за этих своих дурных привычек ты прогнил насквозь. Ты даже не способен вспомнить, кто ты есть на самом деле. Ты пойми, так работает механизм психологической адаптации, – не нужно быть врачом, чтобы видеть это. Ты пьешь и глотаешь всю эту дрянь потому, что хочешь спастись от самого себя. От того, что ты натворил.

– И вы отвернетесь от меня? – взмолился Шеппард… О, как ему хотелось сейчас рухнуть на пол!

Лицо Уинтера вспыхнуло, и он бросился на него. Шеппард отшатнулся и, стараясь удержать равновесие, шагнул на ступеньки крыльца.

– Убирайся, – сказал Уинтер, и в голосе его даже послышались нотки печали. – Иначе я позову полицию.

И закрыл дверь.

Путь от двери до калитки, казалось, никогда не кончится. С каждым шагом ноги становились все тяжелее. Вот и все. Он понимал, что никогда больше сюда не придет, и в эту минуту совсем забыл про Эбби. Потому что Уинтер был для него не просто врачом. А Шеппард, непонятно почему, взял и забыл об этом. И теперь Уинтер оттолкнул его. Как и все остальные.

Оглядываться ему не хотелось, но, открыв калитку, он не удержался и оглянулся. Дом был темен и тих, словно ничего и не произошло. Он знал этот дом до мельчайших подробностей. Перед глазами его сейчас ясно стояла картина: на пороге одиннадцатилетний Морган нервно вытирает ноги о коврик. В этот дом он ходит целую вечность. Правда, плохо помнит зачем.

Целая вечность – как одно мгновение.

34

Что с ним происходит? Словно время колеблется, ходит волнами, раскачивая ванную комнату взад-вперед. Предметы то четко видны, то снова теряют резкость. Рассудок мечется, мысли скачут, сменяя одна другую. И пауки по всему телу, совсем достали.

Вот одна мысль: давно он сидит здесь? А где-нибудь еще он бывал?

Еще одна: врач советовал не превышать рекомендованной дозы. Если есть голова на плечах.

Еще: не помнит, как звали ту, что в Париже. Такая хорошенькая. Даже не взял номер телефона. Как теперь ее отыскать? Потом…

От этой мысли его охватил приступ неудержимого смеха. Сходит с ума или, наоборот, становится нормальным? Сейчас хорошо бы хоть чуть-чуть подлечиться, все бы встало на свои места. Аккуратненько. Всего лишь пилюлечку. Или две.

«А ты побалуй себя».

Он сказал это или подумал? Или то и другое?

Снова стало смешно, но он удержался. Выпрямился, стараясь расправить руки за спиной. Совсем затекли.

«Прямо как тогда. Когда все это началось».

С самим собой он никогда прежде не разговаривал. А когда случалось, чувствовал себя идиотом – он видел таких в кино. Но те говорили сами с собой, чтобы зрители понимали, что они делают. Это дурной стиль, которого Шеппард не мог оправдать, даже когда был один.

– Шеппард раздумывает сейчас о смерти, – проговорил он вслух и захихикал.

Там, за стенкой, что-то происходит. Да, в номере. Слышны гулкие голоса. Невозможно сосредоточиться, непонятно, о чем они говорят. Такое чувство, будто за стеной ничего не существует, – во всяком случае, там все не так, как здесь. Два совершенно разных мира, связанных между собой величайшим изобретением человечества – дверью.

Он подавил еще один приступ смеха. Вдруг послышался какой-то звук. Крик. Даже уши шевельнулись, как у спящего мангуста. Там кто-то громко кричит, достаточно громко, чтобы звук проникал сюда сквозь туман, окутавший сознание.

Это Алан… во всяком случае, так ему кажется. Но все же слов не разобрать.

Что-то у них там не так.

Новый звук. Ужасный. Что это? Мычание, но громкое и взволнованное, нечто между выражением признательности и диким воплем. А потом – и вопль в чистом виде. И не одиночный, вопят дуэтом женщины.

Он так испугался, что попытался вскочить и больно ударился плечом об унитаз.

Игра еще не кончена.

Нет, нет, он больше не может. Не может продолжать. Все. Хватит.

Но там ведь Мэнди и Та, что в наушниках.

Упираясь руками в пол, он попробовал приподняться, получилось, и тогда он постарался облокотиться на унитаз. Как ни странно, получилось и это, и не успели крикуны перевести дыхание, он уже сидел на крышке унитаза. Потом встал, мотая головой. Думал, никогда больше не сможет встать, но оказалось это не так-то сложно!

Теперь – забыть обо всем, чего еще недавно он страстно желал. И про пауков своих тоже забыть. Да здравствует новый день!

Но нет. Тут не до смеха.

Послышался новый вопль. Все тот же голос. Кажется. Шум. Громкие голоса, ругань и крики.

Он неуклюже заковылял к двери. Что же там происходит? Что за крики? Цепочка наручников зацепилась за вешалку для полотенец, и он с размаху шмякнулся лицом в стенку, боль пронзила черепную коробку.

Пришел в себя. Посмотрел на дверь. Надо выйти отсюда. Узнать, что происходит. Шагнул вперед, повернулся, попытался нащупать ручку двери. Ухватился, нажал.

Ничего не вышло. Не открывается. Замок запирается с этой стороны, но они там что-то придумали, чтобы он не сумел выбраться.

– Эй! – крикнул он, но в горле пересохло, и вместо крика вырвался шепот.

Он энергично прокашлялся и попробовал еще раз:

– Эй!

Уже лучше. Но крики и вопли снаружи не утихают.

– Эй, там… Что происходит?

Он загрохотал в дверь плечом. Потом повернулся спиной и стал молотить нетвердой ногой.

– Эй! Что там у вас?

Бумс. Бумс. Бумс.

Черный юмор, засевший у него в голове, эти три удара в дверь соотносил с тремя звонками телефона.

«Для досрочного освобождения номера нажмите кнопку с цифрой шесть…»

– Что там у вас происходит?

Он еще раз размахнулся. Бумс.