Разоблаченная Изида. С комментариями. Том 2

«Никто, кто не выполнял в течение целой своей жизни десяти добродетелей, которые божественный Ману вменил в обязанность, – не может быть посвящен в мистерии света», – говорят индусские книги посвящения.

Этими добродетелями являются: «Смирение; воздаяние добром за зло; умеренность; честность; чистота; целомудрие; обуздывание физических чувств; знание священных писаний; знание Высшей души (духа); поклонение истине; воздержание от гнева».

Только эти добродетели должны направлять жизнь истинного йога.

«Недостойный адепт не должен осквернять ряды святых посвященных своим присутствием двадцать четыре часа». Адепт становится виновным после нарушения любого из этих обетов. Несомненно, применение таких добродетелей несовместимо с идеями поклонения дьяволу и похотливостью!

[Единое древнее учение мудрости]

А теперь мы попытаемся дать ясное представление об одной из главных целей настоящего труда. Что мы хотим доказать, так это то, что в основании всех древних народных религий находилось одно и то же древнее учение мудрости, единое и тождественное, исповедуемое и применяемое посвященными всех стран, которые одни только были осведомлены о его существовании и значительности. Установить его происхождение и время возникновения и окончательного сформирования – это теперь уже вне человеческих возможностей. Однако единого взгляда достаточно, чтобы убедиться, что оно не могло достичь своего чудесного совершенства, в котором мы находим его в остатках различных эзотерических систем, иначе как в течение непрерывного ряда [многих] веков. Такая глубокая философия, такой возвышенный кодекс нравственности и практические результаты, столь убедительно и единообразно доказуемые, не являются достижением одного поколения или даже отдельной эпохи. Факт должен был укладываться на факт, вывод на вывод, наука порождала науку, и мириады яснейших человеческих умов размышляли над законами природы, прежде чем это древнее учение приняло конкретную форму.

Доказательства этой тождественности основного учения в древних религиях можно найти в распространенности системы посвящений, в существовании тайных каст священнослужителей, которые являлись хранителями мистических слов силы, и в публичных демонстрациях феноменальной власти над силами природы, указывающей на общение со сверхчеловеческими существами. Каждый подход к мистериям всех этих народов охранялся с той же самой ревностной заботою, и во всех [традициях] посвященного любой степени предавали смертной казни, если он выдавал доверенные ему тайны. Мы видели, что так было в элевсинских и вакхических мистериях, среди халдейских магов и у египетских иерофантов; тогда как у индусов, от которых все они произошли, это же самое правило существовало с незапамятных времен. В этом у нас нет никаких сомнений, ибо в «Агручада Парикшай» ясно сказано:

«Каждый посвященный, к какой бы степени он ни принадлежал, если он раскроет великую священную формулу, должен быть предан смерти».

Вполне естественно, что эта самая высшая мера наказания была предписана во всех многочисленных школах и братствах, которые в различное время возникали из древнего корня. Мы находим ее у ранних ессеев, гностиков, теурго-неоплатоников и средневековых философов; и в наши дни даже масоны увековечивают память о старых обязательствах в наказаниях перерезанием горла, расчленением и выпусканием внутренностей, чем угрожают кандидатам. Как масонское «слово мастера» передается только «чуть дыша», такая же самая предосторожность предписана в халдейской «Книге Чисел» и в еврейской «Меркабе». При посвящении древний уводил неофита в уединенное место и там шептал ему в ухо великую тайну[185]. Масон клянется под угрозой страшных наказаний, что он не сообщит секретов какой-либо степени «брату низшей степени», и «Агручада Парикшай» говорит:

«Любой посвященный третьей степени, который прежде времени раскроет истины посвященным второй степени, должен быть предан смерти».

И опять, масонский подмастерье соглашается, чтобы «его язык был вырван с корнем», если он что-нибудь разгласит профану; и в индусских книгах посвящения, в той же самой «Агручада Парикшай», мы находим, что у любого посвященного первой степени (самой низкой), если он выдаст тайны своего посвящения членам других каст, для которых эта наука должна оставаться запечатанною книгою, «будет вырезан язык», и он будет подвергнут другим изуродованиям.

В дальнейшем мы укажем на доказательства этой тождественности обетов, формул, ритуалов и доктрин среди древних вероисповеданий. Мы также докажем, что не только память о них все еще сохранилась в Индии, но также и Тайное Общество все еще живо и так же деятельно, как и всегда. После прочтения всего того, что мы собираемся сказать, можно только прийти к выводу, что главный понтиф и иерофант, Брахматма, все еще доступен для тех, «кто знает», хотя, возможно, под другим названием: и что разветвления его влияния распространяются по всему миру.

Но мы теперь снова вернемся к периоду раннего христианства.

Возвышенный характер древних «мистерий»

Как будто не будучи осведомленным, что в экзотерических символах имеется эзотерическое значение и что сами мистерии состояли из двух частей: меньшие в Агре, высшие в Элевсине, – Климент Александрийский со злобным фанатизмом, какой можно было бы ожидать от неоплатонического отступника (что поразительно со стороны этого в общем-то ученого и честного отца), обозвал мистерии непристойными и дьявольскими. Каковы бы ни были ритуалы, совершаемые среди неофитов до того, как они переходили к высшим формам наставления; как бы неправильно ни были поняты испытания Katharsis, или очищения, в течение которых кандидаты подвергались различного рода испытаниям; и как бы сильно духовный или физический аспект ни предрасполагал к клеветническим измышлениям, – только злобные предрассудки могли заставить человека сказать, что под этим внешним выражением не было значительно более глубокого и духовного значения.

Определенно абсурдно судить древних с нашей нынешней точки зрения на пристойность и достоинство. И, вне всякого сомнения, не та церковь – которая теперь обвиняется всеми современными исследователями символов в присвоении в точности тех же самых эмблем в их грубейшем аспекте и которая чувствует себя бессильной опровергнуть эти обвинения – может бросить камень в тех, которые послужили ей образцами. Когда такие люди, как Пифагор, Платон и Ямвлих, прославившиеся своею нравственностью и чистотою, участвовали в мистериях и говорили о них с почтительностью, то не пристало нашим современным критикам судить о них по одному только внешнему виду.

Ямвлих дает объяснения самому худшему [в мистериях]; и его объяснение должно бы внушить полное доверие умам, свободным от предвзятых мнений.

«Демонстрации такого рода, – говорит он, – в мистериях были представлены с целью освобождения нас от безнравственных страстей путем доставления удовольствия зрению и в то же время подавляя все нехорошие мысли благоговейной святостью, которая окружала эти обряды»[186].

«Мудрейшие и лучшие люди языческого мира, – добавляет д-р Уорбертэн, – все единодушно сходятся на том, что мистерии были учреждены безупречными и преследовали благороднейшие цели, применяя достойнейшие средства»[187].

В этих знаменитых ритуалах, несмотря на то, что туда допускались лица обоих полов и всех классов общества, и участие в них даже было обязательным, в действительности лишь немногие достигали высшего и окончательного посвящения. Градации мистерий даны Проклом в четвертой книге его «Теологии Платона»:

«Обряд совершенствования teleth предшествует по порядку посвящению – muesis, и [высшему] посвящению – epopteia, или заключительному апокалипсису (откровению)».

Феон из Смирны в «Математике» также делит мистические обряды на пять частей, «первой из которых является предварительное очищение; ибо также не все допускаются к мистериям, кто их желает… имеются некоторые люди, предупреждаемые голосом глашатая (Khrux)… так как необходимо, чтобы те, кто не исключен из мистерий, сначала были утончены некоторыми очищениями, за которыми следует восприятие священных обрядов. Третья часть носит название эпоптейа, или принятие. А четвертая, являющаяся завершением и целью откровения, представляет собою повязывание головы и возложение венцов[188]… станет ли он (посвященная личность)… иерофантом или будет выполнять какую-либо другую функцию священного служения. Но пятая часть, которая является результатом всех предыдущих, есть дружба и внутреннее общение с Богом».

И это была самая последняя и самая благоговейная изо всех мистерий.

Имеются писатели, которые часто задумывались над значением этой выраженной претензии на «дружбу и внутреннее общение с Богом». Христианские авторы отвергали притязания «язычников» на такое «общение», утверждая, что только христианские святые способны на это; скептики-материалисты вообще насмехались над этой идеей обоих. После долгих веков религиозного материализма и духовного застоя стало весьма трудно, если не совсем невозможно, обосновать притязания обеих партий. Древних греков, которые когда-то толпились вокруг агоры Афин с ее алтарем «Неизвестному Богу», – больше нет; а их потомки твердо верят, что они нашли этого «Неизвестного» в еврейском Иегове. Божественные экстазы ранних христиан уступили место видениям более современного характера в полном согласии с прогрессом и цивилизацией. «Сын Человеческий», являющийся восхищенному взору древнего христианина грядущим из седьмых небес в облаке славы и окруженным ангелами и крылатыми серафимами, уступил место более прозаичному, но в то же время и более деловитому Иисусу. Последнего теперь показывают совершающим утренние визиты Марии и Марфе в Вифании и садящимся «на диван» с младшей сестрой, любительницей «этики», тогда как Марфа отправляется на кухню готовить. Недавно разгоряченная фантазия кощунственного бруклинского проповедника и шута, достопочтимого д-ра Толмеджа нарисовала ее [Марфу] бегущей назад «со вспотевшим лбом и с кувшином в одной руке и со щипцами в другой… она подбегает к Христу» и бранит его, что он не обращает внимания на то, что сестра предоставила «ей одной обслуживать их»[189].

Со времени рождения торжественной и величественной концепции о непроявленном божестве адептов древности до таких карикатурных описаний Того, Кто умер на Кресте за свою филантропическую преданность человечеству, прошли долгие века, и их тяжелая поступь, кажется, почти полностью изгладила всякое чувство духовной религии в сердцах называющих себя Его последователями. Поэтому неудивительно, что выражение Прокла более не понятно христианам и отвергается, как «причуда», материалистами, которые в своем отрицании менее кощунственны и атеистичны, чем многие из преподобных и членов церквей. Но, хотя греческой эпоптейи больше нет, у нас есть в нашем нынешнем веке народ, гораздо более древний, нежели самые древние эллины, который пользуется «сверхъестественными» способностями до такой же самой степени, как пользовались их предки в дни гораздо более далекие, чем троянские. Именно на этот народ мы обращаем внимание психолога и философа.

Нет надобности углубляться в труды востоковедов, чтобы прийти к убеждению, что в большинстве случаев они даже не подозревают, что в сокровенной философии Индии имеются глубины, которых они не прощупали и не могут прощупать, так как они проходят, не заметив их. В их обращении с индусской метафизикой преобладает тон сознания превосходства, оттенок презрительности, как будто только европейский ум достаточно просвещен, чтобы полировать неотшлифованный алмаз древнесанскритских писателей и отделять, что хорошо и что плохо, ради блага своих потомков. Мы видим, как они спорят по поводу внешних форм выражения, без представления о тех великих жизненных истинах, которые те скрывают от взоров профанов.

Сообщение Жаколио об индусских факирах

«Как правило, брахманы, – говорит Жаколио, – редко поднимаются выше класса грихастха [жрецы низших каст] и пурохита (экзорцисты, предсказатели, пророки и вызыватели духов]. И все же, мы увидим… раз уж мы заговорили об этом вопросе и изучаем проявления и феномены, которые эти посвященные первой степени (самой низшей) приписывают себе и, по-видимому, в самом деле обладают способностями, развитыми до такой степени, какая никогда не была достигнута в Европе. Что же касается посвященных второй, а в особенности третьей степени, то они претендуют на власть, позволяющую им игнорировать пространство и время, распоряжаться жизнью и смертью»[190].

Таких посвященных, как эти, Жаколио не встречал, ибо, как он сам сказал, они появляются только в самых торжественных случаях и когда требуется утвердить веру в широких массах путем феноменов более высокого порядка.

«Их никогда не видно ни по соседству с храмами, ни даже в самих храмах, за исключением великого пятилетнего праздника огня. По этому случаю они появляются около полуночи на платформе, воздвигнутой в середине священного озера, подобно призракам, и своими заклинаниями освещают пространство. Огненный столб света поднимается около них и стремительно несется от земли к небу. Странные звуки слышатся в воздухе, и пятьсот или шестьсот тысяч индусов, собравшихся со всех концов Индии, чтобы лицезреть этих полубогов, бросаются наземь, погружая лицо в пыль и призывая души своих предков»[191].

Пусть любой беспристрастный человек прочтет «Spiritisme dans le Monde», и он не поверит, что этот «непримиримый рационалист», как Жаколио любит себя называть, сказал хоть одним словом больше того, что он в самом деле видел. Его сообщения находят поддержку и подтверждаются сообщениями других скептиков. Как правило, миссионеры, даже прожившие полжизни в стране «поклонения дьяволу», как они называют Индию, или неискренне отрицают огульно все то, чего они не могут знать как правду, или же смешно приписывают все феномены этой силе дьявола, которая превосходит «чудеса» века апостолов. И что именно этот французский писатель, несмотря на весь свой неисправимый рационализм, вынужден признать после повествования о величайших чудесах? Как бы он ни наблюдал за факирами, он вынужден ясно засвидетельствовать их совершенную честность в отношении их чудесных феноменов. «Никогда, – говорит он, – нам не удавалось ни одного из них уличить в обмане».

Один факт следует отметить всем, кто, не побывав в Индии, все еще воображает, что они достаточно умны, чтобы разоблачить обман притворных магов. Этот ловкий и хладнокровный наблюдатель, этот несомненный материалист после своего долгого пребывания в Индии подтверждает: «Мы, не колеблясь, открыто признаем, что мы не встречали ни в Индии, ни на Цейлоне ни единого европейца, даже среди самых давнишних постоянных жителей, который был бы в состоянии указать средства, которыми пользуются эти чудотворцы при производстве своих феноменов!»

А как бы они узнали? Разве этот рьяный востоковед не признается, что даже он, имея под рукой все имеющиеся средства, чтобы изучать многие их ритуалы и доктрины из первых рук, – потерпел неудачу в своих попытках уговорить брахманов раскрыть свои секреты.

«Все, что наши наиболее усердные расспросы могли вытянуть у этих пурохитов по поводу деятельности их глав (невидимых посвященных храмов), – почти ничего не дало».

И опять, говоря об одной из книг, он признается, что, претендуя на раскрытие всего, что желательно знать, она «вдруг прибегает к таинственным формулам, к комбинациям из магических и оккультных букв, в секретное значение которых мы проникнуть не могли», и т. д.

Факиры, хотя они никогда не могут подняться выше первой степени посвящения, являются, тем не менее, единственными посредниками между живым миром и «молчаливыми братьями», или теми посвященными, которые никогда не преступают порога своих священных обиталищ. Фукара-йоги принадлежат храмам, и кто знает, не имеют ли эти иноки святилищ значительно больше отношения к психологическим феноменам, которые сопровождают факиров и которые так красочно описаны Жаколио, чем сами питри.? Кто может сказать, не есть ли флюидический призрак древнего брахмана, которого видел Жаколио, – Scinlecca, духовный двойник одного из этих таинственных санньяси?

Хотя это повествование было переведено и прокомментировано профессором Перти из Женевы, все же мы отважимся изложить его собственными словами Жаколио:

«Спустя мгновение, после того как исчезли руки и факир серьезнее чем когда-либо продолжал свои вызывания (мантры), облако, похожее на первое, но более опаловое и более светонепроницаемое, начало формироваться в воздухе около небольшой жаровни, в которую, по просьбе индуса, я все время подбрасывал горящие угли. Мало-помалу облако приняло совсем человеческую форму, и я различил в этом призраке – ибо иначе я его не могу назвать – старого брахмана – жертвоприносителя, падающего на колени около этой жаровни.

На лбу у него были знаки, посвященные Вишну, а вокруг тела – тройной шнур, знак посвященных жреческой касты. Он соединил руки над своей головой, как при жертвованиях, и губы его шевелились, как бы произнося молитву. В какой-то миг он взял щепоточку пахучего порошка и бросил ее на угли; должно быть, это был какой-то сильный состав, ибо мгновенно поднялся густой дым и заполнил обе комнаты.

Когда дым рассеялся, я увидел призрака стоящим в двух шагах от меня – он протягивал мне свою бесплотную руку; я взял ее в свою руку, приветствуя, и был удивлен, найдя ее хотя и костлявой и жесткой, но теплой и живой.

“Действительно ли вы являетесь древним обитателем земли?” – сказал я в этот момент громким голосом. Я еще не закончил вопроса, как слово “да” вспыхнуло огненными буквами на груди старого брахмана и исчезло, оставив впечатление, точно его написали фосфорной палочкой в темноте.

“Не оставите ли вы мне что-нибудь на память в знак вашего посещения?” – продолжал я. Дух разорвал свой тройной шнур, скрученный из трех прядей хлопка, которым были опоясаны его бедра, дал его мне и исчез у моих ног»[192].

«О, Брахма! что это за тайна, которая совершается каждую ночь?.. Когда лежишь с закрытыми глазами на подстилке, то тело не видишь, и душа улетает, чтобы вступить в беседу с питри… Охрани ее, о, Брахма, когда, покинув покоящееся тело, она уходит, чтобы носиться над водами, бродить по огромным просторам неба и проникать в темные и таинственные уголки долин и великих лесов Химавата!» [«Агручада Парикшай»].

Факиры, когда они принадлежат к какому-либо отдельному храму, никогда не действуют иначе, как только по приказу. Ни один из них, если только он не достиг степени чрезвычайной святости, не освобождается от влияния и руководства своего гуру, учителя, который первый посвятил его и научил тайнам оккультных наук. Подобно «субъекту» европейского месмеризатора, обычный средний факир никогда не может целиком избавиться от психологического влияния, оказываемого на него его гуру. Проведя два или три часа в тишине и уединении внутреннего храма в молитве и медитации, факир выходит оттуда месмерически подготовленным и окрепшим: он творит гораздо более разнообразные и мощные чудеса, чем до того, как туда вошел. «Учитель» возложил на него руки, и факир чувствует себя сильным.

Можно доказать на основании многих брахманистских и буддийских священных книг, что всегда существовала большая разница между адептами высшего порядка и чисто психологическими субъектами – подобно многим из этих факиров, которые являются медиумами в определенном значении этого слова. Правда, факир всегда говорит о питри, и это естественно, ибо они являются покровительствующими ему божествами. Но являются ли питри развоплощенными человеческими существами нашей расы? Это вопрос, и мы его сейчас обсудим.

Индусская доктрина питри

Мы говорим, что факир может рассматриваться в какой-то степени как медиум, ибо он – что не всем известно – находится под непосредственным месмерическим влиянием живого адепта, своего санньяси или гуру. Когда последний умирает, то сила факира, если он не получил [от него] последней передачи духовных сил, угасает и часто даже исчезает. Если бы это было иначе, почему же тогда факирам не дают права на посвящение второй и третьей степени? Жизни многих из них являют пример такой степени самопожертвования и святости, которые незнакомы и совершенно непостижимы европейцам, содрогающимся при одной мысли о таких самоистязаниях. Но как бы ни были защищены факиры от власти грубых, привязанных к земле духов, как бы широка ни была бездна между совращающими влияниями и их полными самообладания душами; и как бы хорошо ни защищал их семиузловый магический бамбуковый посох, который они получают от гуру, – все же факиры живут во внешнем мире греха и материи, и возможно, что их душа будет запятнана магнетическими эманациями мирских предметов и личностей, и тем откроет доступ чужим духам и богам. Допустить такого человека, за самообладание которого в любых обстоятельствах нет полной уверенности, к познанию страшных тайн и бесценных секретов посвящения было бы неразумным. Это поставило бы под угрозу не только то, что должно любой ценой охраняться от профанации, но и было бы согласием допустить за занавес существо, чья медиумистическая безответственность могла бы в любой момент причинить ему смерть через невольное неблагоразумие. Тот же самый закон, который существовал в элевсинских мистериях до нашей эры, имеет силу и ныне в Индии.

Адепт должен уметь управлять не только самим собою, но и низшими ступенями духовных существ, духами природы и привязанными к земле душами, короче говоря, теми самыми, от которых факир способен пострадать.

Если возражатель скажет, что адепты-брахманы и сами факиры признаются, что сами по себе они бессильны и могут действовать только с помощью развоплощенных человеческих духов, то это равносильно утверждению, что эти индусы незнакомы с законами своих священных книг и даже со значением слова питри. «Законы Ману», «Атхарваведа» и другие книги доказывают то, что мы теперь говорим.

«Все, что существует, – говорит “Атхарваведа”, – находится во власти богов. Боги находятся под властью магических заклинаний. Магические заклинания находятся во власти брахманов. Следовательно, боги находятся во власти брахманов».

Это логично, хотя кажется парадоксальным, и это факт. И этот факт объяснит тем, у кого до сих пор не было ключа к разгадке (среди них должен числиться и Жаколио, что видно при чтении его трудов) того, почему факиры должны быть ограждены первой, самой низкой степенью той системы посвящений, высочайшие адепты или иерофанты которой являются санньясинами или членами древнего Верховного Совета Семидесяти.

Кроме того, в Книге I индусской «Книги Бытия», или «Книге творения Ману», питри названы лунными предками человеческого племени. Они принадлежат к расе существ, отличающихся от нас и, по существу, не могут быть названы «человеческими духами» в том смысле, в каком спиритуалисты пользуются этим термином. Вот что о них сказано: «Затем они (боги) сотворили якшей, ракшасов, пишач[193], гандхарвов[194], апсар, асуров, нагов, сарп, супарн[195] и питри – лунных предков человеческой расы» (см. «Законы Ману», кн. I, шлока 37, где питри названы «прародителями человечества»).

Питри являются отдельным племенем духов, принадлежащих к мифологической иерархии или, скорее, к каббалистической номенклатуре, и должны быть зачислены в добрые гении, в демоны[196] греков или в низшие боги незримого мира. И когда факир приписывает свои феномены питри, он подразумевает то же, что древние философы и теурги подразумевали, когда утверждали, что все «чудеса» производились через посредничество богов, или добрых и злых демонов, управляющих силами природы – элементалов, которые подчиняются тому, «кто знает». Привидение и человеческого призрака факир назвал бы палит или чутна, а женского человеческого духа – пичхалпай, но не питри. Правда, питара (множественное число) означает отцы, предки; а питра-и – родственник. Но эти слова применяются совсем в другом смысле, чем питри, призываемые в мантрах.

Утверждать перед благочестивым брахманом или факиром, что любой человек может беседовать с духами умерших людей, значило бы потрясти его тем, что показалось бы ему кощунством. Разве заключительный стих Бхагаваты[197] не говорит, что это великое счастье отведено на долю только святых санньяси, гуру и йогов?

«Задолго до того, как они окончательно избавляются от своих смертных оболочек, души тех, кто творил только добро, например санньяси и ванапраст, приобретают способность беседовать с душами, которые раньше их ушли в сваргу».

В этом случае питри, вместо гениев, являются духами или, скорее, душами умерших. Но они будут свободно сообщаться лишь с теми, чья [духовная] атмосфера так же чиста, как их собственная, и на чьи молитвенные каласа (вызывания) они могут ответить без риска осквернить свою небесную чистоту. Когда душа вызывателя достигла Сайадьям, или полной тождественности сущности с Вселенской Душой, когда материя окончательно побеждена, тогда адепт может свободно каждый день и каждый час вступать в общение с теми, кто, хотя и освобожден от бремени своих телесных форм, все же сами продвигаются через бесконечный ряд преображений, входящих в постепенное приближение к Параматме, или великой Вселенской Душе.

Не забывая о том, что христианские отцы для себя и своих святых всегда претендовали на название «друзей Бога», и зная, что этот термин они взяли, вместе со многими другими, из специальной терминологии языческих храмов, – вполне естественно ожидать, что они будут злобствовать каждый раз, когда намекается на эти ритуалы. Так как отцы, как правило, были невежественны и имели жизнеописателей таких же невежественных, как они сами, то мы и не могли ожидать, что найдем в описаниях их блаженных видений ту же изобразительную красоту, какую мы находим у языческих классиков. Независимо от того, следует ли отказать в доверии или же принимать в качестве фактов видения и объективные феномены как отцов-отшельников, так и иерофантов святилищ, – великолепная образность, примененная Проклом и Апулеем в описании малой части конечного посвящения, которую они осмелились раскрыть, совершенно затмевает плагиаторские повествования христианских аскетов, хотя они предназначались быть верными копиями. Повествование об искушении святого Антония в пустыне женским демоном является пародией на предварительные испытания неофита в течение Микра, или меньших мистерий в Агре – это те ритуалы, при мысли о которых Климент так возмущался и в которых была представлена Деметра в поисках дочери, которой она лишилась, и ее добродушная хозяйка Баубо[198].

Не вдаваясь опять в доказательства, что в христианских, а в особенности в Ирландских римско-католических церквях[199] те же самые явно непристойные обряды, как вышеуказанный, просуществовали до конца прошлого столетия, – мы обратимся к не знающим устали трудам честного и храброго защитника древней веры, Томаса Тэйлора. Как бы много возражений его «ошибочным толкованиям» ни находила догматическая греческая ученость, память о нем должна быть дорога каждому истинному почитателю Платона, который больше стремится к постижению внутренней мысли великого философа, чем обращает внимание на чисто внешний механизм его трудов. Более скрупулезный переводчик мог бы передать нам в более правильной фразеологии слова Платона, но Тэйлор показывает нам смысл Платона, и это больше того, что можно сказать о Зеллере, Джовитте и их предшественниках[200]. И еще, как пишет профессор А. Уайлдер:

«Труды Тэйлора получили одобрение со стороны людей, способных к углубленному в труднопонимаемые темы мышлению; и надо признать, что он был наделен высшим даром – даром интуитивного восприятия внутреннего смысла рассматриваемых им предметов. Другие могли больше знать греческий язык, но он больше знал Платона»[201].

Христианский символизм, происшедший от фаллического культа

Тэйлор посвятил всю свою полезную жизнь поискам таких старинных рукописей, которые дали бы ему возможность выработать свои собственные взгляды по поводу нескольких неясных ритуалов в мистериях, подтвержденных со стороны авторов, которые сами прошли посвящения. С полным доверием к утверждениям различных классических писателей мы говорим, что, каким бы смешным и, может быть, распущенным ни казался в некоторых случаях древний культ современным критикам, – он не должен казаться таковым христианам. В течение Средних веков и даже позднее они ввели у себя почти то же самое без понимания тайного смысла этих ритуалов и вполне удовлетворились неясными и скорее фантастическими истолкованиями их со стороны своего духовенства, которое использовало внешнюю форму [этих ритуалов] и исказило внутреннее значение.

Мы готовы вполне справедливо допустить, что прошли века с тех пор, как большинство христианского духовенства – которому не разрешается ни любопытствовать по поводу Божьих тайн, ни искать объяснений тому, что церковь однажды приняла и установила, – имело самое смутное представление о своем символизме в его как экзотерическом, так и эзотерическом значении. Но не так обстоит дело с главою церкви и ее высшими сановниками. И если мы полностью согласны с Инманом, что «трудно поверить, что духовенство, которое санкционировало опубликование таких печатных изданий[202], могло быть таким же невежественным, как и современные выполнители ритуалов», то мы совсем не собираемся поверить вместе с этим автором, что «если бы последние[203] знали действительное значение символов, всеобще применяемых Римской церковью, то они бы не приняли их».

Устранение того, что прямо взято из древнеязыческого поклонения полу и природе, было бы равносильно разрушению всего римско-католического поклонения изображениям – в частности, образу Мадонны – и реформации веры до протестантизма. Навязывание недавнего догмата о Беспорочном Зачатии было продиктовано этой самой секретной причиной. Наука символогии делала слишком быстрые успехи. Слепая вера в папскую непогрешимость и в беспорочную натуру святой Девы и ее женской линии происхождения на несколько поколений одна только могла спасти церковь от нескромных открытий науки. Это был ловкий ход со стороны наместника Бога. Какое имеет значение, если «возлагая на нее такую честь», как дон Паскале де Францискис наивно это выражает, он сделал из Девы Марии богиню, олимпийское божество, которое, в силу самой своей натуры, поставлено вне возможности совершить грех и не может претендовать ни на добродетель, ни на личную заслугу за свою чистоту, то есть не может претендовать как раз на то, за что именно она, как нас учили в дни нашей молодости, была избрана среди всех других женщин. Если его святейшество лишил ее этого, то, с другой стороны, он думает, что наделил ее по меньшей мере одним физическим атрибутом, которого не имеет ни одна другая девственница-богиня. Но даже этот новый догмат – который, вместе с новой претензией на непогрешимость, якобы революционизировал христианский мир, – не появился первоначально в Римской церкви. Это не что иное, как возвращение к едва припоминаемой ереси первых веков христианства, ереси коллиридийцев, названных так из-за жертвенных хлебцев Деве Марии, которую они считали родившейся от девственницы[204]. Новая фраза, «О, Дева, зачатая беспорочно», является просто запоздалым принятием того, что сначала считалось правоверными отцами церкви «кощунственной ересью».

Думать хотя бы одно мгновение, что какой-либо из этих пап, кардиналов и других высоких сановников «не был осведомлен» с начала до конца о внешнем значении своих символов, значило бы не воздать должного их большой учености и их духу макиавеллизма. Это значило бы забыть, что эмиссары Рима никогда не остановятся перед каким угодно затруднением, которое можно обойти применением иезуитской хитрости. Политика услужливого приспособления никогда не была использована в такой степени, как это сделали миссионеры в Цейлоне, которые, по словам аббата Дюбуа – несомненно, ученого и компетентного авторитета, – «возили изображения Девы и Спасителя на триумфальных колесницах, подделав это под празднества Джагарнатха*, и ввели в церковный церемониал танцовщиц от брахманистских ритуалов»[205]. Давайте, по крайней мере, поблагодарим политиканов в черных ризах за их последовательность в применении колесницы Джагарнатха, на которой «нечестивые язычники» возят лингам. Шивы. Использование этой колесницы, чтобы, в свою очередь, возить в ней римскую представительницу женского начала в природе, показывает понимание и основательное знание старейших мифологических концепций. Они соединили два божества и таким образом в христианской религиозной процессии представили «языческого» Брахму или Нара (отца), Нари (мать) и Вираджа (сына).

Ману говорит:

«Верховный Владыка, который существует через себя, делит свое тело на две половины, мужскую и женскую, и из союза этих двух начал рождается Вирадж, Сын»[206].

Среди христианских отцов не было таких, которые могли бы не знать этих символов в их физическом значении, так как в этом последнем значении они были представлены невежественной черни. Кроме того, у всех них было достаточно причин, чтобы подозревать содержание оккультного символизма в этих изображениях; хотя они не могли что-либо знать о сущности заключительных ритуалов, так как ни один из них – за исключением Павла, вероятно – не был посвящен. Любой человек, открывший другим эти тайны, предавался смерти, невзирая ни на пол, ни на национальность, ни на верование. И христианский отец не был бы более защищенным против несчастного случая, нежели языческий Миста, или Μύστης.

Если в течение Аппорреты, или предварительных испытаний, имелись некоторые сцены, которые могли бы шокировать скромность христианского обращенца – хотя мы сомневаемся в искренности таких заявлений, – то их мистический символизм был достаточен, чтобы снять с этих представлений всякое обвинение в безнравственности. Даже эпизод с матроной Баубо – чей довольно чудаковатый способ утешения был обессмертен в меньших мистериях – объясняется беспристрастными мистагогами вполне естественно. Церера-Деметра и ее земные скитания в поисках своей дочери являются эвгемеризованными описаниями одной из наиболее метафизико-психологических проблем, какими когда-либо занимался человеческий ум. Это маска для трансцендентального повествования посвященных провидцев; небесное видение свободной души посвященного о последнем часе, описывающее процесс, посредством которого душа, которая еще не была воплощена, впервые спускается в материю;

«Благословен тот, кто видел общую суету подземелья; он знает как конец жизни, так и ее божественное происхождение от Юпитера», – говорит Пиндар.

Тэйлор доказывает, основываясь на утверждениях не только одного посвященного, что «драматические представления меньших мистерий были предназначены их основателями для того, чтобы указать оккультно на состояние неочищенной души, снабженной земным телом и окутанной в материальную и физическую природу… и что эта душа, действительно, пока не очищена философией, испытывает смерть через свой союз с телом».

Тело есть гробница, темница души, и многие христианские отцы считали вместе с Платоном, что душа несет наказание через свой союз с телом. Таково основное учение буддистов, а также многих брахманов. Когда Плотин говорит, что

«когда душа спускается в зарождение (из своего полубожественного состояния), она принимает участие во зле, и ее относит далеко в состояние, противоположное ее первичной чистоте и целостности; окончательно погрузиться в это равносильно падению в темную трясину»[207],

– он только повторяет учения Гаутамы Будды. Если мы вообще верим древним посвященным, то мы должны принять их толкование этих символов. И если, кроме того, мы найдем, что они совершенно совпадают с учениями величайших философов, и те, которые мы знаем, имеют то же самое значение в современных мистериях Востока, то мы должны верить, что они правильны.

Если Деметра рассматривалась как интеллектуальная душа или, скорее, как астральная душа., наполовину эманация от духа и наполовину окрашенная материей вследствие ряда последовательных духовных эволюций, то мы легко можем понять, что подразумевалось под личиной матроны Баубо, Очаровательницы, которая до того, как ей удается примирить душу – Деметру с ее новым положением, считает себя обязанной принять сексуальные формы младенца. Баубо есть материя, физическое тело; а интеллектуальную и все еще чистую астральную душу можно заманить в ее новую земную темницу только путем показа невинного младенчества. До тех пор, обреченная на свою участь, Деметра или Magna-Mater, Душа, скитается, колеблется и страдает; но однажды отведав магического напитка, приготовленного Баубо, она забывает свои печали; на некоторое время она расстается с тем сознанием высшего интеллекта, которым она владела до того, как вошла в тело младенца. Начиная с этого времени она должна стремиться вновь соединиться с ним; и когда ребенок вступает в пору сознательности, то борьба – забытая в течение нескольких лет младенчества – начинается опять.

[Цель мистерий]

Астральная душа помещена между материей (телом) и высшим разумом (ее бессмертным духом, или ноусом). Какое из этих двух начал победит? Результат этой жизненной битвы решается в этой триаде[208]. Это вопрос нескольких лет физических наслаждений на земле и – если они породили злоупотребления – разложения земного тела, после чего следует смерть астрального тела, которое таким образом лишается возможности соединиться с высшим духом триады, который один только дарует нам индивидуальное бессмертие; или, с другой стороны, человек может стать бессмертным миста, посвященным до смерти тела в божественные истины потусторонней жизни. Полубоги внизу, и БОГИ вверху.

Такова была главная цель мистерий, которые изображаются теологией как дьявольские и высмеиваются современными символогами. Не верить, что в человеке существуют сокровенные силы, которые путем изучения психологии он может развить в себе до высшей степени, стать иерофантом, и затем передавать другим при тех же условиях дисциплинированной земной жизни, – значит бросить обвинения в обмане и сумасшествии ряду самых лучших, самых чистых и наиболее ученых людей древности и Средних веков. Что было иерофанту позволено увидеть в последний час, на это они едва лишь намекают. И все же Пифагор, Платон, Плотин, Ямвлих, Прокл и многие другие знали и подтверждали реальность этого.

Во «внутреннем храме» или через изучение теургии, осуществляемое частным образом, или единым напряжением целой жизни, полной духовного труда, они все получили практические доказательства таких божественных возможностей для человека, ведущего свою битву с жизнью на земле, чтобы завоевать жизнь в вечности. Что представляла собою последняя эпоптейя – на это Платон намекает в «Федре» (64):

«…будучи посвященными в эти мистерии, которые с полным правом можно назвать самыми благословенными изо всех мистерий… мы были освобождены от приставания зла, которое в противном случае подстерегает нас в каком-то будущем периоде времени. Также вследствие этого божественного посвящения мы стали зрителями цельных, простых, стойких и благословенных видений, пребывающих в чистом свете».

Это высказывание показывает, что они видели видения, богов, духов. Как правильно заметил Тэйлор, все такие отрывки из трудов посвященных позволяют прийти к выводу, «что наиболее возвышенная часть эпоптейи… заключалась в лицезрении самих богов, облеченных в сияющий свет», или высших планетарных духов.

Высказывание Прокла по этому поводу недвусмысленно:

«Во всех посвящениях и мистериях боги проявляют многие свои формы и появляются в различных видах; а иногда, действительно, от них видим бесформенный свет; иногда этот свет соответствует человеческой форме, а иногда он проявляется в другом виде»[209].

«Что бы ни было на земле, все есть подобие и ТЕНЬ чего-то, пребывающего в сфере, пока это сияющее явление (прототип души-духа) остается в неизменном состоянии; то же самое происходит с его тенью. Но когда этот сияющий отдаляется далеко от своей тени, жизнь удаляется от последней на некоторое расстояние. И все же тот же самый свет представляет собою тень чего-то еще более сияющего, чем он сам». Так говорит «Десатир», персидская «Книга Шет» [Стихи, 33–41], тем показывая тождественность своих эзотерических доктрин с доктринами греческих философов.

Второе сообщение Платона подтверждает нашу веру в то, что мистерии древних были тождественны с посвящениями в том виде, как они теперь практикуются среди буддистов и индусских адептов. Высшие видения, наиболее правдивые, осуществляются не через прирожденных экстатиков или «медиумов», как это иногда ошибочно утверждают, но путем регулярной дисциплины последовательных посвящений и развития психических сил. Мисты. приводились в тесное единение с теми, кого Прокл называет «мистическими сущностями», «сияющими богами», потому что, как говорит Платон, «мы сами были чистыми и беспорочными, будучи освобождены от этого облекающего нас одеяния, которое мы называем телом и к которому мы теперь прикреплены, как устрица к ее раковине»[210].

Таким образом, доктрина о планетарных и земных питри целиком раскрывалась в Древней Индии, так же как и теперь, только в самый последний момент посвящения, и адептам высших степеней. Есть много факиров, которые, даже будучи чистыми, честными и преданными, все же никогда иначе не видели астрального образа чисто человеческого питара (предка, или отца), как только в торжественный момент своего первого и последнего посвящения. В присутствии своего наставника, гуру, и как раз перед тем, как ватоу-факир будет отправлен в мир живых людей вместе со своим семиузловым бамбуковым жезлом для всякого рода защиты, – его внезапно ставят лицом к лицу с неизвестным ПРИСУТСТВИЕМ. Он видит его и падает, распростершись у ног быстроисчезающей формы, но ему не доверяют великого секрета, как ее [эту форму] вызвать, ибо это составляет высшую тайну священного слога.

АУМ содержит вызывание ведической триады, Тримурти – Брахма, Вишну, Шива, – говорят востоковеды[211]; он содержит вызывание чего-то более реального и объективного, чем эта триединая абстракция, – говорим мы, почтительно возражая выдающимся ученым. Это троица самого человека на его пути к бессмертию через торжественное слияние своего внутреннего триединого Я; наружное грубоматериальное тело, шелуха, вообще не принимается во внимание в этой человеческой троице[212]. Именно, когда эта троица, в предвидении конечного ликующего воссоединения за вратами телесной смерти, становится на несколько секунд ЕДИНИЦЕЙ, тогда кандидату в момент посвящения позволяется взглянуть на свое будущее я. Так мы читаем в персидском «Десатире» о «Сияющем», у греческих философов-посвященных об Аугоэйде – самосветящемся, «благословенном видении, пребывающем в чистом свете»; у Порфирия – что Плотин в течение своей жизни шесть раз соединялся со своим «богом», и так далее.

«В Древней Индии тайна триады, известная только посвященным, под страхом смерти не могла быть открыта непосвященным», – говорит Врихаспати.

Также не могла она быть открыта в древних греческих и самофракийских мистериях. Также не может она быть открыта и теперь. Она в руках адептов и должна оставаться тайной для мира до тех пор, пока материалистический ученый будет считать ее недоказанным заблуждением, нездоровой галлюцинацией, а догматические богословы – сатанинской ловушкой.

Субъективное общение с человеческими богоподобными духами тех, кто прежде нас ушел в молчаливую страну блаженства, в Индии делится на три категории. Под духовным руководством гуру или санньяси ватоу (ученик или неофит) начинает чувствовать их. Если бы он не находился под непосредственным руководством адепта, он попал бы во власть невидимых существ и целиком зависел бы от их милости, так как среди этих субъективных влияний он не в состоянии был бы отличить хорошего от плохого. Счастлив тот сенситив, который уверен в чистоте своей духовной атмосферы!

К этой субъективной сознательности, которая представляет первую степень, после некоторого времени добавляется яснослышание. Это вторая степень, или стадия, развития. Сенситив, когда он не выработался естественно посредством психологической тренировки, – теперь слышит внятно, но все еще не в состоянии распознавать; он не в состоянии проверить свои впечатления, и такого беззащитного [сенситива] хитрые силы воздуха* очень часто вводят в заблуждение сходством голосов и речи. Но влияние гуру приходит на помощь; это самый крепкий щит против вторжений бхутна в атмосферу ватоу, посвятившего себя чистым человеческим и небесным питри.

Третьей степенью является та, на которой факир или какой-нибудь другой кандидат и чувствует, и слышит, и видит, и когда он может по собственному желанию воспроизводить отражения питри в зеркале астрального света. Все зависит от его психологических и месмерических сил, которые всегда пропорциональны интенсивности его воли. Но факир никогда не будет управлять Акашей, духовным жизнепринципом, всемогущим посредником каждого феномена, в такой же степени, как адепт третьего и высшего посвящения. А феномены, производимые волею последнего, обычно не совершаются на базарах для удовлетворения исследователей с раскрытыми ртами.

[Основы Религии Мудрости. Определение нирваны.]

Единство Бога, бессмертие духа, вера в спасение только через наши труды, заслуга и наказание – таковы основные пункты веры религии мудрости и основы ведантизма, буддизма, парсизма[213]; и мы находим, что таковыми были даже основы древнего Озиризма, когда мы, предоставив популярного солнечного бога материализму черни, сосредоточиваем наше внимание на Книгах Гермеса Трижды Великого.

«МЫСЛЬ сокрыта, мир пока еще в молчании и тьме… Тогда Господь, который существует через Самого Себя и который не должен быть раскрыт внешним чувствам человека, рассеял тьму и проявил воспринимаемый мир».

«Он, кто может быть ощутим только духом, который неуловим органами чувств, кто не имеет зримых частей, вечен, душа всех существ, которого никто не может постичь, – проявил Свое собственное великолепие» [ «Законы Ману», кн. I, шл. 6–7].

Таково идеальное представление о Высочайшем в уме каждого индусского философа.

«Изо всех обязанностей самая главная – приобрести познание верховной души (духа); это первая изо всех наук, ибо только она одна дает человеку бессмертие» [ «Законы Ману», кн. XII, шл. 85].

А наши ученые говорят о нирване Будды и мокше Брахмы как о полном уничтожении! Именно так нижеследующий стих истолковывается некоторыми материалистами:

«Человек, который осознает Верховную Душу в своей собственной душе, так же как и в душах всех тварей, и который равно справедлив ко всем (будь то люди или животные), получает самую счастливую изо всех судеб, а именно – быть окончательно абсорбированным в лоно Брахмы» [«Законы Ману», кн. XII, шл. 125].

Доктрины о мокше и нирване в таком виде, как их понимает школа Макса Мюллера, никогда выдержат сопоставления с многочисленными текстами, которые можно найти, если потребуется, в качестве окончательного опровержения [взглядов представителей школы Мюллера]. Во многих пагодах существуют скульптуры, которые явно противоречат такому обвинению. Попросите брахмана объяснить мокшу, обратитесь к образованному буддисту и попросите его, чтобы он пояснил вам значение нирваны. Оба ответят вам, что в каждой из этих религий нирвана представляет догмат бессмертия духа. Достигнуть нирваны означает абсорбцию в великую мировую душу, причем последняя представляет собою состояние, а не индивидуальное существо или антропоморфического бога, как некоторые понимают это великое существование. Дух, достигший этого состояния, становится частью цельного всего, но несмотря на это, никогда не теряет своей индивидуальности. С этого времени дух живет духовно, не боясь дальнейших изменений формы, ибо форма принадлежит материи, а состояние нирваны подразумевает полное очищение или окончательное избавление даже от самой возвышенной частицы материи.

Опасности нетренированного медиумизма

Это слово, абсорбирован, после того как доказано, что индусы и буддисты верят в бессмертие духа, обязательно должно иметь значение тесного соединения, а не уничтожения. Пусть христиане называют их идолопоклонниками, если они еще осмеливаются это делать перед лицом науки и последних переводов священных санскритских книг; они не имеют никакого права представлять умозрительную философию древних мудрецов как несостоятельную, а самих философов – как лишенных логики глупцов. С гораздо большим основанием мы можем обвинить древних евреев в крайнем нигилизме. В книгах Моисея, а также пророков, нет ни одного слова – если понимать его в буквальном значении, – которое говорило бы о бессмертии духа. Все же любой набожный еврей также надеется, что он будет «вобран в лоно А-Брахама».

Иерофантов и некоторых брахманов обвиняют в том, что они дают своим эпоптам. наркотические напитки, чтобы вызвать видения, которые принимаются ими за реальность. Они действительно употребляли и употребляют священные напитки, которые, подобно напитку Сома, обладают способностью освобождать астральную форму от пут материи; но в этих видениях столь же мало можно приписать галлюцинациям, сколько в том, что видит ученый с помощью микроскопа в микромире. Человек не может ни ощутить, ни прикасаться, ни беседовать с чистым духом с помощью какого-либо из телесных чувств. Только дух один может разговаривать с духом и видеть духа; и даже наша астральная душа, Doppelganger, слишком груба, еще слишком запятнана земной материей, чтобы всецело доверять ее восприятиям и нашептываниям.

Насколько опасным часто может быть нетренированный медиумизм и как хорошо это понимали древние мудрецы, которые принимали против него меры, – прекрасный пример дает нам случай с Сократом. Древнегреческий философ был медиумом, вследствие чего никогда не был посвящен в мистериях, ибо таков был суровый закон. Но у него был свой «знакомый дух», его daimonion, как его тогда называли; и этот невидимый советник стал причиною его смерти. Общепринято думать, что если он не был посвящен в мистерии, то это потому, что сам не стремился к этому. Но «Сокровенные Летописи» указывают нам, что это было потому, что его не могли допустить к священным ритуалам, и именно по причине его медиумизма, как и мы утверждаем. Существовал закон, не допускающий к мистериям не только тех, кто был осужден за умышленное колдовство[214], но даже тех, про кого было известно, что у них есть «знакомый дух». Закон был справедлив и логичен, так как настоящий медиум более или менее безответственен; и этим в некоторой степени объясняются эксцентричности Сократа. Медиум должен быть пассивен, и если он крепко верит своему «духу-руководителю», – он позволит управлять собой последнему, но не правилам святилища. Медиум древности, подобно современному «медиуму», мог быть погружен в транс по воле и желанию той «силы», которая управляла им; поэтому ему нельзя было доверить страшные тайны окончательного посвящения, «которые нельзя было раскрывать под угрозой смертной казни». Старый мудрец в беззащитные моменты «духовного вдохновения» раскрыл то, чему он сам никогда не учился, и поэтому был казнен как атеист.

Имея пример Сократа, как быть в отношении видений и духовных чудес эпоптов Внутреннего Храма – может ли кто-нибудь утверждать, что эти провидцы, теурги и тавматурги все были «духовными медиумами»? Ни Пифагор, ни Платон и никто из позднейших более значительных неоплатоников; ни Ямвлих, ни Лонгин, ни Прокл, ни Аполлоний Тианский не были медиумами; ибо в противном случае их совсем не допустили бы к мистериям. Как доказывает Тэйлор: «Это утверждение о божественных видениях в мистериях ясно подтверждено Плотином. Короче говоря, то, что магические вызывания составляли часть священнического служения в них и что в это всеобще верила вся древность задолго до времен позднейших платоников», – это доказывает, что, кроме естественного «медиумизма», с начала времен существовала таинственная наука, обсуждаемая многими, но известная немногим.

Полезное применение ее есть стремление к нашему единственно истинному и родному дому – к послежизненному бытию, и желание более тесного сближения с нашим духом-породителем; злоупотребление ею есть колдовство, черная магия. Между этими двумя находится природный «медиумизм»; это душа, облаченная в несовершенную материю, готовый посредник как для одного, так и для другого и полностью зависящий от своего жизненного окружения, наследственности – физической так же, как и ментальной – и также от природы тех «духов», которых он привлекает в свое окружение. Благословение или проклятие, как решит судьба, если этот медиум не очистится от земного шлака.

Причина, по которой во всех веках так мало было известно о тайнах посвящения, – двойная. Первая уже неоднократно была объяснена несколькими авторами и заключалась в ужасном наказании, навлекаемом каждым проговорившимся. Вторая заключалась в сверхчеловеческих трудностях и даже опасностях, с которыми в древности отважный кандидат должен был встретиться – и или их победить, или умереть, – если, что еще хуже, он не сходил с ума. Для человека, чей ум был полностью одухотворен и поэтому подготовлен для любого страшного зрелища, – никакой реальной опасности не было. Тому, кто полностью осознал силу своего бессмертного духа и ни на мгновение не сомневался в его всемогущей защите, бояться было нечего. Но горе тому кандидату, в котором малейший физический страх – больное дитя материи – затмевал зрение и лишал веры в свою собственную неуязвимость. Тот, кто не был вполне уверен в своей моральной пригодности принять бремя этих потрясающих тайн, – был обречен.

В Талмуде дано повествование о четырех танаимах., которым позволили, в аллегорических выражениях, войти в сад наслаждений, т. е. быть посвященными в оккультную и окончательную науку.