- Это ж надо корзину расшивать,- заколебалась Наливайка-младшая.- А вдруг самолет?

- Да долго ли обратно запихнуть. Я ему зернеца сыпану.

- Обойдется не гулямши,- строго определила судьбу гуся бабка, и женщины перешли судачить на другую тему.

Витька окончательно проснулся, отвернул полог, выглянул в горницу. Был он еще по-южному смугл, черные вихры неприбранными завитками клубились над крепким скуластым лицом. Заспанно сощурясь, он посмотрел на серое окно, на меня и, нe поздоровавшись, потянулся полосатой тельняшечной рукой к брюкам на стуле, за папиросами. Он курил, мял зубами папироску и, глядя куда-то поверх меня, с молчаливым бесстрастием слушал разговоры на кухне.

За окном мелькнуло красное, хлопнула сенешная дверь. В кухню кто-то вошел, вытирая, зашаркал у порога ногами.

- Заходи, заходи, Вер,- заприглашала хозяйка.

- Вы еще не истопились, здравствуйте,- послышался голос с приятной напевинкой.

- Что раздетая, дош вон какой.

- Уж перестал, туман только. А я нынче хлеб пекла. Надоел покупной, кисел, меры нет. Своего захотелось. Нажарилась возле печки, дак и тепло.

- Или выходная, хлеб затеяла?

- Кой выходная. К двум часам бежать. Лектор какой-то приехал, дак клуб прибрать надо. Вчера танцы были, затолкли, лопатой не отскребешь.

- Теперь заненастилось, не намоешься. Да ты проходи, проходи,- опять заприглашала хозяйка.- А я дак еще не прибиралася, ералаш в хатя.

- Да нет, теть Усть, я на минуточку... Я чего... Радио что-то замолкать стало. От дождя, что ли. Слово скажет - два молчит... Зашел бы Витя глянуть, чего оно...

- Да он спит еще. Вчера натанцевался.

- Я глядела, не было его в клубе.

- Да ты пройди, побуди.

Витька придавил о пол папиросу, задернулся пологом.

- А я вижу, кто-то в окне, думала Витя, дай забегу спрошу. А если спит, дак чего ж...

- Погоди, я его сама побужу,- готовно сказала хозяйка.- Хватит ему...

- Ой, не надо, теть Усть,- горячо запротивилась Вера.- Вы уже потом, передайте. Да и не к спеху. Как будет время, так пусть и зайдет... Побегу я.

- Да сидела б...- не отпускала хозяйка.- Щас самовар поставлю. Вчерась бегала в сельпо, дак мед с сотами был, полкило взяла...

- Спасибо, теть Усть, бежать надо. Гладить затеяла.

Вера ушла, опять промелькнула под окнами жарким платьем. Витька полежал еще за пологом и снова высунулся.

- Соседка наша,- пояснила хозяйка.- Девушка еще... Не забыть Витьке сказать, чтоб сходил починил... А и будете, бабы, чай пить, самовар поставлю? - предложила она с лихой бесшабашностью.- Все одно сидеть...

- Да когда уж теперь,- сказала Наливайка-младшая.

Витька встал - крепкий, кряжистый, с сильными скошенными плечами, бедра его плотно обтягивали синие трикотажные полуплавки с красной окантовкой натянул флотские брюки, обулся. Потом отвернул полог, сдернул с гвоздя бушлат, громыхнувший латунными пуговицами, набросил его в напашку. Уже одетый, закурив еще раз, он вышел.

- Вить, а тут Вера заходила...

- Слыхал,- буркнул Витька.

- Радиво у них чевой-то...

Витька не ответил, шагнул в сени. Дым от папиросы протянулся за ним из самой горницы.

- Сын? - уважительно полушепотом спросила Наливайка-младшая.

- Сыно-ок,- вздохнула хозяйка, и были в ее голосе и гордость, и растерянность перед непонятным Витькиным молчанием.- Вот демобилизовался... Дома теперь...

Потом они еще о чем-то судачили, и было слышно, как весело зашумел самовар.

В окно я увидел Витьку. Он стоял, прислонясь спиной к палисаднику, засунув руки в карманы и растопырив локтями накинутый бушлат. Время от времени над его кудлатой головой взвивался дымок папироски.

Дождик, наверно, и вправду поутих, потому что заметно посветлело, и был теперь виден не только колодец под бугром, но и бурые чащобы камышей за ним и даже тот берег с окраинными домами заречной улицы. Только пахота на бугре за избами еще размыто синела.

По той стороне, полевой дорогой, мимо намокших, резко желтевших скирдов новинкой соломы, плелась подвода, и было видно, как лошадь усердно мотала головой, помогая себе тащить телегу. Витька долго следил за нею, потому, должно быть, что ничего живого не попадалось на глаза и глядеть было не на что.

Глядел на телегу и я... Вдруг Витька обернулся и закивал мне, замахал рукой. Я было не понял, в чем дело, но тут и сам за разговорами на кухне, за шумом самовара услыхал глухой и ровный гул самолета.

В доме сразу все всполошились. Хозяйка прибежала с моим пальто, просохшим, с горячей подкладкой, потом побежала помогать Наливайкам, сама же подхватила корзину и потащила в сени.

- Ой леший! Да что ж он так-то налетел,- приговаривала она.- Чаю не попили.

- И на том спасибо,- выходя, ссутулилась в низких дверях Наливайка-младшая.- Заходите когда...

- Да вы городами, городами бегите. Тут ближче...

Самолет, развернувшись над селом, серым кургузым саранчуком промелькнул за деревьями и пал где-то в поле.

Уже за сараем я торопливо сунул руку хозяйке, она, простоволосая, с откинутым на плечи платком, тревожно озабоченная тем, как бы мы не опоздали, неловко подала мне свою маленькую, неприятно жесткую и сухую руку и, приговаривая: "Вы уж извиняйтя... Заходитя",- растроганная не расставанием с нами, а скорее самой процедурой прощания, стыдливо и смущенно завлажнела глазами. Я взял у Наливайки-младшей корзину с гусем, и мы пошлепали торопливым скользучим бежком по раскисшей огородной тропке - я, за мной Наливайка-младшая и уж за ней, растопырив руки, толсто закутанная бабка.

- Час вам добрый! - кричала вослед нам от сарая хозяйка.- Ох, лихо мое!

3

К самолету никто не опоздал: в полутемном железном чреве кабины уже сидели и лейтенант со своей попутчицей, оживленной предстоящим полетом, и гражданин с ревизорским портфелем, и те две девчонки в высоких копноподобных прическах. В овальную дверь было видно, как внизу, возле

стремянки, покуривая и часто сплевывая, нарочито налегая на матерок, панибратничал с пилотами аэродромный диспетчер. Наливайки сели в конце на разных скамейках, и, когда самолет взревел, задрожал всем телом и помчался, они, грузно припечатанные к сиденью, уставились друг на друга, окаменело переживая оторопь.

Сначала за окном струилась близкая трава, потом она незаметно отступила вниз, стала полем, самолет накренился, поворачивая, земля резко провалилась, и в этом провале, в буром разливе камышей оловянно заблестела кривулистая речонка. Мы летели над долиной Варакуши, ближе к левому ее косогору, и вскоре внизу поплыли четкие квадратики дворов. Я даже разглядел сруб колодца под кручей с нитками тропинок, веером протянувшихся от него к избам, и, мысленно пробежав по одной из них, отыскал по вялому, затухающему дымку над соломенной крышей Витькину избу. Разглядел и неубранную грядку капусты, и сарай, и ворошок хвороста нa дворе.

А еще успел разглядеть черное пятно перед палисадником, и я догадался, что это все еще стоит на улице Витька. Мне показалось, что мелькнуло его запрокинутое лицо - светлое пятнышко на темном фоне бушлата: должно быть, он глядел на самолет. И то, как от соседнего дома отделилось красное и двинулось навстречу Витьке...

Самолет забирал все выше, и стало видно далеко окрест: неоглядно простирались ухоженные поля - зеленые и черные, с пятнами скирдов на взметах, с жирными полосами дорог, разумно обходивших овражки и кочковатые низины, пестрая россыпь коров мелкой галькой виднелась на яркой озими. Сама же деревня, вытянувшаяся двумя долгими улицами по обе стороны Варакуши, под конец смешалась и разбрелась домами, и это был уже сам райцентр. Я отыскал базарный майдан с белой церквушкой, заезжий дом рядом с нею, где провел четыре командировочные ночи, и розовый брусок школы по другую сторону площади в окружении серых безлистых садов. За школой широко белела вода местной Рицы в голых глинистых берегах. Своими очертаниями пруд походил на балалайку, основанием которой служила ровная грядка плотины, а грифом втекавшая в него Варакуша. С высоты все это казалось ничтожно малым, игрушечным, каким-то воплощением суеты сует. И только сама земля с высотой становилась еще шире и беспредельней.

И опять в корзине забился и закричал гусь, и все повернули головы, обрадовались происшествию, снявшему тягостное напряжение полета, засмеялись, заговорили. Покраснев, деланно заулыбалась и Наливайка-младшая: ей было неловко, что она везла такую беспокойную ношу. На крик гуся высунулся из служебного отсека пилот, широколицый, густобровый, в лихой аэрофлотской фуражке с эмблемами.

- Это у кого такая веселая закуска? - спросил он, оглядывая пассажиров.

Все уставились на бабку.

- А ну, давай, старая, шуранем его за борт,- сказал летчик.- Эх и полетит!

- И ее заодно, чтоб знала место,- желчно буркнул гражданин с портфелем.- Совсем обнаглели...

Наливайка-младшая побагровела от смущения, маленькие глаза ее замигали, но бабка даже не повела бровью.

- Ничего, мать,- летчик блеснул белозубой улыбкой.- Давай действуй... Гусь - это штука!

Все рассмеялись, он подмигнул и захлопнул за собой дверь.

Под крылом пластались дымные космы тумана, и вскоре самолет нырнул точно в вату - во что-то белое и глухое...