Девушка и скрипка. Жизнь на расстроенных струнах

Подходящий? Для чего подходящий?

— Найди его побыстрее, а не то это сделаю я.

Я была очень зла на него.

Может он сделал это, может нет. Такие разговоры подогревали ощущение, что я попала в какой-то другой мир. Он был похож на старый, иногда даже звучал как старый, но на самом деле был его буйнопомешанным двойником. Я и в лучшие времена не могла понять, где мое место. А теперь Мэтт еще и начал вымарывать отдельные эпизоды моей жизни и рисовать поверх что-то другое. Прошло совсем немного времени после той перепалки по поводу его родителей, и снова начались разговоры о сделке, о комиссии (Tarisio хотели 20 процентов) и о том, что правильно, а что нет. Мэтт придумал хитрость. Надо купить Страдивари в Штатах, но не в Нью-Йорке. Покупая инструмент в Нью-Йорке, ты должен заплатить налог в семь с половиной процентов. А это довольно много, если ты там не живешь. И Мэтт нашел лазейку. Он сказал, что, если мы, вместо аэропорта имени Кеннеди, прилетим в Ньюарк, нам не придется платить налог, — на эту территорию он уже не распространяется. Никаких налогов от двухсот пятидесяти тысяч. И после этого он предложил на сэкономленные деньги купить ему смычок для виолончели, о котором он всегда мечтал. Похоже, ему и в голову не приходило, что весь этот кошмар на его совести, и, по сути, я ничего ему не должна. Но таков был Мэтт. Он требовал все, что я могла ему дать, все, чем я владела. Он пытался внушить мне, что без него я никто.

Но, как бы он ни старался, он не мог бесконечно контролировать все и вся. Потому что теперь у меня появилась скрипка. Она не была моей, она просто мне принадлежала. Но все же это была скрипка. А скрипка — это возможности. Я заплатила за них, прекрасно понимая, что делаю. Она не была похожа на Бергонци, брошенную на стуле, — чужую, бесполезную. Где-то на границе моего сознания уже вырисовывались картины того, как я буду ее использовать.

♪#9 А теперь пришла пора поговорить о Йене. Моем чудесном друге Йене. Я не упоминала о нем все это время, чтобы вы не запутались в персонажах. Я уже рассказала о Джеральде, теперь пора познакомить вас с Йеном. Он бы не хотел, чтобы я говорила о нем, но будет нечестно рассказать о моей жизни и не упомянуть Йена, ведь это он помог мне преодолеть тот тяжелый период и сохранить рассудок. Итак, Йен.

Именно Йен познакомил меня с Риччи. Да, в тот момент, когда я писала о Риччи, я не стала говорить о Йене, потому что на нашей сцене и так было много действующих лиц. Но теперь точно его очередь. Йен изменил меня, показал другие пути. Двадцать лет назад, прямо перед выходом Риччи на пенсию, Йен ездил с ним в прощальный тур. И подумал, что мы с Риччи могли бы сработаться и что мне нужен именно такой учитель. Йен не только пианист, но и дирижер, так что он тонко чувствует все организационные моменты и хорошо знает, как складывать такие «паззлы».

Из нас с Риччи Йен тоже сложил паззл. Он увидел перспективу в нашей совместной работе, понял, что я могу многому научиться у Риччи, и что это сотрудничество поможет вырасти нам обоим. Мы с Йеном познакомились, когда мне было девятнадцать. Он предложил мне сыграть с ним Концерт Бетховена (Йен дирижирует Симфоническим оркестром Хенли в Оксфордшире), и мы вместе сыграли для благотворительного хирургического фонда Ark. Мы с Йеном сразу же сошлись. Оглядываясь назад, на всю мою музыкальную жизнь и ее развитие, я понимаю, что многому научилась у Йена. Больше всего на свете мне нравится играть именно с ним. Он участвовал в записи Бетховена и Брамса. Йен постоянно пытался уговорить меня снова сыграть с ним. Даже когда я не давала концертов, он неустанно напоминал мне о сценической стороне моей деятельности. Только благодаря ему я о ней и вспоминала, пусть и не всегда, а временами, рывками, заводясь, как старый чихающий мотор.

Йен — пианист, а пианисты вообще-то свой инструмент на концерты не таскают, и потому он иначе относился к выступлениям.

— Ты — в первую очередь артист, — говорил он. — А не скрипка.

Он говорил это так по-доброму и весело, с таким пониманием, так старался меня поддержать, что благодаря ему мне все же удалось нащупать почву под ногами.

— Я понимаю, как тебе тяжело, — говорил Йен. — Но ты все-таки помни, что тебя создала не скрипка. Ты вполне можешь прожить и без нее.

Я не очень-то в это верила, но Йен настаивал. Он прагматик. Мне было куда легче думать, что с пропажей скрипки жизнь просто закончилась. Я придумала себе такую броню.

Теперь, когда у меня появилась новая скрипка, Йен первым делом схватился за консервный нож, чтобы выковырять меня из моих доспехов и заставить снова начать жить.

— Я вижу, что к сольному выступлению ты пока не готова, но, может, попробовать сделать что-нибудь камерное?

И вот мы с ним начали репетировать. Редко, с большими перерывами, но я чувствовала, как мои раны начинают постепенно затягиваться. Я снова могла прикоснуться к скрипке, поднять ее, играть. Боль утихала.

У меня был школьный друг, пианист, он отлично играл с листа, ужасно недисциплинированный, но талантливый. Жизнь обошлась с ним круто, как часто бывает с теми, кто не умеет контролировать свои способности. Должно быть поэтому моя история задела его за живое. Когда все пошло прахом, он быстро понял, что происходит, и позвонил мне. Его способность схватывать суть на лету, как оказалось, распространялась не только на ноты. В Йоркшире должен был состояться музыкальный фестиваль. Мой друг спросил, не хочу ли я на нем сыграть. Да, вот так просто: сыграть. Милая, ничего не значащая просьба. Пошли погуляем, бургеров пожуем, и сыграем на фестивале. Вот так оно и прозвучало, никаких сложностей. Я никогда не относилась к выступлениям легкомысленно. Не то чтобы я переживала, смогу или не смогу, а просто мне не приходило в голову, что я могу сыграть, а могу и не сыграть, если не захочу, и ничего страшного не случится. И я согласилась. Была середина лета, и погода стояла замечательная, самое время для такой поездки за город. Мне там очень понравилось. Несколько месяцев мы поигрывали тут и там, наездами. Я знала его со школы, и от того мне казалось, что я вернулась к прежней жизни — пусть теперь все в ней и было совсем иначе. Мир был прежним, только я вернулась в совершенно ином обличье: другой подход, другое восприятие, и да, другая скрипка. Привычный уклад, преподаватели, родители — все это из новой жизни исчезло.

Каково это — быть вундеркиндом? Еще один удар. Быть вундеркиндом — значит быть инструментом в чужих руках. Да, эти люди желают тебе добра, но все имеет свою цену, и в данном случае цена — твое «я». Теперь же можно было просто играть, ничего не ожидая от выступления. Можно было просто поднять скрипку, зная, что впереди ничего не ждет и позади нет тяжелого прошлого. Есть только скрипка, виолончель, пианино, пол где-то там, под ногами, ряды стульев, быть может, сцена, три пюпитра с нотами и дружелюбные лица. Как это называется? Ах да, свобода! Свобода от прошлого и настоящего, свобода от Мэтта. Никто наши концерты не рекламировал. Мы просто играли то, что нам нравилось, и пустота в моей душе понемногу заполнялась. Впервые в жизни я играла для собственного удовольствия. Вы, наверное, думаете, что я просто пыталась забыться в музыке, но это не так. Скорее, речь шла о том, чтобы начать с чистого листа, побарахтаться на мелководье. Не учиться заново плавать, напрягая силы и держась за надувной круг, а просто лечь в теплую и ласковую воду. Я была просто женщиной со скрипкой, без всякого имени.

Мэтт выпал из моей жизни, и ему это не нравилось. Он чувствовал, что ему рядом со мной не место, и так оно и было, и меня это устраивало. Я впервые ощутила свою независимость. Но Мэтт не отставал, он все время старался быть поблизости, как когда-то в Проссия-Ков. Только мне его навязчивость уже не казалось ни забавной, ни милой. Скорее, ужасно утомительной. Его приняли в консерваторию в Брюсселе, он должен был ехать туда через месяц, и ждал, что я последую за ним. Я знала, что не поеду, что в этом мое единственное спасение. Он не смог бы отказаться от Брюсселя. Я так ждала этого момента, расстаться самой у меня не хватало духа, а тут все разрешалось само собой. Оставались считанные недели, дни и часы. Он терял власть надо мной. И, наверное, тоже это чувствовал, потому что однажды не выдержал напряжения и вскипел. Я репетировала с трио в часовне, где должен был состояться концерт, и мы закончили в тот день пораньше. Мэтт болтался где-то в округе, бог его знает где. Кто-то из ребят предложил вернуться в домик, заказать карри и закатить вечеринку.

Мне эта идея понравилась. Карри. Вечеринка. Здорово же! Мы вернулись, съели карри, повеселились. Пару часов спустя пришел Мэтт, мрачнее тучи. Он заглянул в часовню, а меня там нет, я ушла без спросу. Взбешенный, он влетел в нашу комнату. Я выбежала в слезах, и все оставшееся время жила с ребятами. На том все и кончилось. Я это знала.

Хотя по-настоящему мы разошлись только две недели спустя. Всякий раз, как я заговаривала о том, что нам нужно расстаться, Мэтт пугался и выкапывал все возможные причины, почему не надо этого делать. Теперь у него не осталось аргументов. Он предложил мне поехать с ним в Брюссель. Я отказалась. Отказать ему оказалось довольно просто. Я вернулась в Лондон и какое-то время жила у Йена, пока, наконец, не сняла квартиру неподалеку — в Доллис-Хилле. Я специально искала жилье поближе к знакомым — хватит с меня одиночества. Мне нужно было, чтобы рядом кто-то был, серьезный и надежный, кто-нибудь, кому я могла бы доверять, и кто доверял бы мне. Мэтт вскоре вернулся — ему предложили работу в Tarisio. Я была за него рада. Он получил наконец, что хотел. Мэтт пытался наладить общение, но я держалась от него подальше. Мы разговаривали иногда, но приглашений пообедать или выпить вместе я не принимала. Мэтт мне был больше не нужен. Я просто наслаждалась игрой на скрипке, и этого было достаточно.

Так все и началось: дуэт с Йеном, потом трио. Мы начали давать небольшие сольные концерты, чуть позже — выступать на фестивалях. Мне хотелось просто побыть на людях. Я вернулась не на сцену, я вернулась к скрипке. Прежняя жизнь и солистка Мин остались в прошлом, и что придет им на смену, было пока неясно. Я вспоминала одну историю, которую когда-то рассказал мне Йен. Она меня удивительным образом утешала. Его мама играла на скрипке в Cимфоническом оркестре Борнмута, еще в те дни, когда женщин скрипачей было очень мало. Дома у нее было четверо прелестных, музыкально одаренных детишек. И однажды, сидя в машине на парковке, она внезапно подумала «хватит» и поехала домой. Она перестала играть на скрипке — раз и навсегда, словно поставила точку в конце предложения.

Много лет спустя, когда ей уже было за семьдесят, она сказала Йену:

— Вот странное дело, кроме вас, моих детей, никто и знать не знает, что я играла в оркестре. Для всех в деревне я просто милая старушенция.

В то тяжелое время я думала, что лет через сорок и меня тоже ждет такая судьба. Никто о моей игре и не вспомнит, разве что сестра. Я просто исчезну, и моя жизнь в качестве скрипачки, будет закончена. Но Йен и другие ребята потихоньку подталкивали меня вперед, и я вдруг поняла, что, быть может, ничего еще не кончено.

Друг моей соседки по квартире организовал квартет. Он был совсем молод, лет двадцати. Квартет подобрался талантливый, но, судя по всему, они часто ссорились. Это не редкость. История квартетов написана ссорами и примирениями. Про брак говорят, что общее счастье надо мерить по самому несчастному члену семьи. Если кто-то один несчастлив, все рушится. Люди, которые играют вместе долгое время и знают друг о друге всю подноготную, могут достичь невероятной глубины исполнения. Этот квартет таким не был, и их общая история была почти что местной достопримечательностью. Я подумала, что если все эти слухи — правда, то я надолго не задержусь. Потому что своего первого скрипача и виолончелиста они лишились за считанные недели. Их ждал тур по Шотландии, а новых исполнителей они так и не нашли. И друг соседки обратился ко мне:

— Я знаю, ты, скорее всего, откажешь, но мы в отчаянии.

Я спросила, что они собираются играть. Этот парень назвал Шуберта, и я подумала — почему бы и нет? Это же не вопрос жизни и смерти. Я могла бы им помочь.

У меня были и личные мотивы. Игра в квартете дала бы мне возможность поддерживать пальцы в форме. Партия первой скрипки требует очень хорошей техники — не такой, как сольный репертуар, конечно, но выматывает не меньше. Тут другие требования, и другая манера исполнения. И задачи совсем другие. А значит, я буду учиться, учиться вместе с новой скрипкой. Для нас с ней это чудесная возможность узнать друг друга получше, определить слабые и сильные стороны, понять, как мы будем вместе играть. Но дело было не только в этом. Хорошее камерное исполнение завязано на взаимодействии с другими музыкантами. Ты — лишь один из четверки, ты не солист. Все четверо — отдельные элементы, но элементы одной мозаики. А я к тому же не с профессиональным квартетом играла, а с ребятами, едва закончившими школу. Все складывалось, как нельзя лучше. Все, что я упустила в школе и колледже, можно было наверстать сейчас. В студенческие времена у музыкантов была мода на такие квартеты. Они не концертировали, играли просто ради удовольствия. А мне этого никогда не позволяли. У меня же карьера, куда там! Всякий раз, стоило мне намекнуть учителю, что я тоже хочу сыграть в квартете, на меня сразу же выкатывали бочку, нельзя, мол, ты солистка. У тебя совсем другое предназначение. Играй сольно или вообще не играй! А теперь давить на меня было некому, сцена не требовала от меня сольных выступлений, я могла принимать решения сама и сама выбирать свой путь. Да, я была самой опытной в нашем квартете, но играла я с ними совсем не потому. Мне хотелось вкусить студенческой жизни, которой меня лишили когда-то. Ребенком мне уже не стать, но в студенческие времена я могла вернуться. Просто ради удовольствия.

Конечно, в итоге этот квартет стал значить для меня намного больше. Я как будто родилась заново. Я все ощущала по-новому — во второй раз и в то же время впервые. Было так здорово испытывать то, чего никогда не испытывал прежде. Я заново приспособилась к скрипке. Для нас обеих и этот мир, и этот жанр — все было внове. Так же было с моей утерянной скрипкой, когда мы с ней впервые шагнули во взрослую жизнь. С юным квартетом я вступала в новый этап, мы со скрипкой вступали в него вместе. Я смогла узнать свой инструмент поближе, научилась ценить его. Мне нужно было познакомиться с ним, изучить его черты — и вот теперь я была готова к этому. Без квартета мы бы не сблизились. И от того, что игра в квартете сложна с технической точки зрения, у меня не осталось времени горевать по прежней скрипке. Мне нужно было сосредоточить все внимание на новой.

Возникла новая, странная для меня движущая сила. С одной стороны, я была неотъемлемой частью коллектива и сливалась с тремя остальными музыкантами, но с другой — обрела собственную индивидуальность: я больше не была Мин-вундеркиндом, я стала Мин-музыкантом. В этом было что-то освежающее, естественное и в то же время неожиданное. Во многих программах выступлений меня до сих пор подписывали именем моей предшественницы. У меня не было даже имени, но кому какая разница? Я была просто частью квартета. У квартета было название, а я была частью названия — вместе со вторым скрипачом, альтом и виолончелью. И достаточно. Больше никому ничего знать не нужно.

Мы проехались с турне по Шотландии. Все члены квартета учились в Ганновере, в Германии, и я часто летала с ними туда. Мы путешествовали все вместе, и это, как ни странно, давалось мне сложнее всего. Я привыкла путешествовать в одиночестве, я сама организовывала поездки и подолгу оставалась одна. Но когда ты — часть квартета, все становится общим. Иногда мы даже ели одну и ту же еду, представляете?

Мы часто играли Шуберта. Мне было нелегко, и хотя я была рада вернуться к музыке, но мое сердце разрывалось от боли, а Шуберт как нельзя лучше выражал все, что скопилось у меня на душе — слезы, горе и счастливые воспоминания. Одну композицию мы исполняли чаще других. «Смерть и девушка». Шуберт написал ее в 1826 году, вскоре после «Розамунды». Эти два произведения были совсем разными. «Розамунда» легкая и нежная, а в «Смерти и девушке» лиризм смешан с мучительной безнадежностью и отчаянием. В 1824 году у Шуберта случился рецидив сифилиса. Он понимал, что жить ему осталось недолго и что вскоре болезнь его доконает. «Представьте себе человека, — писал он, — чье здоровье уже невозможно поправить, человека, который от отчаяния вредит себе еще больше. Представьте себе человека, чьи мечты обратились в прах». Шуберт и раньше писал пьесы, в основу которых ложились песни с драматическим сюжетом, но «Смерть и девушка» — особенное произведение. В нем смерть приходит к невинному и юному созданию.

«Дай руку мне, прелестное дитя. Я друг твой, ты меня не бойся. Прижмись ко мне и сладким сном в моих объятьях успокойся». В этом отражение собственной жизни Шуберта. Вот он, молодой и веселый романтик, автор песен, главный заводила и гуляка Вены, а вот мятущийся, одинокий, постепенно погружающийся в пучину мрака страдалец, в пучину, из которой ему еще предстоит вынырнуть, но какой ценой! В этой пьесе Шуберт говорит о радости и горе, о наслаждении и боли. Он жив, но уже чувствует дыхание смерти.

Я где-то слышала, что «Смерть и девушку» чаще всего просят сыграть в хосписах — и не трудно догадаться, почему. Эта музыка — мост между жизнью и смертью. Я чувствовала близость, если не смерти, то финала, и музыка Шуберта разгоняла мрак в моей душе. Было и страшно, и упоительно играть ее. Шуберт говорит о возможности существования иного мира, и когда твой мир рушится, эта возможность приносит утешение. «Я пытался петь о любви, — писал он, — но любовь оборачивалась печалью. Я пытался петь о печали, и печаль оборачивалась любовью». И эта трансформация особенно четко прослеживается в незабываемом, трагическом произведении «Девушка и смерть».

И все же мне пришлось покинуть квартет. Было очень грустно, но ничего не поделаешь. Ребятам было уже двадцать пять — тридцать лет, они вступали в серьезную профессию. Им пора было принимать участие в конкурсах, ведь без конкурсов, без побед, без оценки своего места в мире музыки не занять. Мне было почти тридцать пять, а к этому времени конкурсная часть карьеры уже заканчивается.

Значит, пора было уходить. Голосок на задворках моего сознания, тоненький, но упрямый, настойчиво повторял, что если я останусь и вместе с этим квартетом выйду на международную сцену, значит, прощай, сольная карьера. Раньше я была уверена, что так и есть, теперь же все изменилось. Ребята вдохнули в меня новую жизнь, словно кровь мне перелили. Благодаря им я начала приносить людям радость. Я стала сильнее, и отчаяние, владевшее мною так долго, наконец покинуло меня. Быть может, теперь мне хватит сил снова встать на ноги.

Но как же скрипка, спросите вы? Что происходило все это время с моей Страдивари? В каком футляре она скрывалась? Даже сейчас я не знаю всех подробностей. Полиция многое оставила при себе: информацией о свидетелях, которых они опросили, подозрениях, денежных посулах, они поделиться не могли. Имена многих остались в тени. Если бы всплыли их имена, их карьеры были бы окончены. Так что четкой картинки не складывается. Впрочем, мир, в котором эти люди вращаются, не любит четкости.

Это не значит, что в полиции не знали, как и что делать. Им нужно было вернуть скрипку. Кто-то из них сказал:

— Эта скрипка появилась на свет так давно, что она нас всех переживет. Мы просто хотим, чтобы она оказалась целой и невредимой.

И он прав. Моя история — лишь глава в жизни скрипки. А через сто лет, я надеюсь, глава эта станет маленькой и незначительной. Такие скрипки похожи на гигантские деревья, из которых их делали. Они переживают целые эпохи.

Моя скрипка родилась на свет в 1696 году, когда Петр Великий стал царем России. Она застала времена Наполеона и королевы Виктории, Сталина и Мао Цзэдуна. Застала две мировые войны и создание атомной бомбы. Люди приходят и уходят, скрипачи живут, умирают, империи поднимаются и рушатся, а скрипка живет. Ее прибивает то к одному берегу, то к другому на волнах удачи и успеха. Для моей Страдивари промелькнул лишь краткий миг.

Да, ее вырвали из рук нынешнего владельца, но она все равно осталась Страдивари. Никто не властен изменить ее природу. Потому она и сохранилась в веках. Она стоила целое состояние. Вот уж что в кочевой общине умеют делать хорошо, так это беречь инструменты. Попадись ей неопытный вор, и он наверняка сунул бы мою скрипку в подвал, держал ее в сырости, пока она не была бы безвозвратно уничтожена. Но эти ребята точно знали, как обращаться с такими вещами. У них и другого добра было немало, оружие, украшения, наркотики. Они охотились за ценными вещами. И если уж им в руки попадало нечто ценное, они его берегли. Глаз с него не спускали.

Мою скрипку украли не первой, не будет она и последней. Их много, и многие еще не найдены. Скрипку Страдивари по имени «Колосс» украли у матери Луиджи Альберто Бьянки — прямо из дома 3 ноября 1998 года. Скрипку Страдивари «Давидофф» 1727 года рождения украли в 1995 году из запертого шкафа в спальне манхэттенской квартиры Эрики Морини. Страдивари «Ле Марьен» пропала из магазина на том же Манхэттене, а в Токио однажды исчезла скрипка Николо Амати. Еще одну скрипку Страдивари, «Король Максимилиан», украли в Мексике, а «Мендельсон», инструмент, принадлежавший братьям Мендельсонам, банкирам, потомкам знаменитого композитора, исчез в Берлине. Сначала его украли нацисты, а потом скрипка пропала из Дойче Банка во время оккупации в 1945 году. Большинство краж были прицельными, в отличие от кражи моей скрипки — тут похитителям просто улыбнулась удача.

Но за такую удачу всегда приходится чем-то расплачиваться. И в данном случае цена — это цена моей скрипки. Такая огромная сумма вызывает волнение в умах, рождает подозрения среди соучастников, между ними начинаются трения. Старое здание начнет разрушаться, когда вражда запустит в него корни, и когда-нибудь разрушится окончательно. Огромная цена никому не даст спать спокойно, пока от скрипки не избавятся. Она будет смущать умы, выводить похитителей из равновесия. Мысль о таких деньгах невозможно контролировать, невозможно выгнать из головы. Можно лишь попытаться сбыть скрипку и выручить за нее как можно больше. Когда-то придется вынести инструмент на свет, показать ее в номере отеля или на парковке — и именно в этот момент новые владельцы скрипки будут наиболее уязвимы. Так бывает со всеми крадеными ценностями — их непременно нужно продать. Именно поэтому в полиции были уверены, что рано или поздно моя скрипка обязательно, ну просто обязательно, объявится. Это лишь вопрос времени. Как тогда все обыграть, как использовать информацию, как вынудить похитителей продать инструмент? Вот в чем главная трудность.

Энди из Британской транспортной полиции звонил мне каждую пятницу. Часто ему нечего было мне рассказать, но хватало и той уверенности, которая звучала в его голосе. Она для меня очень много значила. Я его потом спросила, почему он звонил, а он ответил мне, что когда кто-то погибает, полиция отправляет сотрудника поддержать семью, быть с ними на протяжении расследования, дать им опору. В нашем случае никого не убили, специального сотрудника, поддерживающего семьи тех, у кого украли Страдивари, не было, так что… Энди понимал, что речь идет не просто о пропаже. Речь идет о моей жизни. Я снова и снова рассказывала ему о скрипке, о том, что я чувствую. Эти разговоры были для меня спасательным кругом, благодаря им я смогла начать дышать. Трудно переоценить значение того, что сделал Энди. У него поистине ангельское терпение.

В общем, начнем с того, что к тому моменту, как полиция вычислила похитителей, она отставала от них на пару дней. Новости о скрипке распространились, и зверь, на которого шла охота, высунул морду из норы. Но вот клюнул ли он на приманку — другое дело. Эти звери подозрительны, живут стаями, обратившись против всего остального мира. Чужакам они не доверяют, тем более если на них полицейская форма. Словам полицейских о скрипке, конечно, никто бы из них не поверил. Воры бы сразу поняли, что это ловушка. Но было жизненно важно, чтобы они все равно любым способом узнали о настоящей ценности этой скрипки, осознали, насколько серьезной оказалась эта кража и какие у нее могут быть последствия. Тогда они наверняка попытаются найти выход.

Главными в этой операции были два сотрудника Британской транспортной полиции: Энди и Саймон Тайлер. Энди руководил следствием, Саймон — оперативной работой. Вскоре удалось выяснить, что в ближайшее время воры попытаются сбыть такой дорогой товар. Попытки уже были. Они вели себя осторожно, потому что все еще не были уверены, что к ним в руки попало именно это. Они не верили тому, что говорили во внешнем мире, — никогда не верили. В этом была их сила, но, как часто бывает, в этом же была и их слабость. Они не знали, как вести себя во внешнем мире. Он казался им совершенно чужим. Чтобы они узнали о настоящей ценности скрипки, нужно было найти особый способ сообщить им об этом. Статья в Sunday Times вряд ли помогла бы, как и объявление в любой другой газете. Они явно не были горячими поклонниками чтения. Эту новость они должны были получить из источника, которому доверяли. Телевизор. Ну конечно же! Наверняка они подумали что- то в духе: «Ну, если она появится в следующем выпуске Crimewatch, тогда все без обмана! Тогда и будем думать о сделке!» Они дали нам сорок восемь часов.

Если вы, случайно, не знаете, о чем речь, Crimewatch — это телешоу на канале BBC, в котором рассказывают о различных преступлениях. Всегда можно узнать что-то новое. Это телешоу смотрят миллионы, в том числе и воры. Для них это своего рода доска объявлений: кто что натворил, и что ему за это было, грубо говоря. Полиция сделала все, чтобы об этой краже упомянули в телешоу. Времени почти не оставалось, но BBC проявили себя просто блестяще. Они смогли поставить этот сюжет в эфир. Его сняли в форме поиска свидетелей: вдруг кто-то что-то видел и знает. И хоть это действительно могло помочь, главной целью было, чтобы похитители услышали это сообщение и поняли, что именно попало к ним в руки.

В студию даже привезли другую скрипку Страдивари и пригласили эксперта-оценщика, который назвал зрителям ее стоимость. Оставалось надеяться, что эти братья, их дядя и семьи тоже это увидели. Тогда они бы уже не стали пытаться спихнуть ее водителям автобусов в интернет-кафе за сто фунтов. Она ведь стоила миллион. Как с этим быть? Страховая компания объявила награду. Время от времени, когда след терялся, они по совету полиции немного повышали цену, чтобы подогреть интерес и слегка растормошить похитителей. Все ждали. И это было жутко неприятно.

Полиция действовала очень осторожно. Они не хотели спугнуть воров, но в то же время не хотели упустить их. Проблема состояла в том, что у этой семейки не было опыта в подобных делах. Скрипка ценой в миллион фунтов? Не их уровень. Это как большой жирный кусок мяса на видном месте — никто не осмелится вонзить в него зубы. Чужая территория, да и риск слишком велик. Тем, кто ее украл, явно не хватало или мозгов, или уверенности, потому что вскоре приманка потеряла свежесть и заманчивость. Никто не пытался продать скрипку. Полиция вышла на священника, у которого были большие связи в той общине, и через него предложила похитителям оставить скрипку в церкви. Как об стену горох.

Однако были в общине и другие люди, которые проворачивали крупные сделки и которых находка не испугала. Очень скоро они оказались в деле. По иронии судьбы, тут как раз встал вопрос о том, кому все-таки принадлежит скрипка — братьям или их дяде. Как считают в полиции, вскоре после кражи между семьями произошел раскол на этой почве, и каждая пыталась заявить на добычу свои права. Сначала одна семья хватала скрипку и перетаскивала ее с места на место, потом другая. Скрипка превратилась в своего рода валюту, которую оставляли в качестве залога и которой уплачивали долги. Никто на ней не играл, но ее зов все равно манил их. Магнетическая сила Страдивари.

Не прошло и года, как эту тройку, наконец, арестовали за кражу. Этого следовало ожидать. Их уже знали в лицо. Самый старший из тройки (и он же самый мелкий; по словам полицейских, его самого можно было в футляр засунуть) нашелся в квартире на севере района Райслип. Он прятался в спальне. Затем и мальчишки быстро нашлись. Одного из них Столичная полиция отловила в метро и доставила в полицейский участок на Тоттенхем-Корт-Роуд.

Через пару часов позвонил его отец и сказал, что они со старшим сыном сейчас приедут. Дело было как раз перед Рождеством. Где в тот момент была скрипка? Они и сами не знали. Сказали, что продали ее кому-то. Кому? Этого они тоже не могли сказать. Пытались ли они торговаться? Предлагали ли вернуть скрипку в обмен на снятие обвинения? Если так и было, я об этом не слышала, да и что могли бы сделать полицейские? Слишком много улик. Парней бы все равно судили, уж больно вескими были свидетельские показания. Возможно, верни они скрипку, суд счел бы это смягчающим обстоятельством, но ни о какой сделке с правосудием речи не шло.

К тому же в кланах уже знали, сколько стоила скрипка. Что такое перспектива небольшого тюремного срока против миллиона фунтов? Прямо перед тем, как дело передали в суд, Энди в рамках своей ежепятничной миссии в очередной раз позвонил мне, узнать, как у меня дела. Вопрос со страховкой все еще не был решен, хотя скрипка пропала уже давно, и я была в отчаянии. Похоже, он понял это по моему голосу, потому что сказал:

— Мин, это случилось не по твоей вине. Я вижу, что ты казнишься, но говорю тебе как профессионал профессионалу — эти воры тоже были профессионалами.

И вот тройка предстала перед судом. Их признали виновными. Дядя отправился за решетку, а племянникам дали условные сроки. Я тоже все это время жила как в тюрьме. Это я отбывала условное наказание. Да и скрипка, которую таскали с места на место, была узницей. Пока я не вылезала из постели, моя скрипка успела объехать весь Лондон и даже побывать за его пределами. Вполне может быть, что она угодила на одну из крупных ежегодных ярмарок, где можно купить с рук не только скот, но и что угодно. Саймон Тайлер получал информацию из множества разных источников, но ни одна из полученных новостей не была достоверной на сто процентов. Он не хотел спугнуть кланы, выкрутить им руки и заставить сделать что-то такое, о чем все потом будут жалеть.

Итак, моя скрипка успела попутешествовать. Раньше она всегда и всюду путешествовала только со мной, а теперь — с ними. В чем они ее перевозили? В мешке? В коробке? В сундуке? Следил ли за ней кто-нибудь? Бывали ли в этом тайном сообществе случаи, когда скрипку вынимали из футляра и обращались с ней, как с неким талисманом, пропуском в лучшее будущее? Смотрели ли они на нее как на нечто прекрасное? Или она сама по себе яростно вспыхивала, как огонек спички, неосмотрительно зажженной в темноте за сценой? Крайне опасно делать это, пока занавес не поднят! Ведь она не могла утратить своего сияния. Каждый раз, когда открывается крышка футляра, когда скрипку достают из-под ткани за шейку, она светится в ответ. Она ничего не может поделать со своей стыдливостью, со своей чувственностью, со своей любовью к прикосновениям. Осмелились ли они хоть раз окунуться в эту успокаивающую тихую ауру? Думали ли они о ней день за днем, как я?

Время от времени полиция прибегала к решительным действиям — получала ордер и проводила обыск. Они совершали эти рейды крайне осмотрительно, чтобы никто не подумал, будто они знают больше, чем должны. Поэтому они проводили обыски в самых очевидных местах и играли по правилам.

Crimewatch сделал свое дело. Когда объявили о награде и открыли горячую линию в страховой компании, посыпались звонки. Информацию подали правильно. Оставалось только ждать. Полиция то затихала, то снова активизировалась, неожиданно появляясь в том районе, где жили мальчишки, и проводила новый обыск. Примерно через год после кражи в три часа утра они установили наблюдение за одним из домов клана. Полицейские были почти уверены, что именно там прячут скрипку. Но здание было огромным, и они не смогли получить ордер на осмотр такой территории. Пришлось уйти ни с чем. Следующие пару лет периоды долгого ожидания сменялись вспышками активного поиска. Однажды кто-то сообщил, что видел скрипку в Ирландии, и еще раз кто-то написал про Болгарию. Обе ниточки никуда не привели.

Я пишу эти слова, а в новостях сообщают о том, что нашли Страдивари, похищенную у Романа Тотенберга тридцать пять лет назад, в 1980 году. Скрипку «Амес» работы Страдивари украли из его кабинета в Кембридже, штат Массачусетс. Тотенберг работал с Игорем Стравинским, Артуром Рубинштейном и Леопольдом Стоковским, и умер в 2012 году, так и не узнав, что случилось с его скрипкой. Он всегда подозревал, кто это сделал, но полиция посчитала, что одних подозрений недостаточно для ордера на обыск. Позже выяснилось, что, послушай они тогда Тотенберга, и скрипка вернулась бы к нему вскоре после кражи. Страшно становится, до чего эта история похожа на мою. В новостях показали фотографию дочери Тотенберга, и вроде она счастлива, но как же грустно, что он сам так никогда и не увидел скрипку, которую так любил, и которая так любила его. Так и не узнал, что произошло. Незнание хуже всего. Он владел этой скрипкой почти сорок лет и однажды рассказал о том, как много времени ему понадобилось, чтобы понять и оценить, на что она способна.

— Я не сразу смог ее разбудить, — говорил он. — Понять, что ей нужно, подобрать струны и так далее.

Такое чувство, что это мои слова.

Мне стало интересно, кого еще настигла такая же судьба, и я набрала в поисковике: «украденные скрипки». Первая статья, на которую я наткнулась, была длиной в пятьдесят семь страниц. Я пролистала немного вниз, сначала без особого внимания, а затем, когда увидела, сколько было таких случаев, принялась глотать статьи залпом. Всюду были фотографии скрипок, футляров, смычков, и на каждом снимке — чья-то личная трагедия. Вот скрипка работы Родольфо Фреди, сделанная в 1922 году. Ее украли в Ливорно, в Тоскане, 19 декабря 2015. А вот — Карло Фернандо Ланольфи 1770 года. Изготовлена из двух кусков первоклассной ели — морщинки дерева на ней были прямыми и ровными. Она принадлежала Нэнси Баргерсток. Скрипку украли прямо из ее BMW, неподалеку от Одеона Герода Аттика в Афинах, в Греции, 5 сентября 1995 года. Заметки, подробности и фотографии публиковали на сайте нынешние и бывшие владельцы скрипок. Некая Аларна даже опубликовала запись с камеры видеонаблюдения, на которой видно, как «какой-то придурок лезет в окно моей кухни в понедельник 26 мая 2014 года», а затем крадет ее французскую скрипку, на которой, как пишет хозяйка, стоит клеймо «Jacobus Stainer in Аbsom prope Оenipontum, 1659»[14]. Семья Транскеи, проживавшая в восточном Кейптауне, рассказывала о пропаже у их дочери маленькой скрипки производства калифорнийской компании Ifshin Violins. «Прекрасный, чудесно звучащий инструмент из красного дерева». В описании говорилось, что инструмент украли во время экскурсии в ноябре 2013 года. Родители писали: «Наша дочь в отчаянии, эта кража разбила ей сердце. Для учебы в университете понадобится новый инструмент. От этого зависит ее стипендия».

Сколько боли! Хизер Бартон из Уолтемстоу написала: «У меня была скрипка „Ларк“, недорогая, но я любила играть на ней, и мне грустно, что я ее потеряла». Чаттануга, Барселона, Брюссель — везде рассказывают одну и ту же, такую знакомую мне историю.

«Мое сердце было разбито… все покатилось по наклонной плоскости…» Это писал Антонио Ривера из Остина, штат Техас. А могла бы написать и я. Поезда, машины, автобусные остановки, квартиры… Люди потеряли не скрипки, они потеряли часть себя. Коринна Смит пишет о своей скрипке, сделанной в 1999 году Романом Теллером: «Этот инструмент был моим голосом с четырнадцати лет, и его потеря меня потрясла». Их отчаяние, слезы, опустошенность отзывались эхом и в моем сердце. «Мою красавицу-скрипку украли!» «Большое вознаграждение за возврат. Никаких вопросов!»

Я вдруг представила остров украденных скрипок где-то посреди неизвестного океана. Как они терпеливо ждут спасения. Целые горы потерянных скрипок, вырванных из их домов и рук любящих владельцев. Я вижу, как они собираются на берегу и играют, так громко, как только могут, в надежде, что их услышат на проходящем мимо корабле, сменят курс, заберут и спасут, вернут тем… Кража скрипки — это акт самой настоящей жестокости. Все скрипки на этом сайте такие разные. Некоторые похожи на мою — в них чувствуется величие. В некоторых величия нет. И все же они пели для тех, кто их любил, все они — не просто кусок дерева, склеенный и перетянутый струнами, не просто ценный предмет. Такие страшные истории от тех, кто их потерял. Рутт Селф пишет о своей скрипке работы Маттео Гофриллера, сделанной почти три сотни лет назад и потерянной 29 января 2008 года в поезде, следовавшем из Паддингтона в Таунтон в 12 часов 18 минут: «Я надеюсь, ее вскоре найдут, и ее волшебный голос вновь порадует публику». Для каждого владельца его скрипка — самая лучшая, как самым лучшим кажется ребенок каждой матери. Это свой собственный голос они теряют вместе с инструментом. Что же главное в каждом послании, если отвлечься от горя и боли утраты? «Я просто хочу ее вернуть», — пишет Томас Гоуван, который потерял в Бедфорде, штат Огайо, свою скрипку работы ученика Страдивари. Это было 22 ноября 2010 года. «Я просто хочу ее вернуть». Как и я.

И вот, наконец, появилась информация, которую ждала полиция. Не знаю, как они ее получили. Мне рассказали только, что поиск по источникам в Интернете привел их на склад в Мидлендс, где и хранилась моя скрипка. Нет, ее не привезли ни в номер отеля, ни на парковку, но все же она смогла подать о себе весточку. Ее собирались продать на аукционе.

Саймон Тайлер не знал, что ему делать. Он был совершенно уверен, что это — именно моя скрипка, но гарантии не было. Кто предложил продать ее на торгах? И где? В то время они не были уверены даже в честности владельцев склада (хотя потом оказалось, напрасно, там было все чисто). Трудно было принять верное решение. Если бы полиция вмешалась и оказалось, что это не моя скрипка, тогда они засветились бы, причем без всякой пользы. Они планировали начать действовать сразу после выходных, но в пятницу Саймон Тайлер неожиданно передумал. Он ждал этих новостей три года! Если дотянуть до понедельника, может оказаться, что в Мидленсе ее уже нет. Опять!

— Я просто не могу этого допустить! — сказал мне Саймон.

Он связался с Марком из Beare’s, сообщил ему новости. По автостраде они мчались уже вместе. Вдруг это и правда их Страдивари? Через пару часов Саймон уже стучался в двери склада. Он сказал, что хочет взглянуть на скрипку.

— Это подделка, — сказали ему. — Это не настоящая Страдивари.

— А я и не думаю, что она настоящая, — ответил им Саймон.

Они вошли внутрь. Марку достаточно было лишь взглянуть на нее. Он ремонтировал ее несколько лет назад и моментально узнал свою руку. Чудесный миг! Представляю, как гулко билось его сердце, как пересохло во рту, а в животе все перевернулось.

Вот же она. Вот она. Тихо лежит на полке и терпеливо ждет меня.

Моя милая Страдивари.

Моя милая, милая Страдивари.

5

Я в поезде. Мне звонит Энди — моя каменная стена, моя опора, всегда спокойный, не теряющий надежды, готовый поддержать. Ангел-хранитель, который всегда докладывал мне вести с поля боя, всегда заботился обо мне. Сегодня что-то случилось, я знаю, я слышу по голосу.

— Мы нашли ее! Нашли!

Я слышу, как он рад, рад за меня и рад, что многолетняя и тяжелая работа полиции, наконец, окупилась. Они верили в мою скрипку, в то, что она все-таки выживет, точно так же, как верила и я. Да, они не любили ее так, как я, они не были с ней знакомы, но за годы поиска у них выработалось к ней личное отношение. Они нашли ее! Нашли!

Меня захлестывают эмоции: облегчение, восторг, желание немедленно обнять ее, взять в руки, затискать, покрыть поцелуями, сделать все, что я так давно не делала, и опять обнять ее, еще крепче (это вообще нормально?), потрогать, потрогать, потрогать. Но где-то очень глубоко, на самом дне души осела горечь от сознания, что все изменилось, что прошлого не вернуть. Другое время. Я другая. Может, и скрипка тоже стала другой? По-прежнему ли сладок ее голос? И сможет ли эта, новая Мин, снова его извлечь? Или моя скрипка изранена и истерзана. Что там с ней делали?

И еще одно. Я пока не могу об этом говорить, но я знала давно, с тех пор, как приняла чек. Эта скрипка мне больше не принадлежит. Она стала собственностью страховой компании. Я ведь взяла деньги. Выплатила долги. Купила другую скрипку. На эти деньги я строила новую жизнь, а теперь… Боже! Они и правда нашли ее! Она цела, в том же футляре, который подарил мне Риччи, и оба смычка, и даже ноты, которые я в этот футляр положила, и те на месте.

Я потеряла счет звонкам — мне звонили продавцы, поздравляли меня, желали нам со скрипкой счастья. Меня снова ждала сольная карьера. Ведь скрипка нашлась. Еще совсем немного, и я снова смогу…

Я дала интервью всего один раз — в тот день, когда нашлась скрипка. Ради Британской транспортной полиции. Они были так добры ко мне, это — меньшее, чем я могла отплатить им. Для них это история со счастливым концом. Хорошие парни победили. Девушка получила назад свою скрипку. Они заслужили свою славу. Дело было в конце августа. Йен сказал, я могу дать интервью в его саду. И даже в тот момент все было непросто, ведь я не знала наверняка, чем кончится эта история.

Скрипка вернулась, но вот ко мне ли? Смогу ли я ее оставить? (Я повторю, чтобы вы осознали, насколько странным было мое положение: вероятность оставить мою, ведь мою же, скрипку у себя была крайне мала.) Страховая компания позвонила мне в тот же день, что и Энди, и выразились предельно ясно. Согласно нашему договору, у меня было девяносто дней на принятие решения. Они предлагали выплатить им полную сумму страховки и получить скрипку. Три месяца на то, чтобы достать нужную сумму. Но денег у меня не было, да и решимости поубавилось. А ведь я была такой решительной! Я же выступала на сцене. А там без решимости никуда. Сила воли и умение постоять за себя давно утекли, но я все еще сохранила в себе крошечную искорку надежды — слабый свет в темной комнате, свет, который вот-вот погаснет. Я много говорила в том интервью, но по сути не сказала ничего. Последняя роза увядала в том летнем саду. Я держалась за ее красоту изо всех сил.

Я спросила у страховой компании, можно ли увидеть скрипку, но мне не разрешили, до тех пор, пока я не выплачу долги, и пока они не будут готовы мне ее передать. Марк, мастер по ремонту скрипок из Beare’s, тот, что ездил вместе с Саймоном ее опознавать и забрал ее с собой в сейф Beare’s, внимательно осмотрел скрипку. Он подозревал, что внутри могла образоваться трещина. Он не был уверен. Трудно было сказать. Поэтому страховая компания хотела прежде всего отреставрировать инструмент. Они хотели передать ее мне в том же состоянии, в котором она была украдена. Разумный подход, типичный для страховщиков. Они хорошо понимали, как живут музыканты, всегда старались подстроить свою политику под их нужды и тесно сотрудничали с компанией Beare’s. Инструмент может стоить несколько миллионов, и в страховой прекрасно знали, что исполнитель никогда не станет им рисковать, поэтому всегда предлагали музыкантам лучшие и вполне доступные условия. Они всеми силами старались помочь. И этот случай не стал исключением.

Девяносто дней. Кажется, что это очень много, а на самом деле совсем чуть-чуть. Я пыталась получить ссуду, но мне требовалось полмиллиона фунтов, и желающих дать мне такую сумму не нашлось. Доходов у меня почти не было. Я обратилась к Beare’s, но и они переживали не лучшие времена. Другие фирмы тоже отказали. Я купила новую скрипку, помните? И смычок. И надеялась выручить деньги от их продажи. Немного, ровно столько, сколько я за них заплатила. Ничего не вышло. Их можно было лишь выставить на торги, и деньги получить только после сделки. Какая от этого польза? Не было гарантии, что инструмент удастся продать за девяносто дней. К тому же продавцы возьмут комиссию в двадцать процентов, а значит, нужно будет назначать за скрипку и смычок больше, чем я заплатила. Где найти другого покупателя, который согласился бы на такую сумму и нашел деньги за три месяца, я не знала. Так что веселого было мало. В банках мне отказывали в кредите — у них в головах одни цифры, а у меня дохода не было. Мой менеджер в банке очень извинялась, но поделать ничего не могла. У нее были связаны руки. Звонки, ожидание ответов, встречи, снова звонки, переговоры с компаниями, все это отнимало время. мне отказали. Кто я такая? Каких успехов добилась? Где посмотреть мой концертный график?

Чего я добилась в жизни? Если и добилась чего-то, так это все исчезло два с половиной года назад. На встречах вспыхивали призрачные надежды, и тут же таяли в воздухе, когда наступало время принимать решение. Никто моей скрипкой не заинтересовался. Чем больше тебе отказывают, тем больше ты паникуешь. Ты сам себе кажешься парией, неприкасаемой, с клеймом на лбу и табличкой на шее. В глазах и в позе явно читается готовность к поражению. Теперь у музыкантов есть возможность стать частью консорциума инвесторов, но тогда этой схемы еще не было. Я о таком не слышала, и даже не думала, что это возможно. Вот она, моя скрипка, зовет меня, но дни утекали один за другим, и надежды на нашу встречу таяли. Я прямо чувствовала, как она ускользает из моих рук. Снова!

Мне звонит Мэтт. Да, я знаю, что перескакиваю с темы на тему, но события повергают меня в трепет и резонируют, как звуки музыки, — слова вырываются сами собой и оживают на воле. Так вот, мне звонит Мэтт. Я рада этому звонку, я поднимаю трубку, ведь он пережил все это вместе со мной. С ним мне легче говорить на эту тему, чем с другими.

Мы договориваемся встретиться. Не просто встретиться, а сделать то, о чем я давно мечтала, — отметить ее возвращение. Мы встречаемся в Мэрилебоне, в баре рядом с офисом Tarisio, Мэтт там работает. Заказываем шампанское и поднимаем бокалы. Скрипка вернулась! Что будет дальше, неизвестно, но она вернулась! Это же чудо. Мне часто говорили не надеяться, говорили, что она может вообще не вернуться, но дело было не в надежде. Я знала, что она вернется. Между нами постоянно сохранялась связь, и даже теперь, когда я пишу эти строки, я знаю, что так будет всегда. Эта «потеря» была нашим с ней делом, и больше ничьим. Скрипка звала меня, а я — ее, словно нас соединяла незримая струна где-то в эфире. Я слышу тебя! Ее голос отдавался эхом во мне, а мой — в ней. Энди всегда мне говорил, что возвращение скрипки — только вопрос времени. Как хорошо, что она уцелела, снова выжила, не в первый раз за долгие столетия. Я тоже чувствовала себя живой. Просто невероятно живой. Может, и мне удастся собрать себя по кусочкам? Стать с ней единым целым.

А потом Мэтт задал неизбежный вопрос:

— И что дальше?

Я дала ему очевидный ответ:

— Не знаю.

Я рассказала ему о том, что скрипку мне не покажут, пока Марк ее не починит. Мэтт спрашивает, что я собираюсь делать. Кончено же, он знает обо всем.

— Как ты планируешь набрать сумму до конца срока? — допытывается он.

— Не знаю. Можно попробовать продать ту Страдивари, которую я купила на аукционе Tarisio. Помнишь, когда я ее покупала, они сказали, что можно сразу же вернуть ее, если моя скрипка найдется?

— А остальное? Ты ведь дала много денег родителям, расплатилась с долгами. Плюс другие дистрибьюторы тебе не гарантировали, что можно будет вернуть им смычки. Надо было внести этот пункт в договор.

— Я знаю. Хотя тот дистрибьютор, Флориан, сказал, что если это поможет мне выкупить скрипку, то он сделает исключение.