Нокаут

— Брек, Роберт! Сколько весишь?

— Утром было восемьдесят три, — убыстряя темп, просипел боксер.

— И прекрасно, к двадцатому будешь в весе, — Сажин перехватил скакалку, взял Роберта под руку и пошел с ним по залу. — Понимаешь, Шурик перед атакой наклоняет голову. Как я не замечал?

— А когда финтит? — Роберт говорил медленно, стараясь скрыть, что задыхается.

— Нет, в том-то и дело. У тебя ведь было такое?

— Давно, — Роберт вытер лицо и шею. — Надо подождать, пока противник заметит, затем пару раз врезать из обычной стойки.

— Думаешь?

— Поработать на мешке? — спросил Роберт.

— На сегодня хватит. Иди в душ, — Сажин задумался и склонил голову. — Ты обыкновенный гений, Роберт. Удара, конечно, не получится, но… — он поднял указательный палец.

— Я просто старый боксер, — Роберт снова вытер пот и пошел в раздевалку.

В душевой еще никого не было. Роберт с наслаждением стянул мокрые шерстяные костюмы, сел в шезлонг и вытянул уставшие ноги. Левая ступня побаливала: видимо, перетянул на боксерке шнуровку. Он медленно провел ладонями по груди, животу и бедрам. Где-то здесь спрятались лишние два килограмма. Миша прав, полтора сгорит перед соревнованиями от нервов. Все в норме, нечего волноваться.

Роберт вошел в кабину, пустил воду и, запрокинув голову, подставил острым струйкам лицо. Подумаешь, тридцать четыре! В городе его называют молодой человек, а в горах — мальчик. Только здесь, на ринге, он — старик. Чушь какая-то. Просто надоел он журналистам и болельщикам, сенсации хочется людям, чего-то нового. Займешь первое место, сухо поздравят, отметят долголетие и в твоем присутствии станут решать, кто должен занять место Кудашвили. Еще и не умер, а уже наследство делят. Если первое! А если только призер? Шурика за третье место на руках будут носить.

Роберт пустил только холодную воду и запрыгал под ледяными струйками.

Массивные чугунные ворота, прямая аллея, в глубине романтический собор. Слева за индивидуальными оградами самые различные памятники. Справа от центральной аллеи ровные ряды мраморных плит, на них золотом написаны имена советских солдат.

Бывая в Вене, Сажин обязательно заходит на кладбище. Это правильно, что ребята захоронены одинаково, строгими рядами в затылок друг другу. Они похожи на боевое соединение, которое всегда в строю. Наверное, так и есть. И венцы это тоже отлично понимают, — когда ни придешь, кажется, что прибрали за секунду до твоего появления. Или, наоборот, все сделали один раз, — тогда, четверть века назад. Установили здесь чистоту и порядок навечно.

Сажин встретился с Карлом у обелиска. У них был установленный маршрут, который заканчивался на другой половине кладбища, у могилы великого Штрауса. Они никогда не говорили между собой, почему от солдатских могил идут к могиле композитора. Им обоим ясно, что так правильно, они вообще редко здесь разговаривали. О чем здесь говорить?

И сегодня за час с лишним друзья обменялись двумя-тремя фразами. Уже на улице, втягиваясь в привычный ритм жизни, Карл спросил:

— Ты осуждаешь меня, Миша?

— Нет, Карл, — ответил Сажин. — Ведь до Маутхаузена немногим больше ста километров.

Карл понял, что Сажин имел в виду не расстояние, но не удержался и сказал:

— Я не мщу за прошлое, мне не хочется, чтобы история Маутхаузенов повторилась. Очень не хочется.

— Серьезно? — Сажин взял Карла под руку и прижал к себе. — За тобой могут следить, старина?

Карл посмотрел недоуменно и хотел оглянуться, но Сажин удержал его.

— Я не скажу, что у меня нет врагов…

— «Ситроен», сейчас он остановился впереди нас, — перебил Сажин. — За рулем мужчина высокого роста, широкие плечи, маленькая голова. Нашего возраста.

Карл вырвал свою руку, и не успел Сажин опомниться, как маленький австриец подбежал к указанной машине и заглянул в окно.

— Неизвестный тип, — сказал беспечно Карл, возвращаясь. — Думаю, ты ошибся, Миша. Я сейчас ничего особенного не знаю. Кому я нужен?

— Ну, а уж я совсем без надобности, — улыбнулся Сажин. — Ты куда?

— Я иду в одно очень серьезное учреждение, — ответил Карл. — Иду хлопотать о пенсии.

Римас подождал, пока друзья распрощаются, и упрямо двинул «Ситроен» следом за Сажиным.

В холодном кожаном кресле Карл выглядел особенно хрупким и беззащитным. Он несколько виновато смотрел на Фишбаха, который ему вежливо улыбался и терпеливо объяснял:

— Но вы уже здоровы, господин Петцке, и государство не может платить вам пособие. Поймите меня, я бы рад вам помочь…

— Да-да, — согласился Карл, — но у меня двое детей, и даже с пособием мы не очень…

— Поймите, господин Петцке, — перебил Фишбах, — я бы мог выхлопотать вам пособие по безработице, но вы не желаете работать.

Карл хотел уже встать и поклониться, но обратил внимание, как Фишбах нетерпеливо поглаживает ручки кресла, и подумал, что палачам, наверное, много забот доставляли собственные руки. Неизвестно, куда их девать во время простого разговора.

— Мне приходится много ездить, — Карл сжал пальцами переносицу, лицо его стало задумчивым, затем жестким. Он взглянул на часы, при этом на его запястье стали четко видны черные выжженные цифры.

— В данной ситуации я бессилен, — Фишбах встал. — Прошу меня извинить.

— А вы очень любезны, господин Фишбах, — Карл склонил голову — то ли попрощался, то ли отвернулся — и тихо вышел из кабинета.

Фишбах секунду сидел неподвижно, снял телефонную трубку, положил на место, хрустнул пальцами, снова снял трубку и решительно набрал номер. Абонент не отвечал. Фишбах заглянул в записную книжку и набрал другой номер.

— Господина Лемке, пожалуйста, — сказал он и посмотрел на дверь. — Господин Лемке? Вроде за меня уже взялись. Я не мнителен… Хорошо… Жду вас у себя.

Когда раздался звонок, Шурик посмотрел на телефон подозрительно, затем перевел взгляд на стенку, за которой жили Зигмунд и Роберт, хитро улыбнулся и снял трубку.

— Легковес Бодрашев к вашим услугам, сэр.

— Здравствуй, мальчик, — услышал он незнакомый голос и, перестав дурачиться, ответил:

— Здравствуйте. Кто говорит?

— Друг твоего тренера.

— Ну? — осторожно ответил Шурик.

— Я сейчас проводил Михаила до посольства, он неважно себя чувствует, но скрывает это. Возьми своих друзей и встречай его у выхода. Как бы случайно, мальчик. Понимаешь меня?

— Михаил Петрович заболел? А как вас зовут?

— Меня зовут Карл. Для тебя — дядя Карл. Мы с тобой знакомы. Помнишь?

Сажин пересек двор посольства и, оказавшись на улице, оглянулся в поисках такси. У тротуара тут же остановилась машина, и сидевший за рулем Хайнц предупредительно открыл дверцу.

— Здравствуйте. — Сажин хотел было сесть, но его окликнули:

— Миша, прихвати нас! — Роберт махнул рукой и, сопровождаемый Зигмундом и Шуриком, подошел к машине.

— Вы как сюда попали? — удивился Сажин.

— Гуляем, Миша, — ответил Роберт и подсадил тренера в машину, следом шмыгнул и Шурик.

Зигмунд сел рядом с водителем, и тот невольно съежился.

— Отель «Палас», — сказал Сажин, и машина тронулась.

Они не проехали и квартала, как на дорогу выскочил Вольф и поднял руку. Хайнц ловко объехал товарища и дал газ, Вольф так и остался стоять с поднятой рукой.

Он вошел в автоматную будку и набрал номер.

— Хелло, шеф? — быстро заговорил он. — Клиент сел в машину, но с ним было еще трое, и Хайнц не подобрал меня.

Петер Визе заметил Лемке, как только тот появился в зале, но не пошел к нему, а продолжал наблюдать за русским тяжеловесом. Тот боксировал с легковесом, но успевал. Не отвечая на удары, уклонами и нырками он уходил от атаки, вовремя захватывал руки противника и, видимо, что-то ему говорил. Малыш сердился и, зная свою безнаказанность, не заботился о защите, лез вперед, старался во что бы то ни стало ударить побольнее. Зигмунд улыбался, улыбался и старый Петер. Подошел Тони и тронул тренера за плечо. Петер поднял голову, Тони кивнул на дверь и, встав перед зеркалом, начал бой с тенью.

Для приличия Петер посидел еще несколько секунд, затем, крякнув, поднялся и неторопливо вышел из зала. Лемке стоял на лестнице; увидев Петера, он начал спускаться.

На столике уже стояли два бокала. Петер сел, отодвинул стакан и сказал:

— У меня тренировка, Вальтер.

— Как русские? — Лемке крутил между пальцами золотую зажигалку и улыбался.

— Боксеры. Русские вообще боксеры. — Петер покосился на бокал и отставил его чуть дальше.

— Выпей. — Лемке открыл портсигар, провел пальцем по сигаретам, решая, какую взять.

— От тренера не должно пахнуть. — Петер снова покосился на бокал.

— Ерунда. — Лемке наконец выбрал сигарету и закурил. — Дорри заболел, и матч с Дином Бартеном не состоится.

— Вывихнул палец, — Петер выпил виски, — я знал, что он выкинет номер. У него от одного имени Бартена дрожали ноги.

— Растяжение голеностопа. — Лемке вздохнул. — Аренда зала, неустойка американцу.

— Голеностоп? — Петер застучал стаканом и отдал его подскочившему буфетчику. — Как это ему удалось? Вывернуть ногу смелости хватило, — старый боксер скривил порубленные шрамами губы.

— Он твой ученик.

— Из шакала не вырастет лев.

— Как русские, Петер? У них есть тяжеловес, — Лемке щелкнул зажигалкой и посмотрел на голубое пламя.

— Они любители, Вальтер. Русский никогда не выйдет на профессиональный ринг. Я знаю.

— Познакомь нас, может, договоримся, — Лемке легко тронул грубые руки тренера.

Сажин выслушал Лемке молча, сосредоточенно разглядывая носок своего ботинка.

— Все? — спросил он и поднял голову.

— Все, — Лемке развел руками и улыбнулся. — Вы получите рекламу, хорошую тренировку.

— Мне надо поговорить в посольстве, — перебил Сажин, — принципиально я не против товарищеского матча. Три раунда по три минуты, перчатки восьмиунцевые. Ответ завтра на тренировке, — Сажин кивнул Лемке, повернулся к стоявшему рядом Петеру Визе и отвел его в сторону. — Что это за парень, Петер?

— Хозяин клуба.

— Я о Бартене.

— Боксер, — Петер пожал плечами. — Один из претендентов на место Кассиуса Клея.

— Серьезно?

— Не знаю, я видел его мельком.

— Рубака?

— Нет, боксер, — Петер понизил голос: — Не советую.

— Спасибо, старина, — Сажин крикнул: — Зигмунд! Александр! Марш мыться! — Затем повернулся к Петеру: — Завтра тренировку проводишь ты. Договорились?

— Хорошо. Спарринги проводить? — спросил Петер.

— В шлемах и без драки. У тебя кто будет работать на Европе? — Сажин открыл дверь и пропустил Петера в коридор.

— Практически один парень. В легком.

— Я видел. Хорош.

— Приличный, — Петер кивнул на буфет. — Давай. Нам уже можно.

— Ваше пиво, — Сажин рассмеялся. — Ваше пиво — моя слабость. Как ты живешь?

Петер оттопырил нижнюю губу и посмотрел на Сажина из-под нависших бровей.