Империя пера Екатерины II: литература как политика

Маска сорвана, или Два «Завещания»

Между тем шуточки императрицы о «страхе» ИИИ, опасающегося, что ему будут приписаны вопросы, и ряд имеющихся аллюзий в конце этой полемики указывают на то, что именно в этот – последний – момент Екатерина узнала, кто был действительным автором «Вопросов». Теперь, как и в начале, Екатерина сама срежиссировала финал полемики. Получив от Дашковой «оправдательное» письмо анонимного «автора Вопросов» в сопровождении комплиментарного послания самой Дашковой («К Господину сочинителю „Былей и Небылиц“ от одного из издателей Собеседника»), императрица писала: «Душа моя, я получила Ваше письмо без даты, вместе с приложениями; оставляю у себя отчеты и списки рукописей, которые хочу посмотреть, и потом отошлю или сама передам Вам. Теперь я очень занята. Возвращаю Вам письмо к сочинителю „Былей и небылиц“ (статья Дашковой. – В. П.), которое можете напечатать. Только для того, чтобы ни в коем случае не поставить этого сочинителя на ножи с тем, который поет свою лебединую покаянную песню и насчет имени которого у меня нет ни малейшего сомнения, необходимо, чтобы полное раскаяние „Лебедя“ предшествовало моей отповеди, которую я Вам посылаю сегодня; по поводу этого покаяния автор „Былей и небылиц“ может заявить, что всякие дальнейшие споры по этому вопросу раз навсегда кончены»[183].

Показательно здесь то, что императрица уже не ссылается на «обер-камергера» или «нерешительного» – теперь она не имеет никаких сомнений относительно автора «Вопросов», называя его «Лебедем», поющим лебединую песнь. Изменился и сам тон письма. Императрица холодно сообщает, что она «занята»: на придворном языке это означало отказ принять Дашкову для обсуждения редакционных дел (как это обычно происходило по воскресеньям). Дашковой дали понять, что игра раскрыта, что авторство и без нее установлено и что споры «раз навсегда кончены». Играть в «угадаевых» с Шуваловым было еще возможно, но вести полемику с Фонвизиным Екатерина не собиралась. Это письмо было уже не прежней игрой с масками и намеками, а инструкцией, как закончить весь этот спор. До этого момента императрица в своих «Былях и небылицах» постоянно вставляла шпильки по поводу «нерешительного» соседа и его старозаветного представления о русской действительности. Теперь же все эти ретроспекции исчезли – а взамен появилось нечто новое, переключающее спор с Шуваловым на спор с Фонвизиным.

Действительно, как и требовала Екатерина в письме к Дашковой, в 5-й книге «Собеседника» было помещено и «покаянное» письмо Фонвизина (также анонимно), и письмо Дашковой к сочинителю «Былей и небылиц», и «отповедь» Екатерины. Фонвизин, однако, попытался сохранить заданные им параметры диалога. В своем мнимо оправдательном послании Фонвизин, отнюдь не в «покаянном» тоне, предложил автору «Былей» написать портрет бесчестного судьи: «О, если б я имел талант ваш, г. сочинитель „Былей и Небылиц“! с радостью начертал бы я портрет судьи, который, считая все свои бездельства погребенными в архиве своего места, берет въ руки печатную тетрадь, и вдруг видит в ней свои скрытыя плутни, объявленныя во всенародное известие. ‹…› Вот г. сочинитель „Былей и Небылиц“, вот портрет, достойный забавной, но сильной вашей кисти»[184].

Екатерина не прошла мимо этого пожелания и поместила в том же номере свое «примечание» к совету автора: «Что ж касается до даннаго мне совета, чтоб я описание ябедника и мздоимца на себя взял, на то в ответ скажу, возблагодарив наперед за похвалы, в коих себя нимало не узнаю, что въ „Быляхъ и Небылицахъ“ гнусности и отвращение за собой влекущее не вмещаемы; из оных строго исключается все то, что не в улыбательном духе и не по вкусу прародителя моего, либо скуку возбудить могущее, и наипаче горесть и плач разогревающия драмы. Ябедниками и мздоимцами заниматься не есть наше дело; мы и грамматику худо знаем, где нам проповеди писать!» (V, 71).

Этот весьма примечательный комментарий обнаруживает серьезные эстетические расхождения между автором вопросов и автором ответов. Отвергая предложение написать сатиру на мздоимца и ябедника, Екатерина отказывается от навязываемых ей норм старого стиля – большого просветительского дискурса с его методом сатирической коррекции общества. Ее журнал не должен содержать «гнусности и отвращения», то есть обращаться к темным или низким сторонам реальности.

Однако комментарий императрицы отнюдь не исчерпывался заявлениями о преимуществе «улыбательного» материала, не дающего читателям повода скучать. Между строк таился самый главный пункт этого примечания – императрица давала понять, что действительное авторство «Вопросов» раскрыто. Последняя строчка ее примечания отсылала как к старым, так и к только что полученным от Дашковой текстам Фонвизина: «Ябедниками и мздоимцами заниматься не есть наше дело; мы и грамматику худо знаем, где нам проповеди писать!».

Прежде всего, говоря о грамматике и, видимо, подшучивая над собой как писателем, скромным и непретенциозным автором «Былей и небылиц», не освоившим грамматической премудрости, Екатерина намекала на популярнейшую сцену из комедии «Бригадир». Комедия была закончена Фонвизиным в 1769 году. Пьеса с огромным успехом читалась в салонах обеих столиц. Летом того же года драматург был позван ко двору, и комедия была прочитана лично Екатерине самим Фонвизиным[185]. В первом явлении I действия герои комедии ведут дискуссию о грамматике:

Советник. ‹…› Прежде, бывало, кто писывали хорошо по-русски, так те знавали грамматику; а ныне никто ее не знает, а все пишут…

Бригадир. На что, сват, грамматика? Я без нее дожил почти до шестидесяти лет, да и детей взвел. Вот уже Иванушке гораздо за двадцать, а он – в добрый час молвить, в худой помолчать – и не слыхивал о грамматике.

Бригадирша. Конечно, грамматика не надобна. Прежде нежели ее учить станешь, так вить ее купить еще надобно. Заплатишь за нее гривен восемь, а выучишь ли, нет ли – бог знает.

Советница. Черт меня возьми, ежели грамматика к чему-нибудь нужна, а особливо в деревне. В городе по крайней мере изорвала я одну на папильоты.

Сын. J’en suis d’accord, на что грамматика! Я сам писывал тысячу бильеду, и мне кажется, что свет мой, душа моя, adieu, ma reine можно сказать, не заглядывая в грамматику[186].

На эту сцену – мгновенно узнаваемую читателями – и намекает скромный повествователь «Былей». В то же самое время фразочка императрицы содержит очевидный намек и на новый текст Фонвизина, присланный в «Собеседник», – на его «Всеобщую придворную грамматику». Это сочинение Фонвизина было нацелено на конкретных придворных и на саму придворную жизнь. При этом Фонвизин в новом тексте воспользовался стратегией «Былей и небылиц», позволяющей колкости по адресу ближайшего окружения императрицы. Он позаимствовал собственный метод Екатерины и усилил его. Однако то, что было позволено императрице, не позволялось частному лицу. «Всеобщая придворная грамматика», памфлет и на вельмож, и на саму Екатерину, не была пропущена к публикации (она будет опубликована лишь в 1894 году). Сентенция рассказчика «Былей» «мы и грамматику худо знаем» служила предостережением – мол, мы не понимаем такой «грамматики» и не собираемся ее «знать» (то есть разгадывать ее намеки).

Неожиданно упоминая «проповеди», Екатерина имела в виду другое сочинение Фонвизина – «Поучение, говоренное в Духов День иереем отцом Василием в селе П***» (сам автор в примечании называет свой текст «списком» с проповеди отца Василия)[187]. Судя по всему, именно эти две рукописи Фонвизина она задержала у себя, отказавшись от совещаний с Дашковой и заявив о прекращении всех дальнейших споров с автором, чье имя она уже знает. Екатерина поступила чрезвычайно ловко. Если «Всеобщую придворную грамматику» она не пропустила, то второе сочинение – «Поучение» Фонвизина – было разрешено напечатать в 7-й книге «Собеседника». Вольтерьянская, антиклерикальная сатира на сельских священников и их прихожан была ей не страшна.

Екатерина, видимо, некоторое время обдумывала свой ответ Фонвизину; в черновой версии ее послесловия не было еще намека на «Всеобщую придворную грамматику» и на «Поучение, говоренное в Духов День». В этом первоначальном варианте весь приведенный выше фрагмент кончался так: «И такъ ябедниками заниматься не наше дело, почитая больно об нихъ и говорить» (V, 139). В конце концов, как представляется, императрица, следуя общей аллюзионной парадигме «Былей и небылиц», нанесла два «точечных» полемических удара, желая дать понять и Фонвизину, и Дашковой, что она владеет всей информацией об авторе.

Екатерина знала, что Фонвизин продолжает работать над каким-то сочинением, слухи доносили, что это что-то вроде «Завещания Панина». П. А. Вяземский писал: «Рассказывают, что он (Фонвизин. – В. П.), по заказу графа Панина, написал одно политическое сочинение для прочтения наследнику. Оно дошло до сведения императрицы, которая осталась им недовольною и сказала однажды, шутя в кругу приближенных своих: „худо мне жить приходит: уж и г-н Фонвизин хочет учить меня царствовать!“»[188] Речь шла о статье Фонвизина «Рассуждение о непременных государственных законах» (написана в 1782–1783 годах, в последний год жизни Н. Панина). Сочинение не было закончено, но распространялось в списках; именно оно должно было быть передано Павлу при его вступлении на престол.

Заключая свой разговор о «Вопросах» и его авторе, рассказчик «Былей и небылиц» (то есть сама Екатерина) намекнул своим читателям, как и Шувалову (ИИИ), что более не считает последнего автором «Вопросов». В первый раз ИИИ был явственно отмежеван от загадочного «вопросителя» и даже противопоставлен ему: «NB. Друг мой ИИИ, которой больше плачет, нежели смеется, чрезвычайно грустен; вчера пришел ко мне, говорил с жаром и досадою, спрашивая, для чего вы напечатали вопросы? Видно опасается, чтоб друг мой ААА не поставил оных на его счет. Я старался успокоить его, но в том не преуспел» (V, 71).

Сам тон описания ИИИ сменился с язвительно-холодного на сочувственно-покровительственный: рассказчик «Былей и небылиц» даже «старался успокоить» грустного ИИИ, опасающегося, что «Вопросы» могут «поставить» «на его счет», то есть заподозрить и ложно обвинить царедворца в новой крамоле. Ссориться с влиятельным ААА, то есть с Нарышкиным, Шувалов совсем не хотел.

Однако теперь Екатерина разобралась во всем. Она более не приписывает ИИИ-Шувалову авторство вопросов и сама подсмеивается над такой возможностью. Речь идет о каком-то визите ИИИ и о его «беспокойстве» в связи с подобным подозрением. Вполне возможно, Екатерина намекала на реальный визит и на реальный разговор с Иваном Шуваловым, во время которого и был установлен истинный автор «Вопросов». Старый интриган, всерьез обеспокоенный сложившейся ситуацией, мог прояснить все qui pro quo и сообщить Екатерине об авторстве Фонвизина.

Окончательная точка в истории с анонимным автором «Вопросов» была поставлена в «Завещании», составленном Екатериной, закончившей в конце 1783 года публикацию своих «Былей и небылиц». По точному наблюдению К. В. Пигарева, в 12-м пункте «Завещания» содержалась отсылка к «Недорослю» Фонвизина (1782)[189]. Этот пункт гласил: «Врача, лекаря, аптекаря не употреблять для писания Былей и Небылиц, дабы не получили врачебнаго запаха» (V, 104). Здесь Екатерина целила в один из ключевых эпизодов комедии Фонвизина, в известный диалог Правдина и Стародума в 3-м действии, наполненный острой критикой придворного общества:

Правдин. С вашими правилами людей не отпускать от двора, а ко двору призывать надобно.

Стародум. Призывать? А зачем?

Правдин. За тем, за чем к больным врача призывают.

Стародум. Мой друг! Ошибаешься. Тщетно звать врача к больным неисцельно. Тут врач не пособит, разве сам заразится[190].

В этом диалоге была сформулирована ключевая концепция устройства общества, вырабатываемая Фонвизиным (под влиянием Паниных). Не только критика власти, не призывающей на службу умных, образованных и честных людей, но и утверждение необходимости «экспертного сообщества», направляющего и корректирующего монарха[191]. Не случайно эта сцена «Недоросля» о врачевании больного государства перекликалась c текстом трактата Фонвизина, ходившим в списках под названием «Завещание Панина» («Рассуждение о непременных государственных законах»): «Просвещенный и добродетельный монарх, застав свою империю и свои собственные права в такой несообразности и неустройстве, начинает великое свое служение немедленным ограждением общия безопасности посредством законов непреложных. В сем главном деле не должен он из глаз выпускать двух уважений: первое, что государство его требует немедленного врачевания от всех зол, приключаемых ему злоупотреблением самовластия…»[192]

Императрица, читавшая этот текст Фонвизина и в конечном итоге идентифицировавшая бывшего секретаря Никиты Панина как автора досадивших ей «Вопросов», опять попыталась перевести «врачевательно» – дидактический пафос в русло салонной игры. Заканчивая свои эссе «Были и небылицы» (а вскоре и свое участие в журнале – Екатерина была рассержена на Дашкову, руководившую публикациями Фонвизина), она пишет свое «Завещание» авторам «Собеседника». В этом комическом «Завещании» (название очевидно коррелируется с «Завещанием Панина») Екатерина пытается предложить новый тип литературного дискурса – легкий, игровой, не нагруженный серьезным или скучным, в ее представлении, материалом. Как «завещает» Екатерина, прощаясь со своим полемико-политическим проектом «Были и небылицы», «где инде коснется до нравоучения, тут оныя смешивать наипаче с приятными оборотами, кои бы отвращали скуку» (V, 104). В этом плане тексты Фонвизина оказывались не только содержательно, но и стилистически чужды новым тенденциям власти, ищущей доместикации, интимизации абсолютизма по образцу новых од Державина, представлявших государыню с человеческим лицом. Жесткая критика Фонвизина, как и поддержка его позиции Дашковой, привели к отказу Екатерины от сотрудничества в «Собеседнике» – через несколько месяцев, в 1784 году, журнал прекратил свое существование.

Ответ Екатерины Фонвизину: незаконченный памфлет

Как считают исследователи, в дальнейшем императрица «отвечала» Фонвизину лишь запретом на публикацию его сочинений. Наиболее яркий и известный факт – журнал Фонвизина «Друг честных людей, или Стародум», который был запрещен к изданию в 1788 году. Следовательно, между Екатериной и Фонвизиным так и не произошло реальной дискуссии, поскольку императрица отвечала воображаемому адресату – Ивану Шувалову. Так что же, в этой асимметричной полемической схватке 1783 года Фонвизин так и не был удостоен высочайшего внимания? В бумагах Екатерины, среди черновых набросков, предназначенных для «Собеседника» и относящихся к тому же времени, что и самые последние заметки «Былей и небылиц», имеется незавершенный текст под названием «Ы».

Написанный в ироническом тоне, этот текст представляет собой не что иное, как памфлет на Фонвизина и его последние полемические статьи, переданные Дашковой Екатерине. Этот памфлет, опубликованный А. Н. Пыпиным в качестве черновых автографов к «Былям и небылицам» Екатерины, открывается «Предисловьем», в котором автор обращается к публике: «Господин читатель, случалось ли вам видеть маскарад или игрище, где всякой старается казаться иным, нежели он есть? ‹…› Но как бы то ни было, нам кажется, что Ы имеет некоторые преимущественные свойствы, которые никакому спору не подвержены, как то:…ссоры и споры не открывает, ибо начальной литерою не бывает» (V, 177).

Императрица указывает на имевшее место маскарадное qui pro quo. Видимо, она была убеждена, что Фонвизин с Дашковой сознательно «навели» ее на Шувалова, что это был какой-то продуманный план со стороны Фонвизина – «казаться иным, нежели он есть», воспользоваться маской Шувалова. Указывает она и на настоящее социальное «место» Фонвизина – быть всего лишь Ы, то есть не «начальной» буквой алфавита.

За «Предисловьем» следовало «Введение», также имеющее целью указать Фонвизину-полемисту на его статус – «понеже Ы начальной буквою отроду быть не случилось, того для под тению онаго неприлично оказалось открыть прении безконечныя, писателям тяжкия, читателям скучныя, а слушателям неприятныя» (V, 178). Екатерина пеняет Фонвизину, что он повел себя не по чину, открыв эту полемику и ввязавшись в диалог с самой императрицей, одурачив ее намеками, в которых она «узнала» камергера Шувалова, связанного с ней давней историей их дворцовых противостояний.

Пародируя фонвизинскую «Челобитную российской Минерве от российских писателей», Екатерина далее сочиняет «Челобитную кому надлежит от буквы Ы»: «Бьет челом буква Ы, а о чем ея прошение, о том следуют пункты:

1.

В российской азбуке Ы находится с начала составления оной; в течение того времени сносил Ы терпеливо и в молчании обиды и притеснения других литер, кои пред Ы выпячивались, наипаче же от негласных; гласныя поневоле иногда пускали Ы пред собою; обиды сии непрестанно чинены были.

2.

А как ныне слышно о назначении смысла словам, кои в том нужду имеют, либо не имеют, и как вероятно, что предстоит равный труд поправлять несправедливое распределение литер по словам, то для того Ы дерзает представить,

3.

что от начала языка находясь в вышеписанных утеснениях несносных, что ни единое слово не начинает, а к окончанию правильно и неправильно употребляется часто, опасаясь долее оставаться в молчании и пропустить нынешняго удобнаго случая, является ко времени и кстати, прося нижайше, да благоволят кому надлежит определить со всякой мудростью, благоразумием, кротостью великодушно Ы место начальное в старом или нововымышленном слове, дабы именованный, служа российскому языку верою и правдою безпорочен, мог с честию продолжить оному свои заслуги; либо да благоволят отставить онаго вовсе от службы подобно товарищам его зело и юса, и тогда утешаться останется единственно тем, что здесь служил заглавием» (V, 178–179).

Текст Екатерины не только повторяет композицию пародируемого эссе, но и содержит лексические переклички с «Челобитной» Фонвизина: «обиды и притеснения», «предстоит вам труд поправлять своим просвещением людское невежество»[193] (у Екатерины – «предстоит равный труд поправлять несправедливое распределение литер по словам»). Памфлет императрицы свидетельствует и о внимательном чтении «Всеобщей придворной грамматики» Фонвизина, что служит дополнительным подтверждением датировки этого текста 1783-м, годом издания в «Собеседнике» «Былей и небылиц» (в некоторых новейших изданиях ошибочно указан 1786 или 1788 год)[194].

Именно из этого сочинения Фонвизина Екатерина взяла противопоставление «гласных» и «негласных», саму игру с этими понятиями, отсылающими у Фонвизина к разным типам придворных: Ы, главный герой екатерининского памфлета, терпит обиды «наипаче же от негласных; гласныя поневоле иногда пускали Ы пред собою; обиды сии непрестанно чинены были». В тексте «Всеобщей придворной грамматики» на определениях «гласных» и «безгласных» строились колкие отсылки к влиятельным боярам при дворе Екатерины:

Вопр. Какие люди обыкновенно составляют двор?

Отв. Гласные и безгласные. ‹…›

Вопр. Что разумеешь ты чрез гласных?

Отв. Чрез гласных разумею тех сильных вельмож, кои по большой части самым простым звуком, чрез одно отверзтие рта, производят уже в безгласных то действие, какое им угодно[195].

Императрица воспользовалась аллегорическим языком Фонвизина, но переформатировала его по своим лекалам. В ее интерпретации полемические сочинения бывшего секретаря Никиты Панина, оставшегося без службы по смерти его патрона, имеют целью лишь сыскать «место начальное», как она выразилась в своей «Челобитной». Не случайно, далее ее памфлет содержит «биографию» Ы, а в главе III «О сироте» сохранилась среди множества зачеркнутых вариантов выразительная фраза: «Лишась начальника, осиротев, остался один» (V, 179). Намек на «сиротство» Фонвизина уже не нуждался в дополнительных комментариях. Екатерина по-имперски прочла содержательную часть полемических статей Фонвизина, сведя их к попытке дерзкого автора привлечь ее внимание и получить новое служебное назначение. В этом споре победил любимец Екатерины, балагур, весельчак ААА – Л. А. Нарышкин. Именно в эти же октябрьские дни 1783 года, когда, по всей видимости, Екатерина сочиняла свой последний ответ Фонвизину, при дворе любимый «арлекин» императрицы пародирует речь Дашковой, произнесенную на первом заседании Российской академии. В присутствии Дашковой, как описывал Державин, Нарышкин комически представлял «пухлые» и «высокопарные» выражения княгини[196]. «Врачи», «целители» монархии решительно вытеснялись властью. Эпоха правдиных и стародумов подходила к концу, а вместе с ней сходили с политической арены Панины, Дашкова и Фонвизин.

Глава четвертая

«Свет с Востока»: власть и масонство

Завесу, где сокрыт обман людских умов, Где создан храм ему на мраке звонких слов, Для пользы сограждан безстрашно открываешь, Пред ослеплением свет чистый возжигаешь. Растущий виноград. 1786, февраль. С. 43 Мартышки в воздухе явились… Г. Р. Державин. На Счастие

В середине 1780-х годов просвещенная публика обеих столиц оказалась зрителем нового идеологического и политического проекта, представленного императрицей Екатериной II. С самого начала 1786 года на сценах Эрмитажного театра, Санкт-Петербургского театра, а затем и на московской сцене с большим успехом играются три ее комедии, объединенные откровенным антимасонским содержанием: «Обманщик», «Обольщенный» и «Шаман Сибирский».

Старомодные, по меркам 1780-х годов, комедии, написанные в той же аллюзионно-памфлетной стилистике, что и ранние комедии 1772 года, тем не менее затрагивали важнейшие на тот момент идеологическо-политические задачи, а именно: осмеяние и борьбу с масонством – прежде всего с московскими мартинистами («мартышками», по выражению Екатерины) и их лидером Н. И. Новиковым, пытавшимся в своих благотворительных и издательских начинаниях вытеснить правительство из всех гуманитарных сфер, включая образование и религиозное воспитание.

Важно было и то, что масоны обладали широчайшими заграничными связями, по сути, выводящими их, а заодно и наследника Павла Петровича, вовлеченного в движение, из-под политической юрисдикции русского монаршего правления. Как и в случае с «Антидотом», императрица привлекла в свою антимасонскую коалицию надежных европейских корреспондентов – барона Ф. М. Гримма, а также И. Г. Циммермана. Однако теперь императрица вступила в борьбу с открытым забралом – публика прекрасно понимала, кто является автором комедий. Они были немедленно переведены на французский и немецкий языки, поставлены на немецкой сцене, а сама императрица внимательно следила за отзывами на них в печати.

Это была настоящая политическая битва, начатая Екатериной и ее антимасонскими публикациями, своего рода интеллектуальная «контрабанда» в мире постпросветительской Европы, отошедшей от рационализма и увлеченной «шаманизмом». Борьба императрицы шла под флагом защиты идеалов века Просвещения, разума, знаний от суеверий, мистики и лженауки, то есть под флагом французской «Энциклопедии», на которую она прямо и неоднократно ссылалась как на источник вдохновения для своих комедий. При этом вся Европа рассматривалась в качестве сцены для этих политических спектаклей. И. Г. Циммерман писал Екатерине 15 февраля 1786 года, после получения известия о первых антимасонских комедиях: «Ах, какое красивое зрелище – увидеть мир действительно погруженным в дурачества; увидеть Германию, наполненную принцами, генералами, литераторами, людьми всякого сорта, кои танцуют как безумные под дудку всякого обманщика, который называет себя иллюминатом или магом; видеть, что в нашем веке гуманности, хотя, правда, и не сжигают множество бедных женщин, обвиненных в колдовстве, но в лучших домах Парижа и Берлина охотно приглашают колдунов на обед или ужин. И потом видеть самую великую Государыню вселенной, которая публично смеется над всеми этими безумствами и подает пример парижским дамам, целым легионам писателей, огромной части немецких дворов, стольким принцам и – возможно – нескольким королям, настоящим и будущим. Две русские комедии – „Обманщик“ и „Обманутые“ (sic. – В. П.) составили эпоху в Европе. Теперь уже не полуденные страны просвещают северные – теперь север дает просвещение полуденным краям. Теперь с берегов Невы к нам идет Просвещение. Я прошу, я умоляю, Ваше Императорское Величество перевести эти русские комедии на французский и немецкий. ‹…› Все эти безумства, над которыми Ваше Величество смеется, практикуются в обществах столь многочисленных и устрашающих, что надо иметь твердый ум, чтобы смеяться над ними»[197].

Таким образом, комедийный триптих Екатерины рассматривался во вселенском контексте как борьба с общеевропейским антипросветительским движением, охватившим страны и элиты. Как и в 1772 году, теперь – в середине 1780-х – императрица приступила к антимасонской кампании последовательно и систематично. В зеркале комедии должно было отразиться то представление о масонах, которое Екатерина хотела распространить в обществе, – тот миф, который имел целью дискредитировать это движение, представить масонов смешными и даже преступными шарлатанами, нелепыми в своих претензиях заменить и заместить идеологию патрональной монархии своими организациями, подчиняющимися чужим лидерам и стоящим за ними иностранным дворам.

Екатерина и масоны: когда произошла перемена в политике

Исследователи сходятся во мнении, что первоначально Екатерина толерантно относилась к масонству и лишь в 1780-е годы начала систематическую борьбу с ним. Действительно, в окружении императрицы почти все были масонами, включая ее тогдашнего статс-секретаря и помощника в литературных делах А. В. Храповицкого. Еще в письмах к барону Гримму 1779-го – начала 1780 года императрица с иронией рассказывала, как сама терпеливо изучала масонские учения, как «члены масонского братства» наперебой представляли ей свои «товары», желая «совратить» на свою сторону: «Желая удовлетворить любопытству одного больного, я принялась читать все масонские глупости и нелепости, и так как по этому случаю мне приходилось ежедневно подсмеиваться над многими, то члены масонского братства наперерыв друг перед другом знакомили меня со своим учением, в надежде совратить меня на свою сторону. Все продавцы горчицы приносили мне самую свежую горчицу изо всех стран и изо всех лож…»[198]

Императрица прочитала, как она уверяет, большое количество печатных и рукописных материалов и пришла к убеждению, что франкмасонство «принадлежит к числу величайших уклонений, которым предавался человеческий род»[199]. Как видно из писем к Гримму, в этот период русские масоны пытались вовлечь императрицу в свои сети, заручиться ее поддержкой. В тех же письмах насмешка, ирония должны были свидетельствовать – для европейского адресата – о снисходительно-мягком отношении к масонам.

Однако в реальной политике, обращенной к масонству, уже к концу 1770-х годов происходят серьезные сдвиги. Когда же случилась эта перемена, почему императрица сменила свое безразлично-насмешливое отношение на подозрительно-раздраженное?

Историк масонства М. Н. Лонгинов, опиравшийся во многом еще на свидетельства современников, сообщал: «В 1779 году Шведское масонство возбудило уже некоторые подозрения со стороны правительства, так как намерения Шведского двора сделались довольно сомнительными. Петербургский полицмейстер Петр Васильевич Лопухин по приказанию начальства два раза был в Гагаринских ложах „для узнания и донесения Ея Величеству о переписке их с герцогом Зюдерманландским“»[200].

Эта связь петербургских – «гагаринских» – лож (князь Г. П. Гагарин после поездки в Швецию в 1779 году сделался гроссмейстером Великой национальной ложи России) со шведским масонством была установлена и признана императрицей «непристойной»[201]. Ложа была закрыта в 1779 году, а сам Гагарин вынужден был покинуть Петербург и переехать в Москву. Историк С. В. Ешевский имел в своем распоряжении достаточно письменных свидетельств, чтобы констатировать: «Если есть основание думать, что московские масоны находились издавна в сношениях с германскими ложами и в зависимости от них, то положительно известно, что петербургские стояли в зависимости от Швеции»[202].

Екатерину особенно раздражала связь русских лож с двумя высокородными масонами – шведским королем Густавом III и его братом герцогом Карлом Зюдерманландским. Императрица, несомненно, знала о влиянии шведского двора на наследника Павла Петровича, вокруг которого сосредоточились основные сторонники шведской системы «Строгого наблюдения», все – ближайшие друзья наследника, такие как князь А. Б. Куракин и вышеупомянутый князь Г. П. Гагарин, князь Н. В. Репнин, О. А. Поздеев (прежде служивший под командованием Петра Панина).

За спиной всей этой группы стоял Никита Панин, давний сторонник шведской конституционной монархии (впрочем, в реальности нарушенной в 1772 году Густавом III, осуществившим переход к абсолютной монархии) и так называемой «северной» внешнеполитической доктрины России. Никита Панин, как свидетельствует записка Особой канцелярии министерства, участвовал в ритуале принятия Павлом масонства[203]. По рукам ходили тексты масонских песен, в которых Никита Панин прямо назывался главным советчиком в деле принятия наследником масонства:

О старец, братьям всем почтенный, Коль славно, Панин, ты успел: Своим премудрым ты советом В храм дружбы сердце Царско ввел[204].

Наиболее вероятным следует признать суждение Е. С. Шумигорского о том, что Павел был принят в масоны в конце 1770-х годов, еще в России, до своего заграничного путешествия 1781–1782 годов[205]. Хотя масоны старательно уничтожали все бумаги, связанные с Павлом, сохранилась (и позднее, в 1792 году, сделалась известной Екатерине) переписка масона и сподвижника Новикова профессора Московского университета И. Г. Шварца, немца на русской службе, с герцогом Гессен-Кассельским, где упоминалось, что не Панин, а князь Куракин послужил инструментом для приведения Павла в масонскую ложу[206].

Именно в 1779 году над масонами разразилась первая гроза – и причиной ее стали известия об увлечении Павла Петровича масонством. Секретарь Великой Провинциальной ложи И. В. Бебер в своих записках рассказывал: «Так как масонство привлекало к себе очень многих из самых знатных лиц, то это возбудило в императрице некоторое недоверие, в особенности потому, что князья Куракин и Гагарин были известные любимцы великаго князя Павла Петровича, и она выразила свою щекотливость по этому предмету сначала сатирическими брошюрками, из которых одна называлась „Противо-нелепое общество“»[207].

Императрица, как сообщал Бебер, «щекотливость» «выразила так громко, что тогдашний обер-полицмейстер, бывший членом ордена, посоветовал нам оставить работы и покинуть прекрасно устроенное помещение ложи»[208]. «Гагаринские» ложи в Петербурге были закрыты.

Скорее всего, именно в конце 1779 года – в самом начале 1780-го, параллельно с насмешками над масонами в письмах к Гримму, Екатерина сочиняет свой сатирический памфлет «Тайна противо-нелепого общества (Anti-absurde), открытая не причастным оному»[209]. Текст памфлета вышел в начале 1780-го на французском и немецком (в обоих случаях местом издания был обозначен Кёльн), а спустя некоторое время – на русском. Книга продавалась в книжных лавках в 1780 году, а указанная в тексте памфлета дата «1759» – очередная мистификация императрицы. Памфлет был издан анонимно, но авторство императрицы не вызывает никаких сомнений не только из-за сходства использованных в памфлете выражений с ее позднейшими сочинениями, типа «Были и небылицы» или «Общества незнающих ежедневная записка», которые появятся через несколько лет. Текст был переведен с французского А. В. Храповицким, о чем тот сообщал во время следствия 1793 года. В записках Храповицкого от 7 августа 1793 года есть признание, что он «перевел Société anti-absurde, сочинение Ея Величества»[210].

«Тайна» описывает конкретный ритуал принятия в масоны, вернее – деконструкцию инициации, вывернутой наизнанку. Поскольку общество носит название Anti-absurde, то оно управляется рассудком и избегает «нелепостей», таких как «мушьи ножки, начерченные мелом» (V, 346) – намек на циркуль, масонский атрибут. Принимаемый в ложу входит, «не имея глаз завязанных и во всей одежде», поскольку «не благопристойно в честной беседе быть обнаженным» (V, 346). Среди отвергнутых «противо-нелепым обществом» «скучных» обрядов встречается одно политическое заявление: «наше общество не посылает своих денег к чужестранцам» (V, 347) – это намек на подчиненность (в том числе и финансовую) лож иностранным основателям капитула. Важна и проскочившая в финале сатирическая «кличка» масонства – «обезьянство» (V, 352), впервые, по всей видимости, примененная к масонству в русской печати.

Это первое сочинение императрицы против масонства предназначалось для узкого круга. Масонство представало нелепой, абсурдной игрой, противоположной разумному и пристойному поведению. Ритуал, как казалось Екатерине, не соответствовал нормам светского поведения, тем более нормам поведения наследника. Anti-аbsurde предостерегал, однако, против самостоятельных связей (в том числе и финансовых) масонов с иностранными ложами, и в этом плане он адресовался Павлу, панинскому кругу, ближайшим друзьям-масонам наследника.

Показательна последовавшая вскоре история с европейским турне Павла Петровича и Марии Федоровны 1781–1782 годов, которое сопровождалось скандалами. Екатерина настаивала на «австрийском» направлении маршрута, запрещая наследнику поездку в Берлин. Она боялась установившихся связей Павла Петровича с наследником-масоном прусского двора Фридрихом-Вильгельмом, дядей Марии Федоровны. Панин же убеждал императрицу дать разрешение на визиты Павла в прусские земли. Во время путешествия за каждым шагом Павла и его супруги тщательно следили. По возвращении из путешествия князь Куракин, сопровождавший наследника, был отправлен в свое саратовское имение Надеждино с запретом видеть Павла Петровича чаще одного раза в два года. Его флигель-адъютант П. И. Бибиков, неосторожно раскритиковавший в письме к Куракину правление Екатерины и роль Потемкина, был арестован и после суда отправлен в Астрахань.

Если Куракин был сослан в свое имение, то Никита Панин вскоре «сделался политически зачумленным человеком, к которому подойти было опасно»[211]. Наследник Павел Петрович и Мария Федоровна лишь перед самой смертью Никиты Панина (в 1783 году) получили разрешение посетить умирающего наставника.

Философско-этический раскол: 1780-е годы

Истоки изменения политики в отношении масонства лежали, однако, не только и не столько в масонстве Павла, которого Екатерине удалось изолировать от прямого участия в масонских делах. Идеологические, философско-религиозные и этические разногласия оказали гораздо большее влияние на представление императрицы о масонстве как о серьезной угрозе всей ее политике. Екатерина смогла вполне органично вписаться в семью европейских интеллектуалов в 1760–1770-е годы, покровительствуя Вольтеру и Дидро, переводя их сочинения и финансово поддерживая энциклопедистов. В те годы она чувствовала себя равноправной соучастницей вненационального сообщества лучших умов Европы, своеобразной «республики письмен». Опираясь на поддержку своих европейских корреспондентов, Екатерина даже нашла нужные рычаги – идеологические и финансовые, чтобы контролировать общественное мнение Европы.

Теперь, в начале 1780-х годов, оказалось, что век разума, материализма, развития наук и критического отношения ко всем ритуальным формам церковного обряда, к самой вере – это только видимость, мираж, а внутри рациональной доктрины «века Просвещения» образовались сильнейшие трещины, изломы иррационального. В этом темном хаосе подсознательного, оккультного, даже магического сформировались свои механизмы контроля, воздвиглась своя иерархия власти, сложилось новое наднациональное содружество – масонские братства всех мастей. И в этом новом мире императрица не имела влияния и авторитета и не могла управлять ничем.

Более того, братства с их тайной иерархией, с их новой и непонятной мерой «заслуг», с их собраниями, клубами, философскими обществами, печатными изданиями, школами, благотворительными институтами, – все это составляло некую горизонтальную структуру, складывающиеся элементы гражданского общества, выходящие из-под контроля монархической вертикали власти[212].

Масонство представляло опасность и в силу своей этико-религиозной программы. Братства объявляли повседневной задачей возрождение индивидуального религиозного сознания – это должно было стать «работой» каждого члена ложи. Культивирование спиритуальности, самосовершенствование и самонаблюдение противопоставлялись торжеству материального, карнального и бездуховного начал в обществе, сформированном ненавидимой русскими братьями французской философией. Отвергнув либертинский атеизм и секуляризацию нравов, масоны обратились к розенкрейцеровской традиции, пытаясь вернуть религии утраченный эзотеризм и соединить «тайное знание» с этической парадигмой[213].

Теософия, соединение богословии и философии, подкреплялась широкой общественной деятельностью – изданием журналов, созданием школ, обществ, типографий. Так, Н. И. Новиков с конца 1770-х издает журналы, наполненные не только переводами моралистических текстов, но и полемикой с вольтерьянцами – «Утренний Свет», «Московское ежемесячное издание», «Вечерняя Заря», «Покоящийся трудолюбец». Понятие философии для читателей этих изданий определялось не Вольтером и Дидро, а И. А. Арндтом, Я. Бёме и Л. И. Сен-Мартеном. Последний способствовал наименованию всех московских масонов мартинистами[214], а его сочинение «О заблуждениях и истине» (1775) входило в обязательное чтение всех русских масонов, искавших нового спиритуального опыта и не удовлетворенных традиционным православием. Особенно болезненным для Екатерины было то, что масоны вводили новый моральный код, иные поведенческие образцы[215]. К концу 1770-х годов, окончательно убедившись в невозможности привлечь императрицу на свою сторону, масоны принялись (европейские – открыто, а русские – тайно) обвинять правление Екатерины и саму императрицу в безнравственности. Известно, что сам Сен-Мартен отказался приехать в Россию, пока жива императрица, «известная своею безнравственностью»[216]. Разочаровавшись в Екатерине, масоны сосредоточили все надежды на Павле Петровиче. Происходила своеобразная глорификация Павла как идеального будущего монарха. На фоне «повреждения нравов» двора императрицы добродетельная семейная жизнь Павла со второй супругой Марией Федоровной выглядела идиллией.

Особенно преуспел в своей критике князь М. Щербатов, посвятивший императрице несколько ярких страниц своей книги «О повреждении нравов в России» (написана в конце 1780-х годов). Императрица обвинялась в славолюбии и военных авантюрах, в любострастии и безудержной раздаче денег своим фаворитам, а также в приверженности французским разрушителям религии. Щербатов писал: «Упоенна безрассмысленным чтением новых писателей, закон христианский (хотя довольно набожной быть притворяется) ни за что почитает. ‹…› Многие книги Вольтеровы, разрушающие закон, по ее велению были переведены»[217].

В ноябре 1782 года в Москве, под руководством Новикова и Шварца, торжественно открылось «Дружеское ученое общество»; на самой церемонии открытия присутствовали представители высшей власти, например московский главнокомандующий граф З. Г. Чернышев, приехал и митрополит Платон, вся московская масонская элита. Общество ориентировалось на молодежь, а для нравственного совершенствования и просвещения юных мужей создавались переводческие и учебные группы. Москва из столицы «чумы», невежества и фронды превращалась в столицу масонской пропаганды, также оппозиционно настроенной против двора. Влияние Новикова и его кружков на интеллектуальную молодежь (среди участников «Дружеского ученого общества» были Н. М. Карамзин, М. Н. Муравьев, А. А. Петров) оказалось настолько огромным, что серьезно напугало власть, терявшую старые патрональные механизмы карьерного и материального поощрения.

Екатерина мгновенно отреагировала на московские общества инициацией в Петербурге, под началом графа П. В. Завадовского, Комиссии по созданию народных училищ, а в 1783 году открылось Главное народное училище для подготовки учителей. Власть не желала отдавать масонам первенство в образовании и воспитании. Неслучайно, в «Памятных записках» А. Храповицкого за 1782 год из десяти записей две (все относятся к осени 1782 года) посвящены народным школам. Так, например, 20 октября статс-секретарь приводит точные слова императрицы: «Заведением народных школ разнообразные в России обычаи приведутся в согласие и исправятся нравы»[218]. Исправление нравов должно было идти отнюдь не по указке масонских школ. Педагогическая деятельность к осени 1782 года сделалась ареной соперничества между Петербургом и Москвой, между правительственными планами и начинаниями и масонской – московской – активной работой во главе с Новиковым и Шварцем, сумевшими привлечь и серьезную финансовую поддержку. Весьма симптоматичен был и выход именно осенью 1782 года комедии Фонвизина «Недоросль» на тему воспитания. Императрица считала необходимым дать свой ответ.

Осенью 1783 года на страницах журнала «Собеседник любителей российского слова» появляется памфлет «Общества незнающих ежедневная записка», в весьма искусной форме направленный против масонских учебно-воспитательных организаций, в первую очередь – против «Дружеского ученого общества». Памфлет был написан Екатериной, его стиль, сама сатирическая манера соответствовали другим сочинениям императрицы в том же журнале – ее «Былям и небылицам»[219].

На стене в зале заседания этого общества, как начинает свое описание Екатерина, красовалась надпись «большими словами» – Ignoranti Bambinelli («Невежественные младенцы»), а в правилах приема в общество подчеркивалось, что «меры и весы не употребить» (V, 230). Вместо «ученых» юных питомцев масонских учебных собраний в памфлете фигурируют «невежественные» дети, а само пародийное общество называется «Обществом незнающих».

Издевалась императрица над туманным языком и метафорикой масонских книг – члены двух палат («с чутьем» и «без чутья») обсуждают «лучи мысленного света», «разливающиеся из общего средоточия» (V, 232–233). Здесь, в частности, пародировалась упомянутая книга Луи-Клода де Сен-Мартена «О заблуждениях и истине» (впервые издана в 1775-м и переведена на русский язык И. Лопухиным в 1785 году). Эта книга будет прямо или косвенно высмеиваться во всей антимасонской литературе[220], включая комедии Екатерины, а также вызовет наиболее яростную критику в инициированном императрицей антимасонском журнале «Растущий виноград». Так, например, книга станет объектом пародии в статье С. П. Румянцева «Домовая записка о заразе новомодной ереси и о средствах, исцеляющих от оной»[221]. Русское издание книги Сен-Мартена 1785 года откроет список запрещенных к печатанию и распространению книг, составленный по просьбе императрицы в марте 1786 года.

В центре теории Сен-Мартена находилось разработанное им понятие нравственного «чувства», которым человек должен руководствоваться в познании вселенной. Воссоздание этого чувства, его культивирование были предметом «работ» последователей Сен-Мартена, в том числе и русских мартинистов. Это нравственное «чувство» заменялось в памфлете сниженным словом «чутье». Бессмысленные собрания, описанные в памфлете Екатерины, обсуждают значения разных понятий и слов (это была не слишком остроумная сатира на масонские филологические толкования, в том числе и на учреждение Новиковым и Шварцем «Филологической семинарии»), среди которых центральным и самым долго дискутируемым становится слово «пифик»: «20 число по утру. Упражнялись важным рассуждением о слове Пифик и его истолкованием. Палата с чутьем требовала о сем предложение от палаты без чутья; но вместо того от оной прислано того же числа ввечеру под заглавием:

„Разномыслие“

следующее –

Первое: толкование, аки Пифик принадлежательно до естественной истории и причисляется к некоторому роду обезьян» (V, 213).

«Обезьяны» – слово-жупел, обидная кличка мартинистов, подводило черту под публиковавшейся на страницах «Собеседника» пародией. Именно это слово станет ключевым в антимасонских комедиях Екатерины 1785–1786 годов. Так, первая из комедий – «Обманщик» – открывалась знаменательным диалогом между Марьей, служанкой семейства Самблиных, и Додиным, женихом Софии Самблиной:

Марья. ‹…› Господин мой знается… только весьма потаенно… с какими-то людьми… как бишь… Миф… миш… мид… мыть… мяр… март… марты… чуть не сказала с мартышками. ‹…›

Додин. Ха, ха, ха, что за мартышки? обезьяны переимчивы, оне же кривляки… что за люди… кривляются что ли? (I, 250)

Служанка Прасковья из комедии «Обольщенный» дает согласие выйти замуж за Тефа, слугу Брагина, при одном условии: «Я пойду, буде дашь мне подписку, что не пойдешь в мартышки с печальным видом» (I, 339).

В 1783–1784 годах разгадывать словечко «обезьяны» или другие антимасонские словесные игры предстояло лишь ограниченному кругу даже в среде авторов и читателей журнала «Собеседник». Далеко не все из них догадывались о том, кто является объектом насмешек, а кто – автором этого памфлета. Следующим этапом антимасонской борьбы был выход на публичную – и уже более широкую – сцену театра. Зрители комедий императрицы в 1786 году уже получат полную и недвусмысленную картину созданного ею масонского мифа.

Обманщики и обольщенные выходят на сцену

Первая из пьес этого цикла – «Обманщик» – была написана еще в 1785 году и представлена в первый раз на сцене Эрмитажного театра 4 января 1786 года. После повторного (и успешного) спектакля 8 января комедия была поставлена на московской сцене и шла там чуть ли не каждый день в течение конца января – начала февраля. Едва стал спадать ажиотаж вокруг пьесы, как 2 февраля 1786 года на придворной сцене, а с середины февраля того же года на московской сцене ставится новая комедия Екатерины II – «Обольщенный».

3 апреля 1786 года императрица давала подробный отчет Гримму об успехе своих первых комедий против мартинистов: «Если Вы спросите, зачем я пишу такую пропасть комедий, я буду отвечать подобно г-ну Пэнсе: по трем причинам. Во-первых, потому что это меня забавляет; во-вторых, потому что я желала бы поднять Русский народный театр, который, за неимением новых пьес, находится в несколько заброшенном состоянии, и в-третьих, потому что не лишнее было хлеснуть духовидцев, которые начали задирать нос; теперь, осмеянные, они опять притихли и попрятались в кусты. „Обманщик“ и „Обманутый“ (sic. – В. П.) имели успех чрезвычайный: московская публика, под исход Масляницы, не хотела слышать о других пиесах, и как скоро объявляли какую-нибудь другую, начинала кричать, чтобы давали ту или иную из двух выше названных. Что было особенно забавно, так это то, что на первом представлении стали вызывать автора, который здесь, дома сохранял глубочайшее инкогнито, несмотря на свой огромный успех. Каждая из этих пиес в Москве дала содержателю театра, в три представления, десять тысяч рублей»[222].

Прежде всего, старая игра в «глубочайшее инкогнито», хотя и могла забавлять саму императрицу, уже отнюдь не представляла секрета для публики. 13 января 1786 года А. В. Храповицкий отмечал в своем дневнике: «Говорено о комедии, о Мартинистах и о переводе: я сказывал, почему догадываются, кто Автор, говорил довольно и кажется, что речи мои приняты благосклонно»[223]. В отличие от истории с «Антидотом», автор комедий должен был быть узнан публикой, а его интенции должны были быть поняты. Комедии содержали идеолого-политический «урок» и имели целью «хлеснуть духовидцев» и даже заставить их «притихнуть», как выражалась Екатерина. Очевидно, что третья из перечисленных в письме к Гримму задач являлась главной.

Показательно, что Екатерина немедленно, сразу по получении печатного экземпляра «Обманщика» (11 января 1786 года), распорядилась послать экземпляр комедии в Орел к вице-губернатору З. Я. Карнееву, известному масону. Комедия служила здесь своеобразной «черной меткой», предостережением, отправленным в масонское «гнездо» в Орле, где среди членов местной масонской ложи, основанной И. В. Лопухиным, были чиновники, занимавшие все высшие административные посты.

Само присутствие на спектаклях превращалось в политическую и идеологическую акцию: приглашенные должны были не только демонстрировать лояльность, но и оценивать характер и стилистику имперской насмешки. Так, например, Екатерина пригласила в театр на постановку «Обольщенного» всех членов Синода, о чем она сообщила Гримму 17 февраля 1786 года: «На представлении последней комедии присутствовал Св. Синод, но не в одиночку, а в полном составе; все они очень хохотали и хлопали оглушительно»[224].

В том же письме императрица писала, что работает над комедией «Шаман Сибирский» (поставлена была впервые 24 сентября 1786 года в Эрмитажном театре), и давала прямое указание на источник этой пьесы: «Шаман – теософ, который проделывает все шарлатанства собратий Парацельса. Справьтесь со статьею „Теософ“ в Энциклопедии, и вы узнаете секрет наших комедий, масонства и модных сект»[225].

Речь шла о статье Дени Дидро «Теософы» (sic. – В. П.), в которой анализировалась история некоторых мистических учений, в первую очередь Парацельса, его алхимических занятий и поисков философского камня. Исторический очерк был вставлен Дидро в ироническую рамку: в начале и конце статьи высмеивались современные теософы, «полуобразованные», с ограниченным и непросвещенным умом, «бесчестящие» Священное Писание «глупой ревностью», с которой они настаивают на своем истолковании. Теософы – главные враги философии (под которой понимается философия энциклопедистов), они отвергают все новейшие научные открытия и – самое страшное – погружают «нас» в старое варварство, требуя от правительства поддержать их учение[226]. Именно финал этой статьи пришелся особенно по вкусу Екатерине, обдумывающей свой комедиографический поход против современных «теософов».

Атака на масонов предварялась переводами двух европейских – английского и французского – памфлетов, одновременно опубликованных в Санкт-Петербурге в 1784 году и также явно инспирированных императрицей. Названия памфлетов говорили сами за себя: «Масон без маски, или подлинные таинства масонские, изданные со многими подробностями, точно и беспристрастно» и «Мопс без ошейника и без цепи или свободное и точное откровение таинств общества, именующагося Мопсами». Это были переводы книг Вильсона Томаса и Габриеля-Луи Перо. Первая работа представляла собой более полное и более серьезное описание масонских ритуалов, однако сатирическая струя присутствовала и в этом памфлете: все собрания братств заканчиваются попойками, где члены заряжают «пушки» (стаканы) белым или красным «порохом» – вином. Темы пьянства, обжорства и разврата были особенно подробно развернуты во второй брошюрке, заканчивающейся пародийным «Катехизисом Мопсов», который переиначивал масонские «уставы».

Шутливый стиль этих брошюр указывал, как представляется, на то, что эти тексты написаны до начала 1780-х годов. В этот период претензии к масонам ограничиваются подобными язвительными насмешками. Серьезный сдвиг в отношении к масонским братствам в Европе произошел после консолидации масонских орденов, первых масонских общеевропейских съездов, в частности, знаменитого конвента масонов, состоявшегося в июле – августе 1782 года в Вильгельмсбаде. Европейские власти, напуганные деятельностью масонов и в особенности иллюминатов, ставивших политические задачи, с начала 1780-х годов начинают гонения на ордена, запрещают в 1784 году орден иллюминатов в Баварии[227].

Комедии Екатерины появляются уже на фоне этих изменений, как в Европе, так и в России. Историк А. В. Семека справедливо заключал, что, в отличие от этих шутливых брошюр, комедии Екатерины 1785–1786 годов «представляют собою свод весьма серьезных обвинений, которыя вполне объясняют нам причины ея недовольства русскими братьями и воздвигнутаго на них гонения»[228].

Все три комедии составляли единый цикл, объединенный, прежде всего, сходством структуры. Екатерина начала атаку на масонов сразу по двум фронтам – по «обманщикам» и по их жертвам – «обольщенным». Первые представлялись ею коварными шарлатанами, сознательно вводящими в заблуждение своих жертв ради корыстных целей. Это откровенные авантюристы, с нерусскими корнями, стремящиеся заполучить богатство неразумных русских бар. Кульминацией комедий является обнаружение обмана – похищение денег, векселей, драгоценностей – и последующие разоблачения. В финале приходит сообщение об аресте преступников, мир и спокойствие в семействе восстанавливаются и играющие второстепенную роль герои-любовники счастливо соединяются. Обманутые отцы семейства и их домочадцы раскаиваются в увлечении ложными идеями. Герой-резонер, обращаясь со сцены уже не только к героям, но и к зрителям, объявляет о «непреследовании» обманутых.

Исследователи неоднократно пытались упорядочить идейный смысл всех трех пьес комедийного цикла, найти ключ к идейному замыслу триптиха, выявить более точные объекты критики для каждой части цикла. Манфред Шруба определил антимасонский стержень каждой из трех частей: «Обманщик» фокусируется на лжефилософии и лженауке, «Обольщенный» – на лжеэтике и лженравственности, а «Шаман Сибирский» – на лжемистике и лжерелигии[229]. Как представляется, Екатерина не проводила столь точных разграничений и во многом смешивала все указанные аспекты масонства, да и само масонство имело целью найти синтез между всеми этими аспектами.

Екатерина не скрывала, что прототипом Калифалкжерстона («Обманщик») являлся иллюминат Калиостро. Однако именно эта комедия начинается с насмешек над мартинистами: служанка Марья рассказывает, что в дом к ее барину никто не ходит, так как барин знается только с «мартышками» (I, 250). Третья пьеса «Шаман Сибирский» смешивала масонские «градусы» (Амбан Лай называется шаманом «140-го градуса»), педагогические заведения мартинистов (Амбан-Лаю вменяется в вину открытие «шаманской школы») и опыты вызывания умерших (Шаман нанимает живого мужчину изображать воскресшего мужа одной купеческой жены), а некоторые высказывания Шамана наполнены герметической эзотерикой[230]. Во второй комедии, «Обольщенный», есть и насмешки над масонской инициацией (служанка видит в щелку, как в кабинете барина «играли в жмурки», I, 321), но при этом герои-масоны вспоминают и про алхимические опыты («горшки» с золотом и исцелением для всех), которые не были типичны для русских масонов, но активно практиковались Калиостро (I, 323).

При всем смешении масонской теории и практики во всех трех пьесах антимасонского цикла 1785–1786 годов можно найти специфику каждой из комедий и прояснить таким образом, почему антимасонская парадигма развертывалась в трех вариантах.

Калифалкжерстон-Калиостро: обезвреженный иллюминат

Главный герой первой комедии «Обманщик», Калифалкжерстон, имел реальный прототип – графа Калиостро, знаменитого авантюриста, побывавшего в России в 1779–1780 годах. В письме к Циммерману 10 января 1786 года императрица поясняла смысл своей комедии «Обманщик» и прямо указывала на прообраз своего персонажа: «Но кстати о зрелищах: надобно сказать вам, что здесь появились две русския комедии; одна называется «Обманщик», другая «Обманутые» (sic. – В. П). В одной из них изображен Калиостро (котораго я никогда не видела, точно так же как и его жену, хотя они были здесь) в настоящем его виде, а в другой люди, обманутые им; наша публика восхищается этими двумя пьесами, которыя, действительно, весьма забавны. Я разсказываю вам это для того, чтобы вы знали, как относятся у нас к иллюминатам; говорят, что Германия переполнена ими; мне кажется, это не более как мода, так как французы увлекаются этим вздором»[231].

Прежде всего, письмо свидетельствовало об осведомленности императрицы в делах, связанных с иллюминатами. Ее комедии, в особенности первая, «Обманщик», должны были показать, «как относятся у нас к иллюминатам», по словам самой Екатерины. Помимо этой «внешней» цели, ориентированной на Европу, были и внутренние задачи – дискредитация русских последователей масонства вообще (и того небольшого круга, увлекшегося Калиостро, в частности). Императрице надо было продемонстрировать, что само масонство – не только «мода», но и шарлатанство, переходящее в криминал. Не случайно все три комедии заканчивались вмешательством полиции, арестовывающей героя-шарлатана и его сообщников.

Само имя главного персонажа «Обманщика» являло собой анаграмматическую игру с именем графа Калиостро. Вполне вероятно, что вторая часть имени Калифалкжерстон предполагала одновременно и игру с именем знаменитого врача Екатерины II – шотландца Джона Роджерсона. Ходили слухи о его интересе к медицинским опытам Калиостро, а также легенда о том, что лейб-медик вызвал «графа» на дуэль, но тот предложил сразиться на экзотический лад – на дуэли ядов. Императрице пришлось даже прокомментировать слухи в письме к Гримму 9 июля 1781 года: «Уверяю вас, что Роджерсон думал о Калиостро столько же если не менее, как о Ноевом ковчеге»[232].