Помоги проекту - поделись книгой:
На приобретение, правильную организацию, функционирование и сбережение агентуры были направлены силы чиновников и офицеров розыска. Для решения этого вопроса необходимо было тщательно подобрать и подготовить руководителей розыска. Подбор кадров был важным принципом в работе полиции, и по мере развития революционного движения ДП этому вопросу уделял все больше внимания. Помимо повышенных требований к личности чиновников и офицеров, занимающихся розыском, от них требовалось знание истории революционного движения, программ политических партий, изучение нелегальной печати и «техники розыска».
Важным принципом в работе с секретной агентурой было то, что заведующие агентурой должны были руководить ею, а не следовать ее указаниям. Ввиду того, что интеллигентный и занимающий видное положение в партии секретный сотрудник нередко пытался оказать давление на систему розыска, считалось нежелательным, чтобы агент обладал более сильным характером и интеллектом. Но если это случалось, то заведующему розыском предписывалось для сохранения отношений с сотрудником оставить его в убеждении в своей значимости. Но всякое увлечение сотрудниками вело к отрицательным результатам, и нужно было, не ущемляя самолюбия агента, требовать от него точного выполнения задания. Малейшая резкость, неосторожность, поспешность или неосмотрительность со стороны руководителя агентурой вызывали «решительный отпор» во время вербовки или отказ от сотрудничества завербованного агента.
В работе с сотрудниками рекомендовалось сохранять определенную дистанцию, не раскрывать плана и хода розысков и не давать излишней информации. Исходя из общего плана расследований, рекомендовалось давать конкретные задания сотруднику, но таким образом, чтобы они не повторялись для «перекрестной» агентуры. Этим агент предохранялся от провала.
Начальным этапом в организации секретной агентуры была ее вербовка — «заагентурение», как говорили охранники. Жандармы отмечали, что это задача довольно трудная и требующая значительного промежутка времени для положительного решения. Считалось, что из среды революционеров трудно завербовать секретного сотрудника, на которого можно было вполне положиться. Поэтому к предложениям о сотрудничестве инструкция рекомендовала относиться весьма осторожно[130].
Наиболее надежным считалось заагентурение лиц по патриотическим мотивам. Как правило, эти лица были преданы самодержавию, у них не появлялись сомнения в своей деятельности, и именно из этой категории выходили наиболее ценные агенты. Этот «патриотизм» регулярно поддерживался охранкой денежными вознаграждениями. Меньщиков отмечал, что агентов, которые отказывались от вознаграждения и работали только по идейным соображениям, он не знал[131].
Начальник Киевского охранного отделения ротмистр Астафьев считал, что доброкачественные агентурные сведения можно было получить от лиц, близко не соприкасавшихся с революционной деятельностью, но частично о ней знающих. Такие сотрудники при надлежащем руководстве могли быстро оказаться в центре революционного движения и стать очень полезными охране своими сведениями[132].
Преданность охранке продемонстрировала секретная сотрудница З. Ф. Гернгросс-Жученко. При встрече с «добровольным шефом революционной контрразведки» В. Л. Бурцевым она сказала: «я не открою вам ничего, что повредило бы нам, служащим в Департаменте полиции… Я служила идее…» И фанатик-революционер Бурцев ответил: «как человеку честному, жму вашу руку»[133].
Мужественно держалась на суде «Мамочка» московской охранки — А. Е. Серебрякова. Скрыв прошлое, она открылась перед судом только в той его части и в том направлении, которые были нужны ей для изложения своей собственной версии о ее связи с Бердяевым и Зубатовым, — писал следователь И. В. Алексеев[134]. А Зубатов считал, что Серебрякова «была вполне сознательной и убежденной защитницей отстаиваемых ею национально-государственных начал».
Второй причиной, побуждавшей к сотрудничеству с полицией, было корыстолюбие. Нужда, легкость наживы, желание «пожить всласть» толкала некоторых беспринципных и безразличных к судьбам окружающих людей на сотрудничество. Получать несколько десятков рублей в месяц за сообщение два раза в неделю каких-либо сведений о своей организации — дело не трудное, — отмечал Спиридович[135].
Так, в 1893 г. студент политехнического института в Карлсруэ Е. Ф. Азеф предложил свои услуги по агентуре. Он был принят на службу секретным сотрудником с окладом 50 руб. в месяц. К моменту своего разоблачения Азеф получал больше, чем директор ДП.
Но большинство секретной агентуры вербовалась после ареста. Трусость, малодушие, страх ответственности или бесславной гибели, дача откровенных показаний и боязнь расплаты толкали людей в сети охранки.
Весной 1879 г. за связь со Стешевским, подозревавшимся в укрывательстве террориста Л. Ф. Мирского, после его покушения на шефа жандармов А. Р. Дрентельна, П. И. Рачковский был арестован. Находясь под следствием, Рачковский согласился оказать полиции агентурные услуги.
Знакомство его с князем Черкасским, секретным сотрудником полиции, давало возможность охранке контролировать действия вновь завербованного сотрудника. Впоследствии Рачковский сделал блестящую карьеру: он возглавил заграничную агентуру, а затем политический отдел ДП.
П. И. Рачковский
Зубатов дал согласие сотрудничать после вызова в Московское охранное отделение. Во время встречи начальник охранки Н. С. Бердяев рассказал ему о роли библиотеки Михиных для осуществления революционных связей. Библиотека находилась в ведении тестя Зубатова. Сюда приходила масса молодежи, среди которой были народовольцы, в том числе и нелегальные. Бердяев обвинил Зубатова в участии в революционном движении. Зубатов стал доказывать, что революционным целям он не сочувствовал и не знал, что библиотека использовалась для конспиративных встреч. Он был «глубоко возмущен тем пятном, которое, помимо его желания, налагала на него партия», а «потому был рад случаю снять раз и навсегда сомнение в своей политической неблагонадежности»[136].
Под псевдонимами «Сергеев» и «Лебедев» Зубатов начал работу среди московских народовольцев.
Во время дознания по делу киевских социал-демократов в сети ГЖУ попал П. Руденко. Ротмистр Ерундаков, проводивший дознание, выяснил, что юноша влюблен. Он достал фотографию девушки, путем шантажа добыл показания и склонил Руденко к сотрудничеству. Впоследствии за свое падение Руденко отомстил начальнику киевской охранки А. И. Спиридовичу, тяжело ранив его.
«Смертник» С. Ушерович вспоминал, что, для того чтобы сломить дух арестованных, их нередко помещали в смежные камеры с ожидающими казни[137]. Это был явный прием психологической обработки, которая все чаще стала применяться полицией.
Не все приговоренные к смерти могли выдержать и владеть собой в мучительном ожидании смерти. Более стойкие смертники — политические — поддерживали и утешали смертников из уголовных или более слабых из политических. Отчаянные мольбы и слезы простодушных крестьян-аграрников и бьющиеся в истерике уголовные так влияли на окружающих заключенных, что многие не только лишались сна, но теряли рассудок, сходили с ума[138].
Так, не выдержав условий заключения, свои услуги полиции предложил один из убийц Судейкина Стародворский, но его предложение было отклонено.
Для «обработки» политических заключенных через тюремную агентуру — «лягавых» — в камере создавался определенный «микроклимат». После такой обработки в камеру приходил жандарм и обещал «покровительство» в обмен на предательство или сотрудничество.
Желаемой категорией для вербовки были «откровенники». Опасаясь разоблачения своего предательства, они всеми силами стремились заслужить доверие и предавали своих товарищей. Однако откровенные показания и оговоры Рысакова своих товарищей, предложение сотрудничать не спасли его от эшафота[139].
Среди малосознательных рабочих имела место месть. Спиридович вспоминал: «повздорит с товарищем в кружке, обидится на что-либо и идет к жандармскому офицеру. Один такой сознательный бундовец раз явился ко мне, притащил кипу прокламаций и рассказал, в конце концов, что не более двух месяцев разносит по району литературу, что ему обещали купить калоши, но не купили. Пусть же знают теперь! Озлобленность его на обман с калошами была так велика, что я, прежде всего, подарил ему именно резиновые калоши. И проваливал же он потом своих товарищей, проваливал с каким-то остервенением. Вот что наделали калоши!»[140]
Подходящей категорией для вербовки считались бежавшие из мест высылки и направляемые в ссылку.
А. И. Спиридович
Установив мотивы, побуждавшие к сотрудничеству, охранники определяли приемы вербовки. Это могли быть обещания помощи, свободы, покровительства, материальная поддержка, награды или шантаж, запугивание и угрозы. Начальники московской охранки Бердяев, а затем Зубатов прибегали к «душеспасительным» беседам за стаканом чая. Н. Э. Бауман рассказывал, что Зубатов говорил арестованным, что он «сам социал-демократ, только не разделяющий революционных методов борьбы. На прощание он просил выпущенных заходить к нему попросту, чайку попить, о теории поговорить, и некоторые действительно ходили к нему»[141].
Из этой среды выходили не только агенты, но и доверенные лица, поддерживающие охранку. Опора на массы являлась одним из главных принципов агентурной работы и успеха розыска в целом, средством обеспечения осведомленности полиции.
Приемы вербовки также являлись составной частью разработки революционера, направленной на то, чтобы добыть у него нужные сведения, а затем по возможности использовать его в качестве секретного сотрудника. Кандидата в агенты проверяли через «перекрестную» агентуру и филерские «проследки», а через полицию делались необходимые «установки». Агент давал подписку о желании сотрудничать и получал один или несколько псевдонимов или номер, под которыми он фигурировал в документах охранки. На Совещании 1902 г. было предложено, чтобы кличка агента начиналась с его инициалов и сам начальник отделения подписывался псевдонимом, но это предложение не нашло применения на практике.
Во «Временном положении об охранных отделениях» 1904 г. рекомендовалось о более важных секретных агентах сообщать директору ДП частными письмами, без черновиков и занесения в журнал отделения, сообщая при этом имена, отчества и фамилии агентов, а также сведения об их звании и общественном положении, псевдониме[142]. Это вело к полной или частичной расшифровке агента, что могло иметь далеко идущие последствия.
Агентов разоблачали на страницах печати, причиняли травмы, обливали серной кислотой или убивали. Раскрытие агента отрицательно сказывалось на моральном состоянии секретных сотрудников, вызывало недоверие к руководителям розыска.
Поэтому в Инструкции 1907 г. и последующих материалах говорилось о том, чтобы секретного сотрудника никто, кроме непосредственно с ним работающих охранников, в лицо не знал. Типы учреждения, имевшие дело с агентурными сведениями, должны были знать агентов по псевдонимам или номерам. Их сведения хранились с особой осторожностью и в строжайшей тайне.
Сведения, получаемые от секретного сотрудника, оформлялись в агентурную записку, которая первоначально представляла собой сводку информации от сотрудников, работающих по одному объекту. Но раскрытие агентуры Меньщиковым, Бакаем и др. привело к созданию в 1910 г. в составе Особого отдела «сверхсекретного» агентурного отдела. Это повысило засекречивание агентуры и изменило порядок ее отчетности. Агент писал свое донесение от третьего лица, с указанием на самого себя как на участника революционных событий, и подписывал его псевдонимом. Для обезличивания агентурной записки, она перепечатывалась на машинке, и в таком виде с ней знакомились другие должностные лица.
ДП уделял большое внимание конспирации, но не у всех охранников были одинаковые взгляды на конспирацию агентуры. Зубатов, поучая своих коллег, говорил: «Вы, господа, должны смотреть на сотрудника, как на любимую женщину, с которой вы находитесь в нелегальной связи. Берегите ее, как зеницу ока. Один неосторожный шаг, и вы ее опозорите. Помните это, относитесь к этим людям так, как я вам советую, и они поймут вас, доверятся вам и будут работать с вами честно и самоотверженно». Но в вопросах конспирации Зубатов зашел так далеко, что Ратаев сделал ему внушение. В одном из писем к Зубатову он писал: «конспирация вещь прекрасная и необходимая, но ведь и самыми хорошими вещами злоупотреблять не следует. Есть пределы, за которыми конспирация становится несерьезна, а просто комична»[143].
Развивая свою мысль, Ратаев определил место агентуры в системе розыска, указывая, что агентура «не цель, а средство». В противном случае это спорт и притом дорогостоящий[144].
На каждого сотрудника заводилась особая тетрадь — личное дело агента, куда заносились все поступающие от него сведения. В конце тетради находился алфавитный указатель лиц, проходящих по донесениям агента, и по этим лицам делались установки.
С. В. Зубатов
Все сведения о лице, заинтересовавшем охранку, сосредотачивались в одном месте, а сведения о членах одной организации нанизывались на отдельный регистр, на котором давались все поисковые данные. Так формировался банк данных.
Задачей заведующего агентурой была постоянная забота о личности агента. Заведующие агентурой должны были исключить формальное отношение с сотрудником, учитывать, что роль сотрудника была обыкновенно очень тяжела, что «свидания» часто были в жизни сотрудника единственными моментами, когда он мог отвести душу и не чувствовать угрызения совести за свое предательство, и что только при соблюдении этого условия можно было рассчитывать на приобретение преданных людей.
Наставляя своих подчиненных, Зубатов говорил, что «в работе сотрудника, как бы он ни был вам предан и как бы он честно ни работал, всегда рано или поздно наступит момент психологического перелома. Не прозевайте этого момента. Это момент, когда вы должны расстаться с вашим сотрудником. Он больше не может работать. Ему тяжело. Отпустите его. Расставайтесь с ним.
Выведите его осторожно из революционного круга, устройте его на легальное место, исхлопочите ему пенсию, сделайте все, что в силах человеческих, чтобы отблагодарить его и распрощаться с ним по-хорошему.
Помните, что, перестав работать в революционной среде, сделавшись мирным членом общества, он будет полезен и дальше для государства, хотя и не сотрудником; будет полезен уже в новом положении. Вы лишаетесь сотрудника, но вы приобретаете в обществе друга для правительства, полезного человека для государства»[145].
Зубатов хорошо понимал, что невнимание к агенту может привести его к предательству, двурушничеству или террору против своего «хозяина». Так, попавшись на шантаже, П. Руденко решил отомстить начальнику Киевского охранного отделения А. И. Спиридовичу. Первая попытка не вызвала у Спиридовича достаточного внимания, и он отпустил Руденко. Во второй раз агент встретил начальника охранки на Бульварно-Кудринской, почти рядом с отделением, и на глазах жены Спиридовича разрядил в него свой пистолет.
Подобные случаи были отнюдь не исключением, что хорошо помнил Зубатов и стремился всячески поддержать своих агентов.
Находясь в отставке, Зубатов в 1907 г. ходатайствовал перед ДП о предоставлении Серебряковой единовременного пособия в 10 тыс. руб. В представлении на Серебрякову Зубатов писал, что она «являлась не только глубоко преданным агентурным источником, но и компетентным советчиком, а иногда и опытным учителем в охранном деле».
Следует отметить, что в агентурной работе Зубатов усматривал государственную службу. В этом отношении показательно его ходатайство перед ДП о поощрении агента М. Гуровича («Приятель»). Зубатов писал: «Он (Гурович) идейный, а не наемный охранник. Отдавая всю душу, он вправе ожидать, что и к нему отнесутся от души и чистого сердца. Похлопочите об этом, облагородьте агентурный принцип и пусть всякий работающий на правительство сотрудник чувствует, что он честный и высоко полезный труженик, а не рвач и прощелыга. Это дело, помимо пользы „Приятелю“, имеет громадное принципиальное значение для агентурного дела вообще»[146].
Агенты никогда не появлялись в здании розыскных органов. Встречи с розыскными офицерами или чиновниками особых поручений происходили на конспиративных квартирах, в меблированных комнатах, отдельных кабинетах ресторанов. Места встречи подбирались таким образом, чтобы в случае необходимости можно было уйти незамеченными или прийти на встречу, не вызвав подозрений. Хозяин квартиры подбирался из проверенных лиц. В большинстве это были отставшие полицейские. Хозяин квартиры осуществлял проверку подходов, чем обеспечивалась безопасность встречи. Чиновник, как правило, поджидал сотрудника. Не рекомендовалось сидеть сотруднику у окна или зеркала, чтобы, в случае наблюдения за квартирой, не обнаружить себя.
Количество конспиративных квартир зависело от количества населения в городе и развития революционного движения.
Например, петербургское, московское и варшавское охранные отделения имели по четыре конспиративных квартиры. И Киеве их было три.
Главная квартира в Москве числилась за Зубатовым. Здесь он встречался с наиболее важными сотрудниками. Этой квартирой заведовала П. И. Иванова.
Еще слушательницей женских курсов она была завербована А. С. Скондраковым, а затем перешла к его преемнику Н. С. Бердяеву. Зубатов поручил ей заведовать конспиративной квартирой. Оценивая ее деятельность, Зубатов писал, что Иванова превратилась не только в «чудесную квартирную конспиративную хозяйку, но и прекрасную воспитательницу молодых агентурных сил»[147].
Конспиративные квартиры периодически менялись, чем обеспечивалась секретность отношений между охранниками и агентами. Было замечено, что систематические отношения обращают на себя внимание. Потому встречи происходили чаще в гостиницах, меблированных комнатах, отдельных кабинетах ресторанов. Следует отметить, что конспиративные квартиры содержались агентами и в качестве квартир-ловушек. Сюда приходили нелегальные, а затем в сопровождении филеров раскрывали революционные явки. Такой квартирой-ловушкой была квартира А. Е. Серебряковой, где останавливались революционеры.
Отправляясь на встречу, жандармы и чиновники переодевались в гражданскую одежду. Вопрос о переодевании в свое время был поднят еще в 1880-е гг. Скондраковым, который ходатайствовал перед руководством о разрешении ему вместо жандармского мундира одевать форму кавалериста.
Инициатива встреч исходила от охранника или агента. Встречи происходили по мере накопления материала или важности объекта разработки.
Передача сведений носила характер беседы, вопросов-ответов или монолога со стороны агента, изредка прерываемого вопросами охранника. Иногда вопросы носили характер целого повествования, которое агенту оставалось подтвердить[148].
До 1910 г. индивидуальных записок агентов не велось. Составлялась агентурная записка по данным нескольких агентов, что усложняло проверку данных и учет личного вклада агента в проведение разработки. Особенностью агентурной работы было то, что агенты в корыстных или карьерных целях могли сообщать «полуправду», т. н. такие сведении, которые нельзя было проверить. Зная об этом, охранники стремились обзаводиться надежной агентурой.
Данные, поступающие от агентов, проверились через «перекрестную» агентуру и наружное наблюдение.
Считалось, что самое прочное, хотя и не всегда продуктивное положение сотрудника есть то, когда он находится в организации в роли пособника и посредника в конспиративных делах, т. е. когда его деятельность ограничивается сферой участия в замыслах или приготовлениях к преступлению, что фактически неуловимо формальным дознанием и следствием и даст возможность оставлять на свободе сотрудника и близких к нему лиц.
Не рекомендовалось, чтобы секретные сотрудники знали друг друга или догадывались об агентурной работе товарища по партии. Это могло иметь тяжелые последствия.
Так Азеф, узнав о том, что Н. Ю. Татаров — секретный сотрудник, который мог составить ему конкуренцию в агентурной работе, санкционировал его убийство, чем повысил свой авторитет в партии и доверие ДП, как единственный источник информации. Но были случаи, когда на службу друг друга привлекали родственники. Так, в киевском охранном отделении работал секретный сотрудник «Пятаков» — Василенко И. Д. Он втянул в работу своего дядю — Мусиенко И. Д., который с 1903 г. освещал рабочее движение на Южно-Русском заводе и заводе Грегтера[149].
Спиридович отмечал, что в конце XIX в. в борьбе с революционным движением на местах практиковались два метода. Один из них состоял в том, что организации давали сплотиться и затем ликвидировали ее, чтобы дать прокуратуре сообщество с большими, по возможности, доказательствами виновности. В то время, когда П. И. Рачковский заведовал политической частью ДП, сложился порядок, что в делах, освещаемых секретными сотрудниками, к арестам приступали только в последнюю минуту, накануне или в самый день покушения, чтобы дать участникам как можно больше себя скомпрометировать и позволить полиции собрать о них как можно больше сведений. Таким образом, первоисточник этих сведений мог быть скрыт, и от сотрудника отметались возможные подозрения.
Второй метод заключался в систематических ударах по революционным деятелям, с целью мешать их работе, не позволять сорганизоваться, проваливать их в глазах их же товарищей как деятелей не конспиративных, что влекло удаление от работы, и т. д., иными словами, действовать путем предупреждения преступлений. Если сравнить названные методы, то можно заключить, что первый был более эффективен по результатам, второй более правильный по существу[150].
Обычно метод и оперативно-тактические приемы по его обеспечению вырабатывались в зависимости от розыскных задач. На практике арсенал оперативно-тактических приемов был более широк, чем предлагался инструкцией.
Понятно было, что агент, находившийся в центре организации, мог принести пользы больше, чем десятки агентов, находящихся в низовых звеньях.
Поэтому инструкция рекомендовала продвигать агента в верхи организации, для чего следовало арестовывать более сильных работников, окружавших агента. Для выявления всех членов организации и сочувствующих применялся прием «на разводку». Суть его заключалась в том, что при ликвидации организации следовало возле сотрудника оставлять несколько «более близких и менее вредных» лиц или дать возможность секретному сотруднику заранее уехать по делам партии. В крайнем случае разрешалось арестовать агента, освободив впоследствии с близкими к нему наименее вредными лицами по недостатку улик. О предстоящем аресте сотрудника необходимо было согласовать действия с ним самим[151].
Зубатов использовал «ловлю на живца», когда в рабочую среду внедрялся агент. Он обращал на себя внимание агитатора, задавая ему вопросы, или высказывал отношение к конкретным событиям. На «сознательного» рабочего обращал внимание революционер и начинал с ним «работать». Этим он раскрывал себя.
Широко применялась камерная разработка. В камеру к арестованному делалась «подсадка», через которую полиция получала сведения об организации и ее членах, формировала определенный микроклимат, оказывала давление на мировоззрение арестованного.
Для успешного внедрения в организацию, партию или просто для установления контакта отрабатывалась линия поведения, составной частью которой было «легендирование». Оно заключалось в том, что агенту придумывалась «революционная биография», к которой прилагались подтверждающие документы: виды на жительство, паспорта и т. п. Например, при вхождении в революционную среду Зубатов представлялся «сочувствующим» народовольцам.
В 1901 г. по России прокатилась волна арестов социалдемокра-тических организаций. В руки полиции попали документы о том, что к «Американцам» — Северному комитету РСДРП — должен приехать представитель заграничного центра с инспекторской проверкой. Получив этот документ, ДП предложил внедрить в Ярославский комитет охранника. Выбор пал на чиновника особых поручений московской охранки Л. П. Меньщикова.
В свое время Меньщиков входил в один из революционных кружков Москвы, но был выдан Зубатовым, а затем и завербован в охранку. «Сумрачный в очках блондин», он хорошо подходил на роль представителя «партийной элиты», и как «революционный Хлестаков» он объехал революционные организации Севера, чем нанес тяжелый удар по революционным организациям[152].
Завершающим моментом в работе секретной агентуры было ее «прикрытие». Оно заключалось в выводе агента из организации и конспирации его перед официальными органами и революционерами.
При проведении «ликвидации» охранка оставляла «на разводку» несколько менее опасных революционеров, среди которых находился и секретный сотрудник. Если это сделать было нельзя, то агента арестовывали, привлекали к дознанию и высылали. Так, будучи секретным сотрудником московской охранки, Зубатов был привлечен по делу Терешковича к дознанию. Из-за отсутствия возможности скрыть его связи с охранкой, он был легализован и продолжил службу в качестве заведующего агентурой.
Его агент З. Ф. Генгрос, работавшая по «Русско-кавказскому» кружку, была арестована и выслана на Кавказ. Прикрывая даму «Туз» — А. Е. Серебрякову — Зубатов стремился скомпрометировать ее подругу М. Н. Корнатовскую. Она отвела подозрения от Серебряковой, посеяла подозрительность среди революционеров и была сама скомпрометирована[153].
Но конспирировать агентуру приходилось не только от революционеров. Даже жандармы из ГЖУ не должны были знать истинную роль агента в организации. Поэтому, прежде чем передать материалы в ГЖУ для возбуждения дознания, охранка тщательно просеивала материалы. Дневники наружного наблюдения переписывались, и из них выбрасывались материалы, компрометирующие агента.
Разоблаченных агентов охранка старалась поддержать. Многие из провалившихся агентов становились филерами и уже в таком качестве продолжали свою службу.
В местностях, где жандармские и охранные структуры отсутствовали, задачи обеспечения безопасности возлагались на губернские власти, в частности, на общую полицию.
В связи с созданием в 1901 г. сыскного отряда в канцелярии псковского губернатора была разработана «Инструкция о действиях отряда по сыскной части в Псковской губернии». На отряд возлагались задачи осуществления уголовного и политического розыска. В 1908 г. был принят Закон «Об учреждении сыскной части в Российской империи», a в 1910 г. — «Инструкция чинам сыскных отделений», которые расширяли компетенцию общей полиции. Так, начальник псковского сыскного отделения И. Р. Янчевский, опираясь на агентуру, которая совершенно отсутствовала в уездах у жандармерии, сумел раскрыть эсеровское подполье в Порохове и Великих Луках. Он получил «доверительные сведения» о готовящихся терактах и «эксах» и принял необходимые меры.
Таким образом, формировался принцип взаимодействия, координации и объединения усилий в борьбе с антигосударственной деятельностью. Однако деятельность секретной агентуры не давала полной информации. Агентура была ограничена тем местом, где она находилась.
Революционеры создавали систему конспирации, значительно усложнившую работу агентов. Разрабатывая социал-демократов, Зубатову удалось арестовать одного из организаторов первого съезда РСДРП в Минске Б. Эйдельмана. У него была изъята инструкция по ведению конспирации. По этому поводу Зубатов доносил в ДП: «Вы читали, вероятно, катехизис по конспирации, отобранный у Эйдельмана. По-моему, это такая вещь, которую не грех переиздать и разослать провинциальным жандармам, да и для начинающих жандармов вещь эта далеко не будет бесполезной»[154].
На II съезде РСДРП были разработаны правила поведения на следствии. В них говорилось, что всякие показания, даваемые революционерами на жандармском следствии, независимо от воли революционеров, служат в руках следователей главным материалом для обвинения и привлечению к следствию новых лиц и что отказ от показаний, если он широко применяется, будет содействовать в сильной степени воспитанию пролетариата. Поэтому РСДРП рекомендовал всем членам партии отказываться от каких бы то ни было показаний на жандармском следствии.
Но любопытно отметить, что на съезде присутствовал секретный сотрудник, который изложил полиции содержание съезда. К тому же жандармам легко было распознать профессионального революционера, и поэтому революционеры, не следуя строго инструкции, давали показания о тех деяниях, очевидность которых было бессмысленно отвергать.
В процессе революционной борьбы у революционеров выработались свои принципы конспирации. Считалось, что без необходимости не следовало рассказывать о своей деятельности или о деятельности товарищей посторонним и товарищам по партии. Следовало постоянно проверять партийный состав, учитывая систему провокаторства. Это привело к созданию у эсеров и социал-демократов своей службы «контрразведки».
У эсеров «добровольным шефом революционной контрразведки» был редактор журнала «Былое» В. Л. Бурцев. У большевиков «контрразведкой» занимался Ф. Э. Дзержинский. В борьбе с агентурой полиции эсеры и большевики обменивались информацией.
В августе 1911 г. Ф. Э. Дзержинский собирал сведении о Рынкевиче — секретном сотруднике Варшавского охранного отделения, работавшем по социал-демократам под псевдонимом «Сергеев». Он стремился выяснить внешний вид, возраст, место службы, семейное и имущественное положение, адрес, а также вступление на службу в охранку агента. Дзержинский стремится установить личные контакты с Л. П. Меньщиковым для дальнейшей разоблачительной работы[155].
В качестве конспирации рекомендовалось свести до минимума записи и делать их шифром, ключ которого следовало держать в памяти. Рекомендовалось, по возможности, чаще менять паспорта и с особой осторожностью относиться к освобожденным, так как освобождение могло быть произведено полицией для дальнейшего наблюдения за связями революционеров. Революционеры должны были знать, что за квартирами может вестись наблюдение с противоположной стороны улицы, а встречные прохожие могут быть филерами. Важным моментом революционной конспирации была психологическая подготовленность к обыску и аресту.
Ф. Э. Дзержинский
Знание конспиративных приемов позволяло охранке реализовывать такой важный принцип работы секретной агентуры как ее правильная расстановка. Это означало сочетание осведомления с агентурной разработкой. Именно этот прием позволил Зубатову, используя осведомительную сеть, определить Москву как связующее звено с периферией и поставить в центр этих связей секретных сотрудников.
Таким образом, секретная агентура была важным, но не всемогущим и единственным средством агентурной разработки. «Техника розыска», приемы агентурной разработки зависели в немалой степени от массовости, организованности, теоретической подготовленности, нравственных качеств революционеров.
Поделиться книгой: