Великий князь Цусимский

– Вы, Михаил Васильевич, так упорно продвигаете мою дочь, что можно подумать, будто в этом деле у вас есть какой-то собственный интерес.

– Никаких собственных интересов у меня быть никак не может, – ответил я, – мой интерес только в том, чтобы в России правил сильный, умный, волевой и патриотично настроенный человек. Что же касается личных предпочтений, то я уже говорил, что предпочел бы видеть на троне вас, потому что вдобавок ко всем положительным качествам, которые есть у вашей дочери, вы еще обладаете отсутствующим у нее жизненным опытом. Но, к сожалению, этот фарш уже невозможно провернуть назад, а посему мы будем делать из Ольги вашу улучшенную и дополненную копию. Что же касается достойного места для вашего старшего сына, то пусть он свободно и без всякого принуждения с чьей-нибудь стороны выберет его для себя сам. Вот тогда и поговорим. И, вообще, возможность уставшему от абсолютной власти императору уйти в частную жизнь стоит, как мне кажется, очень дорогого. Главное, чтобы этой возможностью не пользовались любители дворцовых переворотов, желающие и власть поменять, и руки не испачкать.

– Ладно, – снова вздохнула вдовствующая императрица, – пусть все идет так, как вы задумали с господином Одинцовым. Ольга написала мне, что видела некий вещий сон, который предрекает ей власть над Россией, а Михаил пообещал, что во всем и везде будет ее поддерживать. Наверное, так оно и будет, и я напрасно сопротивляюсь очевидному.

Еще немного подумав, Мария Федоровна добавила:

– Ладно, так тому и быть! Я тоже поддержу кандидатуру Ольги на престол и постараюсь сделать так, чтобы противников этого решения было как можно меньше. На этом, Михаил Васильевич, как говорится, до свидания. Надеюсь, что следующая наша встреча состоится по не столь мрачному поводу, как похороны моей невестки.

11 мая 1904 года, около полудня. Царское Село, Александровский дворец.

Коммерческий директор АОЗТ «Белый Медведь» д.т.н. Лисовая Алла Викторовна

На пятый день нашего пребывания в Петербурге в сопровождении старшего лейтенанта Мартынова я приехала в Царское Село встретиться с капитаном первого ранга Ивановым (который тут кем-то вроде нашего посла), чтобы обговорить некоторые особенности нашей миссии. Увидев само Царское село, могу сказать, что это место мне безумно понравилось. Там, в «своем» времени мне довелось побывать здесь однажды; и даже тогда этот величественный дворец и чудесный парк произвели на меня впечатление. Я представляла, как когда-то по этим чистеньким дорожкам ходил последний из Российских Государей… Думая об этом, я размышляла о трагических перипетиях, которые стали причиной гибели Николая II, а также о тех превратностях судьбы, которые привели к столь печальному концу. Ведь многие забывают, что в ходе тех трагических событий погиб не только бывший русский император вместе со своей семьей, но и несколько миллионов его подданных; а вдесятеро большее их количество стали изгнанниками и эмигрантами.

Теперь у меня были несколько другие чувства. Все здесь, в Царском селе начала двадцатого века, было живым и настоящим, а совсем не музейным. Здесь жила царская семья и обслуживающие ее люди… Они ходили по этим дорожкам, дышали этим воздухом, и жизнь тут била ключом. И пусть одно печальное событие уже произошло (смерть Александры Федоровны), но в целом все оставалось по-прежнему, как было десять, двадцать, пятьдесят или сто лет тому назад, и все это еще можно было спасти… Спасти, не проливая рек крови и не устраивая жестокой диктатуры наподобие Пиночетовской, как это предлагают некоторые. Во мне росло убеждение, или даже уверенность, что Павел Павлович, так хорошо начавший работу над историческими ошибками, не допустит кровавых эксцессов и поможет Ольге построить в России уникальный государственный строй, сочетающий достоинства Российской империи, Советского Союза и Российской Федерации образца 2017 года. и при этом лишенный недостатков этих трех систем. Со все большей очевидностью мне открывалось, что, ведомые волею Провидения, мы явились сюда именно для решения этой эпической задачи…

С капитаном Ивановым мы встретились в дворцовом парке. Зачем разговаривать о делах, сидя в душном помещении, даже при открытых настежь окнах? Эти дела гораздо лучше обсуждать во время прогулок, на свежем воздухе, пользуясь чудесной и ласковой весенней погодой. Что мы и сделали. Обговорив все наши вопросы, мы просто беседовали, не спеша гуляя среди деревьев, вдыхая дивный аромат листвы, цветов и трав. То был волнующий запах весны… Он будоражил и будто бы призывал к каким-то переменам, обещал что-то новое и прекрасное… Тропинки – точнее, дорожки – посыпанные мелким гранитным щебнем, прихотливо извивались среди высоких деревьев и гладких, как темное зеркало, прудов. Просто замечательно, что я смогу еще не раз приезжать сюда. Ведь нынче я вовсе не праздная туристка; нет, я деловая женщина и я приехала сюда, собственно говоря, как раз по делам.

Вышли мы в парк еще утром. В листве огромных деревьев чирикали-заливались птички. Мое лицо обдувал приятный ветерок. Радовали глаз рассаженные на клумбах яркие весенние цветы – тюльпаны, гиацинты, нарциссы. Оглушительно пахло сиренью, совсем недавно распустившей свои первые соцветия. Уютно в этом парке. Уютно и безмятежно. Понимаю, почему царская семья так любила, то есть любит, это место… И вправду, душа здесь отдыхает, в голове ясно и легко, а мысли текут спокойно и неторопливо.

Но вот самого хозяина этого места – ну, то бишь Императора – мне увидеть пока не довелось. Товарищ Иванов вскользь поведал, что со дня смерти супруги тот стал очень нелюдимым, стал часто замыкаться в себе и уединяться.

– И где же он уединяется? – посмела полюбопытствовать я.

– Да обычно бродит где-то здесь, – ответил Иванов, кивая головой вглубь парка. – Где-нибудь подальше от дворца. В кабинет свой он с того дня так и не заходил. – Он немного помолчал, обводя окрестности задумчивым взглядом. – Что-то, Алла Викторовна, опасаюсь я за его душевное состояние – как бы он совсем не сломался. Так-то на людях вроде и держится, но вот иной раз такое в глазах промелькнет… Даже не по себе становится. Поневоле думаешь – а что если пулю себе в лоб пустит? Или еще что-нибудь такое эдакое сотворит…

– Да что вы, Михаил Васильевич… – встревожено покосилась я на своего собеседника, – неужели все настолько… ээ… печально?

– Ну я не знаю, насколько все серьезно… – покачал головой Иванов, – но у него очевидная депрессия – это могу вам сказать, даже не являясь дипломированным психологом. Любой хороший командир должен иметь способности к психологии, а в дипломатии без них вообще никак. Влюблен он в нее был как Ромео в Джульетту, с первого дня их знакомства, ведь женился на ней когда-то вопреки всем обстоятельствам. А теперь… вообразите только – все мечты о счастье, планы, надежды пошли прахом. И вдобавок к тому он теперь знает, что если бы его жена не умерла, их семейное счастье все равно было бы отравлено медленным ядом смертельной болезни их единственного сына-наследника. Не зря Господь прибрал ее, ох не зря.

– Но у него же есть дочери! – воскликнула я. – Целых четыре дочери, которые любят своего отца! Можно ведь жить ради них…

– Э, Алла Викторовна… – как-то досадливо отмахнулся Иванов. – Это вам не двадцать первый век, и Николай II не является обычным обывателем. Сын, особенно если он единственный – это центр внимания и смысл существования для своих родителей, ведь он наследник, продолжатель рода и так далее… А дочери – это так, бесплатное приложение к сыновьям; все равно рано или поздно их распихают замуж и вздохнут облегченно, потому что забота о них с того момента возляжет на мужей. Неудивительно, что после этой трагедии Николай считает, будто его жизнь кончена. Сейчас это не человек, а какое-то привидение. Наверное, он бы уже свел счеты с жизнью, если бы не боялся Божьего Суда – а боженька-то такие вещи совсем не одобряет, потому что считает дезертирством, побегом с фронта…

Михаил Васильевич невесело усмехнулся и добавил:

– Даже если Николай это и преодолеет, то у него будет только одна дорога – в монастырь. Ибо прежним ему, я думаю, не стать уже никогда.

После этих слов мне вдруг стало так жаль этого несчастного царя… А ведь я неизбежно встречусь с ним однажды. Как же мне общаться с ним? Ужасно сложно общаться с малознакомыми людьми, которые потеряли кого-то из своих близких и горячо любимых. Страшно становится от той неизбывной тоски, что застилает их глаза и темной тенью ложится на лицо. Не знаешь, как себя вести, что сказать… Понимаешь, что все слова поддержки и утешения будут скудны и убоги для того, чтобы в полной мере выразить соболезнование и участие… Но рано или поздно я все равно столкнусь с ним – с Николаем II. И все-таки лучше узнать побольше перед тем, как встретиться лицом к лицу…

Мы с Ивановым свернули на узкую тропинку, ведущую вокруг Фасадного пруда. Собственно, нам еще было о чем поговорить, кроме наших служебных дел. Кроме всего прочего, мой спутник знакомил меня с географией этого прекрасного парка, объясняя, что где находится. Похоже, за сорок с лишним дней своего пребывания в Царском селе он исходил это место вдоль и поперек.

Таким образом, беседуя, мы по берегу обогнули Фасадный и Детский пруды, после чего углубились в такую часть парка в которую, похоже, совсем не часто забредали люди. Деревья здесь росли густо, и представляли собой почти настоящий лес. Тут даже было как-то прохладней, чем в любом другом месте вокруг Александровского дворца…

Мы шли по узкой тропинке, петляющей между деревьями, и каперанг Иванов увлеченно излагал мне историю Царского села, его дворцов и окружающих их парков. Мне было безумно интересно, но внезапно мой спутник остановился и с напряженным выражением лица принялся смотреть куда-то вперед. Я проследила за его взглядом и заметила мелькающий за деревьями силуэт приближающегося к нам человека. Дополняла силуэт винтовка, висящая на плече у незнакомца.

– А вот и он, собственной персоной, – будничным тоном произнес Иванов, многозначительно посмотрев на меня.

– Кто – он? – я почему-то сделала вид, что не поняла, о ком он говорит.

– Николай Александрович, Император Всероссийский, кто же еще! – ответил каперанг Иванов, сосредоточенно наблюдая за приближающимся человеком.

Я последовала его примеру. В голове проносились мысли: «Неужели вот сейчас, через несколько минут, я собственными глазами увижу настоящего, живого Императора всея Руси?! И даже смогу с ним поговорить? И, если захочу, даже… его потрогать?» Ничего я собой не могла поделать – вот имелся у меня некий пиетет перед личностью Всероссийского Самодержца, хотя и фигура его в истории была крайне неоднозначной. В школе, помнится, нам внушали, что это был кровавый деспот, тиран, виновник Ходынки, Кровавого воскресенья, Цусимы, Ленского расстрела и вступления России в абсолютно ненужную ей Первую мировую войну. И свергнут он был даже не восставшим народом, а назначенными им же министрами и генералами. Но потом я узнала подробности зверского убийства бывшего царя и его семьи в 1918 году, и мое отношение к этой личности несколько изменилось. Это говорило во мне что-то женское, жалостливое – ведь никто не заслуживал такой ужасной смерти, особенно дети! Тем более никого лично ни царь, ни его жена с дочерьми не убивали; Николай, очевидно, просто был, мягко выражаясь, не очень хорошим правителем… Словом, я очень волновалась перед встречей с последним из русских царей. Вот сейчас он выйдет прямо нам навстречу! Настоящий Николай II, живой и вполне здоровый!

Невольно я прихорашивалась. Рукой пригладила волосы (яркость которых изрядно побледнела за пару месяцев, проведенных в 1904 году) и одернула блузку. Пожалела, что не напудрила лицо. Ну ничего, зато реснички накрасила… Боже, о чем я думаю! Нужны ему мои реснички! Да он на меня и не посмотрит. Так, скользнет рассеянным взглядом, как по предмету пейзажа – и все. Человек же в депрессии, не до любезностей ему…

Словом, я изрядно нервничала в ожидании неизбежной встречи с Николаем II. Оставалось лишь надеяться, что этот мой мадраж не будет так уж сильно заметен со стороны.

И вот погруженный в свои мысли Николай вышел на нашу тропинку, и, похоже, только тут он заметил, что оказался не один в этой части парка. Кажется, на его лице промелькнуло что-то, похожее на досаду – какого черта, мол, они сюда приперлись? Впрочем, скорее всего, мне и вправду это показалось.

Одет император был в простеганную подпоясанную тужурку и штаны цвета пожухлой травы, а надетая на голову черная кубанка сидела на его голове чуть набекрень. Ружье висело на его плече совершенно естественно, как будто было таким же привычным, как часть тела. Словом, если бы я не знала точно, кто этот человек, то приняла бы его за обыкновенного охотника.

Пока он приближался, я жадно его разглядывала. Поразительно! Он был мало похож на свои изображения, которые мне доводилось видеть. Нет, конечно, сходство присутствовало, но фотографии и картины не передавали и половины той яркой индивидуальности, которая была четко отпечатана на внешности последнего русского императора. На самом деле у него были глубокие глаза мыслителя – сейчас подернутые дымкой печали, но все равно живые и выразительные. Лицо казалось немного осунувшимся, остро выступали скулы, и под глазами залегли темные тени. Да, он выглядел очень несчастным, каким-то заброшенным, отрешенным, одиноким, впавшим в фрустрацию. Но вот ведь что удивительно – несмотря на все это, он показался мне привлекательным мужчиной. Я отметила для себя, что на картинах и фотографиях почему-то не заметно, какая у него на самом деле ладная фигура. Да, собственно, не так уж много я видела этих фотографий… Но в реальности Николай II, безусловно, оказался лучше в плане внешности, чем я ожидала – как-то мужественней и благороднее, что ли… И даже печаль была ему к лицу – она придавала его образу мрачного очарования, делая его похожим на какого-то романтичного Темного Рыцаря, заколдованного злыми чарами…

Тьфу ты, ну и мысли лезут в голову! И с чего бы? Покашляв от смущения, я постаралась придать себе благообразный вид, соответствующий случаю. Знаковый момент! Вот Николай II подошел совсем близко. Поздоровался с Ивановым и затем только обратил свой взор на мою скромную персону. И тут он застыл. Я отчетливо увидела, как волна бледности залила его лицо. Он смотрел на меня, не отрываясь, и я не могла понять, что это значит. Николай совсем не был похож на сумасшедшего… Скорее это выглядело, как если бы ему в голову при виде меня пришла какая-то потрясшая его мысль.

Мне становилось все более неловко от этой странной паузы. Я кинула на Иванова обеспокоенный взгляд. Но, кажется, он и сам был изрядно озадачен.

– Эгхм… – вежливо покашлял он для начала. – Николай Александрович… Как ваше самочувствие?

– А? – встрепенулся Николай. Только сейчас он оторвал от меня взгляд; на его лицо вернулся нормальный цвет; он глянул на Иванова и ответил: – Самочувствие? Спасибо, Михаил Васильевич, вполне хорошо… Прекрасное утро, не правда ли… А я вот… Ходил по парку, утренний моцион, так сказать… – Император поправил висящее на плече ружье и как-то виновато произнес, выдавив смущенную улыбку: – Не могу больше их стрелять… Так с того дня и не могу.

На мой изумлено-испуганный взгляд Иванов поспешил тактично прояснить ситуацию.

– Ну и не надо их стрелять, Николай Александрович… – произнес он умиротворяющее, – тоже ведь, поди, твари Божьи, хоть и вороны.

Николай кивнул, соглашаясь, а затем виновато промолвил:

– А вот без ружья мне все равно как-то несподручно… без него будто не хватает чего-то, как голым из дома вышел… Вот и прогуливаюсь пока с ним вместе… Потом, может, и отпустит.

– Понимаю, Ваше Императорское Величество – сказал Иванов и добавил: – Позвольте представить вам доктора технических наук Аллу Викторовну Лисовую, нашу спутницу по попаданию в ваше время, в настоящий момент коммерческого директора нашей корпорации…

– Алла Викторовна, значит… – пробормотал Николай, разглядывая меня с каким-то жадным интересом. – Приятно с вами познакомиться, госпожа Лисовая…

Теперь император смотрел на меня уже не тем пугающим взглядом ожившего зомби, а с простым человеческим интересом, к которому примешивалось еще что-то, мною пока не опознанное. Это длилось минуту или две.

Наконец Николай встряхнул головой и тихо пробормотал:

– Надо же, Господи… До чего ж вы похожи на… – Не договорив, он решительно отвернулся от меня и махнул рукой. – Впрочем, господа, это все неважно. Пойдемте в дом. Обед, наверное, уже подан…

После этой встречи я то и дело мысленно возвращалась к странным словам Николая. Как и любую женщину, меня томило любопытство – да на кого же я похожа? Попросить подсказки у кого-либо из домашних Николая Александровича я как-то стеснялась. Да и вряд ли они смогли бы мне помочь. Они ведь могли и вовсе не знать того человека, сходство с которым нашел во мне Хозяин Земли русской…

После обеда, закрывшись в своей комнате, я села перед зеркалом. С некоторых пор я полюбила эти огромные зеркала в резных рамах, которые в эту эпоху являлись атрибутом роскоши и престижа. Может быть, дело было в том, что как раз с тех же пор я стала нравиться себе? Что ж, за последние пару месяцев я и вправду, как говорят здесь, «посвежела». С удовольствием я убеждалась, что выгляжу довольно неплохо, и к тому же весьма моложаво. А уверенность в себе и удовлетворение жизнью добавляли мне привлекательности. Эх, я ведь вполне дам фору местным сверстницам… Глядишь – скоро и женихи побегут свататься толпами, метлой потом от них не отобьешься… Но меньше чем на генерала, я не согласна, и не надейтесь,господа…

Эти мысли меня рассмешили. Я смотрела в зеркало на свое улыбающееся лицо, на светящиеся глаза, и понимала, что отныне будет все так, как я сама захочу, и даже лучше. Впрочем, все это не помогло мне разгадать загадку, невольно заданную Николаем.

Но все же мне удалось ее разгадать… Произошло это чуть позже и совершенно неожиданно. Ближе к вечеру я совершала очередную экскурсию по дворцу, и в одной из галерей наткнулась на портрет. На холсте была изображена императрица Александра Федоровна, покойная супруга Николая. Немного постояв рядом с портретом и оценив мастерство художника, я уже хотела было идти дальше. Но что-то заставило меня задержаться перед картиной. Я внимательно вглядывалась в черты изображенной женщины, которая смотрела на меня с каким-то отстраненно-печальным выражением. Казалось, в ее глазах прячется вселенская скорбь. По картине хорошо было заметно, что императрица не отличалась легким и беззаботным характером, ее вечное беспокойство и неудовлетворенность отчетливо проступали на этом портрете. И тем не менее… Овал лица, форма глаз… Губы, брови… Так вот на кого я похожа!

Я подошла к картине почти вплотную. Странные чувства одолевали меня. Удивительное совпадение! С одной стороны, мне это льстило, так как Александра Федоровна в эти времена считалась красивой женщиной, а с другой стороны, не хотелось бы, чтобы меня с ней отождествляли… Впрочем, за последнее можно было не опасаться, ведь пока что сходство заметил только Николай. Наверное, дело в том, что на моем лице не лежала печать роковой обреченности, которая искажала черты последней русской императрицы. Да почему, собственно, последней… Если мы сохраним монархию, только придадим ей современный облик (а почему бы и нет), то в России еще будет много-много императриц.

Постояв перед портретом еще немного, я пошла в свою комнату. Легла на кровать и попыталась думать о делах. Но мне это не удавалось. Словно кто-то нарочно заставлял мой разум сполна прочувствовать и проанализировать все то, что произошло сегодня – встреча с Николаем, его слова, а потом еще и этот портрет…

За окном уже начали сгущаться сумерки, когда в мою дверь постучали. Стук был тихий и робкий. Иванов или кто-либо из «наших» не могли так стучать… Вскочив с кровати и машинально прихватив волосы резинкой, я торопливо подошла к двери. Почему-то я даже не спросила: «Кто там?»; откинула щеколду и открыла дверь…

Там стоял он – Николай II, пока еще Император всея Руси. По его виду сразу становилось понятно, что он очень долго собирался прийти ко мне, а потом еще какое-то время мялся у двери, не решаясь постучать. Но отчего-то меня несказанно обрадовал его визит. Словно подсознательно я ждала чего-то подобного.

– Я прошу прощения за поздний визит… – тихо произнес он, делая усилия воли, чтобы не выдать своего волнения, – Алла Викторовна… Не будете ли вы любезны прогуляться со мной по саду перед сном?

13 мая 1904 года, вечер. Царское Село, Александровский дворец.

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Господин фон Плеве оказался человеком хоть и неглупым, но, мягко выражаясь, упертым и зацикленным лишь на том, чтобы закручивать гайки до упора, держать и не пущать. А ведь в поддержании надлежащего уровня государственной безопасности – это только одна сторона медали. Или даже не сторона, а ее небольшой фрагментик. Как донести до сознания этого человека, что если преследовать за любую критику как за потрясение основ, то можно доиграться до тяжелых последствий – вроде крестьянских бунтов и революций? Бунт любого масштаба вообще-то должен считаться ЧП как минимум губернского уровня, с разбором полетов на уровне монарха, посадками и отставками. А если заметать мусор под ковер (как это делается сейчас), то не успеешь оглянуться – и здравствуй, Семнадцатый Год, сперва Февраль, а потом сразу Октябрь.

Конечно, императрица Ольга, когда придет к власти, эту лабуду сразу поменяет, ведь, как говаривал генерал Куропаткин в своей прошлой жизни: «…она у нас с краснинкой». Но сколько воды утечет до тех пор и сколько людей погибнет, в том числе и сам господин Плеве, которого эсеры уже собрались покритиковать при помощи динамита. А ведь это неправильно, когда динамит остается последним и единственным способом критики. Умные люди все понимают, но никто ничего не может изменить, потому что изменений не желает сам император Николай. А зачем менять, если пока все худо-бедно работает? Или все просто – не понимая в принципе, как функционирует государственный аппарат, Николай по максимуму пытается зафиксировать стабильность, достигнутую при прошлом царствовании. Недаром же и люди в его окружении – в основном из отцовской команды; но то, что работало при Александре Третьем, выглядит совершенно нежизнеспособным при Николае Втором. Десять лет у власти привели его к позору проигранной русско-японской войны, следующие десять лет приведут на порог абсолютно ненужной России Первой мировой, потом еще три года до Революций Семнадцатого года, еще год – и Ипатьевская Голгофа.

При всем при этом имеет место загадочный парадокс. Господин фон Плеве и его предшественники, закручивая гайки, создали фактически полицейское государство, где давление правительства на общество дошло до максимума. За малейшее проявление протеста против собственников предприятий, а также властей рабочих арестовывают, сажают в тюрьму и отправляют в ссылки. Если разобрать случаи протестов, бунтов и мятежей, то все они проистекают исключительно из мелочной жадности владельцев предприятий. Это только потом, когда ситуация уже накалена, к делу подключаются революционные агитаторы. Там, где люди довольны жизнью, им ловить нечего.

И в то же время контрразведка и режим секретности отсутствуют напрочь, иностранных шпионов развелось как тараканов у нерадивой хозяйки на кухне, а высших эшелонах нельзя плюнуть, чтобы не попасть в масона или агента влияния – по преимуществу французского, но попадаются и англичане. Каждая уважающая себя аристократическая семья, начиная с правящего семейства, стремится обзавестись для своих детей настоящей английской бонной. И это притом, что последние полвека викторианская Великобритания на случай возможной войны являлась вероятным противником №1. Что делать Стране, если элита сошла с ума и сама мастерит себе гильотину и воспитывает своих палачей?

Хорошо хоть фон Плеве понимал, с кем он сейчас разговаривает, иначе было бы недалеко до беды. Вячеслав Константинович – человек жесткий и властный, при этом со своими противниками поступает весьма круто. Вон, полковника Зубатова, который умнее его во сто раз, загнал в ссылку в захолустный Владимир. И ведь точно – ни одна мысль из тех, что мы со старшим лейтенантом Мартыновым пытались донести до Плеве, не находила отклика в его сознании. Держать и не пущать – и все тут. Если вы имеете цепного сторожевого пса, то бесполезно учить его охоте на белок или поиску взрывчатки. Он просто не воспримет ваших команд. Так и будет сидеть и гавкать на прохожих, чтобы не ходили тут и не мешали нести службу.

Единственный вопрос, при обсуждении которого Вячеслав Константинович оживился, была борьба с террором. На этом вопросе, начиная с убийства народовольцами царя Александра Второго (то есть за последние двадцать лет) он уже, можно сказать, собаку съел, и это единственная тема, в которой его модус операнди является оправданным. Но и тут не все так просто, как хотелось бы. Система давала сбой, как только речь заходила о классово близких особах, особенно о шпионах, действующих под прикрытием занятием крупным бизнесом. Попробуй арестуй такого – с миллионами фунтов в кармане; а ему эти фунты нужны как раз для финансирования террора и подрывной деятельности.

– Вы поймите, Вячеслав Константинович, – говорил Плеве старший лейтенант Мартынов, – терроризм и шпионаж нынче ходят по одной узкой тропке и зачастую террористы работают по указке иностранных заказчиков, подготавливая убийства русских адмиралов. Вместе с японской разведкой против нас, так сказать, глобально, сейчас действуют британские, а также германские и даже французские разведслужбы. При этом на местном, так сказать, уровне, в Финляндии особо активны шведы, жаждущие реванша за Полтаву и Гангут, а на Кавказе и Туркестане турки, которым в прошлом тоже немало досталось от русского солдата.

И снова все впустую – с тем же успехом старший лейтенант Мартынов мог бы раскрывать тонкости контрразведывательной работы перед чурбаком, на котором тешут кол. Никакой разницы с головой господина фон Плеве. Этот человек был свято уверен в существовании некой внутрироссийской группы главных революционных заговорщиков, после ареста и устранения которых все проблемы с террором и революционными выступлениями решатся сами собой. Это уже, простите, не вопрос тех или иных фактов, которые можно обсуждать, а вопрос веры, или, скорее, суеверия…

Когда господин фон Плеве, напоследок окинув нас тяжелым взглядом, ушел, в комнату, где мы вели переговоры, зашли вдовствующая императрица и император. Сморщившись от плавающего слоями табачного дыма и взмахнув несколько раз веером, разгоняя особо нахальные клубы, Мария Федоровна вздохнула и задала только один вопрос, который, в общем-то, был уже не нужен, потому что и она, и ее сын слышали весь разговор до последнего слова.

Я честно ответил, что Вячеслав Константинович обнаружил качества человека, безукоризненно преданного России, престолу и императору лично, но на этом все положительные качества заканчиваются, а все остальное они слышали сами. Тут надо что-то делать, иначе даже со всем нашим противодействием вполне может случиться повторение пройденного материала.

Николай нахмурился и сердитым тоном сказал:

– Господин Иванов, вы же сами сказали, что господин фон Плеве безукоризненно предан нам и России, и мы считаем неправильным выгонять нашего верного слугу только потому, что он недопонимает какие-то там ваши теории…

– Ваши императорские величества, – поднял руку старший лейтенант Мартынов, – не надо никого выгонять, тем более Вячеслава Константиновича. Для обеспечения государственной безопасности требуется спецслужба, отдельная от других ведомств и независимая от МВД, которая будет напрямую подчиняться первому лицу государства и которой в итоге будет дело до всего, что может повредить этой самой государственной безопасности. Собрать туда лучших молодых специалистов от департамента полиции, отдельного корпуса жандармов, налогового ведомства, а самое главное – армейских и флотских офицеров, имеющих соответствующие склонности, – и поставить перед ними ясную и четкую задачу. Пусть делают что хотят, но угрозы существованию Российского государства должны быть устранены. И вот когда господа, сидящие по Лозаннам, Бернам и Женевам и рулящие оттуда террором в России, узнают, что им под задницу тоже могут подсунуть полкило динамита… Ну вы меня понимаете. А за МВД оставить городовых, уголовный розыск и прочее городское и сельское благочиние – на радость добропорядочным обывателям.

– Я вас понял, Евгений Петрович, – кивнул император, – такой вариант, наверное, будет наилучшим. Но скажите, как вы предлагаете назвать эту вашу спецслужбу и кого назначить ее руководителем?

Старший лейтенант Мартынов пожал плечами.

– Поскольку, Ваше Величество, – сказал он, – желательно, чтобы аббревиатура была благозвучной, назвать эту структуру можно Службой имперской безопасности, сокращено СИБ, или министерством государственно безопасности, то есть МГБ… Возможно, до уровня министерства служба дорастет не сразу, но начинать бороться с врагом всерьез требуется немедленно, иначе мы рискуем прозевать следующую волну террора. А руководителем этой спецслужбы я бы предложил назначить полковника Зубатова. Он умен, предан Вашему Величеству, имеет практический опыт работы и, самое главное, находится в контрах с господином Плеве, а следовательно, не будет сговариваться с ним за вашей спиной.

– Зубатов… – несколько разочарованно протянул Николай, – как же, помню такого. Кажется, он возился с какими-то там прожектами рабочих экономических обществ… Стоит ли вообще доверять такому человеку?

– Но, Ники! – воскликнула Мария Федоровна, – полковник Зубатов – это один из твоих самых преданейших слуг.

– К вашему сведению, Ваше Величество, – поддержал я вдовствующую императрицу, – когда в нашей истории полковник Зубатов узнал о вашем отречении от престола, он тут же застрелился, понимая, что все, чему он служил, прекратило свое существование и ему теперь незачем жить. А что касается идеи господина Зубатова о создании подконтрольных правительству рабочих профсоюзов, то должен напомнить вам очень простую и древнюю истину – то, что вы не можете победить, необходимо возглавить. Подконтрольные правительству профсоюзы сделают то, что не в силах сделать будет никто, то есть исключат стачки из числа методов конкурентной борьбы…

– Вот видишь, Ники, – сказала сыну вдовствующая императрица, – соглашайся. В конце концов…

– В конце концов, маман, – сказал Николай, – в самом ближайшем будущем я собрался уходить на покой, так что это будет уже не мое дело, а дело моего преемника или преемницы. Но я согласен, что Службе Имперской Безопасности быть, и немедленно дам указание вызвать сюда господина Зубатова. И если господин фон Плеве вздумает противиться Моему указанию, то пусть пеняет на себя. Впрочем, на этом все, господа. Пойдемте, маман, нам еще много чего надо обсудить.

16 мая 1904 года, вечер. Царское Село, Александровский дворец.

Надворный советник (подполковник полиции) Зубатов Сергей Васильевич.

Три дня назад, около полуночи, в дверь дома в котором я квартировал, громко постучали. Грешным делом я подумал, что, даже запихав меня сюда, в захолустную глушь Владимира, господин фон Плеве не успокоился и решил загнать меня еще дальше на восток, в какой-нибудь Тобольск или Туруханск. Однако когда я открыл, то увидел, что это всего лишь местный почтмейстер – существо безобидное, деликатное, хотя по вечерам и очень сильно пьющее. Бело видно, что совсем недавно с беднягой произошло нечто такое, что заставило его разом протрезветь. По крайней мере, на это указывали бледный вид и крупные капли пота на лбу.

– Вам телеграмм-мма, – пробормотал почтмейстер, протягивая мне сложенный вдвое бланк, на лицевой части которого был вытиснен большой двуглавый императорский орел, – императорская, от самого государя-императора Николая Александровича. Получите, распишитесь.

Итак, находясь в состоянии изрядного замешательства, я принял бланк из почтмейстерских рук, разорвал заклейку и, развернув бланк, прочел:

– «Уважаемый господин Зубатов. Мы повелеваем, чтобы получением сего вы незамедлительно прибыли к Нам в Александровский дворец Царского Села за получением нового служебного назначения. Любую попытку помешать вам в этом мы будем считать нарушением Нашей священной монаршей воли. Подписано собственноручно: Николай.»

Сказать честно, в первый момент я был ошарашен так же, как и несчастный почтмейстер, который, получив такую телеграмму, в верноподданическом экстазе решил самолично отнести ее адресату. А то как бы чего не вышло. А ведь что-нибудь обязательно выйдет, потому что, узнав об этой телеграмме, господин фон Плеве будет натурально взбешен. И выплескивать свое бешенство он станет на подчиненных, которым придется провести несколько неприятных деньков. И хоть прежде я принял твердое решение окончательно отойти от дел и более не играть в эти игры, у меня даже мысли не возникло о том, чтобы не выполнить повеление Государя. Если я ему нужен, то требуется бросить все и бежать на зов. Причем не в рассуждении собственной карьеры, а исключительно исходя из государственной пользы. И плевать на господина фон Плеве. Конечно, он может попробовать устроить мне дополнительные неприятности, но они ничего не стоят по сравнению с вызовом от самого Государя.

Той ночью я никак не мог заснуть и проворочался до первых признаков рассвета. Меня мучили размышления о том, для чего же я понадобился Государю. Но, несмотря на все мыслительные усилия, я так и не пришел ни к какому определенному мнению. Для должности министра я был человек молодой и малозначительный, а чиновниками ранга ниже министра Государь, скорее всего, лично не занимается.

Утром, перед тем как отправиться на вокзал, я заехал в Полицейское городское управление на Девическую улицу в дом 19, к Владимирскому полицмейстеру, коллежскому асессору Иванову, которому вменялось контролировать мое пребывание во Владимирской ссылке, и с некоторым чувством злорадства продемонстрировал ему послание государя-императора. Тот, конечно, уже был проинформирован о факте получения мною таковой телеграммы, но не имел даже малейшего представления о ее содержании. В выражении его лица, когда он читал повелевающие строки императорского послания, смешались ужас и благоговение; несколько раз он бросил на меня удивленно-недоумевающий взгляд из-под развесистых бровей.

Благоговение проистекало из того, что за весь срок его службы такому мелкому чиновнику, как коллежский асессор, еще не доводилось (да и, наверное, не доведется) держать в руках телеграмму, можно сказать, собственноручно отправленную государем-императором, а ужас был вызван тем, что эта телеграмма принуждала полицмейстера нарушить строгие указания, данные ему вышестоящим начальством. После некоторых колебаний (ибо господин фон Плеве имеет очень тяжелую руку и дурной нрав) полицмейстер встрепенулся и сообщил мне, что я, разумеется, обязан исполнить повеление государя-императора, но при этом мне (под мою личную ответственность) запрещается отклоняться от маршрута, вступать в контакты с моими бывшими сослуживцами, а также посторонними лицами. Ну, ничего иного он сказать и не мог.

Разумеется, я понимал, что стоит мне выйти из присутствия, как полицмейстер отправит господину фон Плеве телеграмму о случившемся чрезвычайном происшествии, но даже тот, с учетом неповоротливости бюрократического аппарата МВД, не успеет ничего предпринять до тех пор, пока я не прибуду в Царское село.

Так оно и получилось. Телеграмму Государя в пути мне больше предъявлять не пришлось. В Москве я с минимальной задержкой пересел в поезд, идущий до Санкт-Петербурга (ибо между двумя столицами ходили они так же часто, как и вагоны конки), ночь провел в пути, утром пересел на поезд до Царского села и около полудня с телеграммой в руках стоял уже перед Александровским дворцом.

Государь, как это ни странно, принял меня незамедлительно. Причем разговор происходил не в рабочем кабинете, а в одной из гостиных дворца. Помимо меня и Его Императорского Величества, там присутствовали еще два человека в мундирах русских флотских офицеров. Воинская выправка обоих, некоторые специфические обороты речи и манера держаться говорили о том, что это действительно офицеры военно-морского флота – один в чине капитана первого ранга, другой в чине лейтенанта; но некоторые мелкие – точнее, мельчайшие – детали заставляли меня в этом усомниться. Самым ярким моментом, вызвавшим эти сомнения, было то, что два этих человека, несмотря на значительную разницу в возрасте и чинах, держались между собой почти НА РАВНЫХ – чего в русском императорском флоте БЫТЬ НЕ МОГЛО в принципе. Скорее кобыла извозчика закукарекает по-петушиному, чем господа морские офицеры поведут себя подобным образом. Такие отношения скорее свойственны революционным кружкам, внутри которых отсутствует жесткая вертикальная иерархия, а старшие товарищи служат для молодежи не командирами, а скорее учителями-наставниками.

Кроме того, как опытный полицейский чиновник я сразу заметил, что «неправильным» является не только их отношение к государю-императору, но и его отношение к этим двоим. Кто такой для самодержца Всероссийского обыкновенный флотский лейтенант, каких тысячи? И в то же время Государь называет этого лейтенанта Евгением Петровичем, а тот через раз называет его то Вашим Императорским Величеством, то просто Николаем Александровичем. Причем слова «Ваше Императорское Величество» произносятся без должного пиетета, как-то обыденно и дежурно, что тоже наводит меня на определенные мысли. И, самое главное – государь-император спокоен и расслаблен, и не обращает внимания на эти нарушения этикета и плохие манеры, будто тут, рядом с ним, стоят полноправные представители дружественной силы, равновеликой всей Российской империи, или же находящиеся в России инкогнито иностранные принцы крови. Но второй вариант я никак допустить не могу, поскольку для иностранных принцев эти двое имеют слишком уж русские манеры. О том, что это могла быть за сила, которую тут, в Царском селе представляли эти двое, я старался не думать, потому что додуматься тогда можно было черт его знает до чего.

Видимо, мои сомнения каким-то образом отразились у меня на лице, так как «лейтенант», которого государь называл то господином Мартыновым, то Евгением Петровичем, вдруг удовлетворенно кивнул и произнес загадочную фразу:

– Вот видите, Николай Александрович, а вы нам не верили. Господин Зубатов раскусил нас с первого взгляда, хотя многим умникам из вашего окружения мы морочим головы уже больше полутора месяцев. Божий дар, как и мастерство, как говорится, не пропьешь.

Государь-император смущенно пожал плечами и ответил не менее загадочными словами:

– Да, Евгений Петрович, вы опять оказались правы, и я вынужден признать превосходство ваших суждений. Господин Зубатов действительно вполне подходит для той работы, которую вы ему подобрали. Пора начинать вводить его в курс дела, пока он не решил, что вы какие-нибудь революционные агенты, которые пробрались в Царское село, захватили власть над Императором Всероссийским и крутят им как хотят.

– Это Ваш верноподданный, Ваше Императорское Величество, – ответил «лейтенант», – вы и вводите. А мы тут рядом постоим и, если что, поправим.