Великий князь Цусимский

– Ну вот и славно! – похвалила я Великую княгиню. – Видишь ли, как я тебе уже говорила, чтобы не стать похожей на кокотку, нужно просто знать меру. На самом деле косметика призвана подчеркивать достоинства и отвлекать внимание от недостатков.

– Да? – произнесла она задумчиво; похоже, ее мнение стало меняться. Она смотрела то на мой косметический арсенал, то на мое лицо.

– Ну конечно же! – я задорно подмигнула Ольге и взялась за тюбик с «тоналкой», – Правильно нанесенный макияж усиливает женский шарм, и при этом не очень заметен на лице. Что, попробуем? Сразим твоего рыцаря наповал?.

– Хорошо, попробуем… – Ольга решительно тряхнула головой и я принялась за дело.

Я сделала ей макияж в стиле «смоки айз» – подходящий как раз тем, кто не привык выглядеть броско и ярко. По правде говоря, ранее мне не приходилось красить кого-либо. Но тут я призвала все свое умение и вдохновение, старание и вкус. И произошло настоящее чудо. После всех манипуляций из Великой княгини получилась загадочная романтичная красавица. Поворачивая ее голову то в одну сторону, то в другую, я любовалась на результат своих усилий. При этом и вправду никто не нашел бы на ее лице явные следы макияжа. Оно просто неуловимо преобразилось. Зрительно лицо Ольги стало уже, а в глазах, плюс ко всему прекрасному, что в них и так имелось, добавилась некая загадка… Они стали еще глубже и выразительней, и мне было совершенно очевидно, что эти глаза теперь способны свести с ума кого угодно. Кроме того, я с большим удовольствием поменяла ее прическу. Не обладая особыми парикмахерскими навыками, я просто распустила ее волосы и затем, слегка подначесав, скрутила на ее затылке обычную классическую «улитку». Так ее лицо стало казаться еще уже и аристократичней. Теперь это была какая-то совсем другая Ольга…

Закрыв ей ладонью глаза, я подвела ее к зеркалу.

– Тадам! – произнесла я и убрала руку с ее глаз. О, наблюдать за ее реакцией было истинным удовольствием. Впрочем, все смотрели передачу «Модный приговор», потому не буду расписывать всю гамму ее эмоций. Она то приближала лицо к зеркалу, то отстранялась, и на ее губах застыло невысказанное «Ах!».

– Это просто волшебство… – наконец прошептала она. – Это я, но как бы и не совсем… Поразительно… Но мне нравится, Даша… очень, очень нравится… – И она подняла на меня глаза, от избытка чувств наполнившиеся влагой.

И вот час спустя мы с Ольгой стоим на солнечной палубе и встречаем наших героев. Наш старый добрый «Николай Вилков» в окружении миноносцев и канонерок, выглядел как дядя Степа в окружении толпы первоклассников. Тем временем преображение Ольги заметили все, а мой Одинцов даже незаметно показал мне большой палец. Мол, так держать, хорошо сделано. Я его понимаю. Когда Ольга станет императрицей, она не должна выглядеть как деревенская простушка. Конечно, в силу воспитания люди не позволяли себе долго пялиться на Ольгу, но все же то и дело невольно задерживали взгляд на ее лице. Удивительно – теперь, с новой прической, она казалась выше и стройней. Сейчас она внушала не только благоговение, но и восхищение. Даже старающийся казаться невозмутимым Великий князь Александр Михайлович все время косил глазами в ее сторону с риском вывихнуть глазные яблоки и заработать косоглазие. Интересно, что никто не мог понять, в чем дело. Ну не в новой же прическе…

Катер подошел к трапу. Мускулистый и подтянутый Новиков ракетой взлетел вверх, даже не касаясь ступенек ногами. Кажется, первым его порывом было заключить Ольгу в свои объятия, но он вовремя одумался и наклонился для того, чтобы по местному обычаю поцеловать даме ручку. Но в этот момент Ольга сама вдруг крепко обняла своего долгожданного героя и принялась что-то горячо шептать ему на ухо. В мою голову пришла мысль – не слишком ли смело они себя ведут? Оглядевшись вокруг, я убедилась, что никто не обращает на эту пару внимания. Люди очень тактично старались не смотреть в их сторону… Может же быть у Великой княгини и будущей императрицы хотя бы пять минут счастья!

тогда же и там же. Великая Княгиня Ольга Александровна Романова, 22 года.

Я часто убеждалась, что когда какое-то время не видишь человека, потом, при встрече, он кажется немного другим. В нем замечаешь то, на что ты раньше не обращала внимания – какие-то мелкие детали, которые словно бы обрели вдруг дополнительную четкость. Интересно, что все это касалось исключительно тех людей, которые были мне дороги.

И вот сейчас, когда Александр Владимирович в одно мгновение оказался рядом со мной, я заметила, что у него густые ресницы… что на его левой брови есть маленький шрам, а на виске – родинка… Что его карие глаза имеют золотисто-зеленые вкрапления, а волосы его совсем не темно-русые, как мне казалось прежде, а каштановые…

Он вернулся, он жив и даже не ранен. Он вернулся с блестящей победой, в ореоле славы и к тому же со щитом, а не на щите! Мне тут тихонько шепнули, что это он со своим военным опытом ста лет тому вперед и явился главным мотором Тюреченской победы, а мой брат Мишкин и полковник Агапеев только брали у него, как это говорят в будущем, мастер-класс в том, как делать победу самым правильным способом. И теперь чем больше я смотрела на Александра Владимировича, тем больше во мне нарастали ликование и гордость за моего героя.

На несколько секунд он застыл передо мной, жадно вглядываясь в мое лицо. «Я думал о тебе, я скучал», – ясно говорил его взгляд. Удивительно – но, кажется, он даже не замечал, что я выгляжу по-другому! Нет, он это заметил, но воспринял как должное, ведь в его глазах я всегда была самой прекрасной женщиной в мире.

А я любовалась на него, на моего дорогого и близкого человека. И утверждалась в этом своем мнении, что теперь я для него одинаково красива и с косметикой, и без, потому что видит он меня глазами любви. От него исходило тепло. Точнее, упоительное ощущение тепла. И хотелось согреться этим теплом после того леденящего холода, что получала я в избытке от своего нелепого мужа в своем нелепом браке…

Когда он, приблизившись почти вплотную, наклонился, чтобы поцеловать мою руку, меня стали одолевать какие-то странные, доселе не испытанные мною чувства и ощущения. Внутри меня, от низа живота до кончиков ушей, поднялась затопляющая все горячая волна, а когда он прикоснулся к моей руке, чтобы поцеловать ее, меня, будто молния, пронзило острейшее ощущение удовольствия. Я узнала это чувство. В романах о любви его называли томлением, влечением. Мне хотелось прикасаться к этому человеку. Хотелось вдыхать запах его кожи – такой волнующий, такой мужской… Хотелось провести рукой по его щеке – медленно и с наслаждением. И целовать его – долго, порывисто и страстно. Внутри меня поднималась какая-то дрожь; ноги немели, а щеки стала заливать краска – но не та, что бывает от стыда или смущения, а та, что выступает от разгоняющих кровь сильных и частых ударов сердца.

И я, едва ли отдавая себе отчет в том, что делаю, подалась вперед и обхватила его за шею. И он, тут же выпрямившись, заключил меня в плен своих сильных рук… Он прижал меня к себе – и я уже не ощущала ни своего веса, ни земли под ногами. «Александр! Мой дорогой! – Слова эти сами собой лились прямо из моего сердца. – Я так счастлива видеть тебя! Я люблю… люблю тебя… Ты слышишь?» И так легко мне было произносить эти слова… они шли из глубины моей души. Ах, никогда прежде я не испытывала ничего подобного, и это было восхитительно. Я поняла, что хочу прожить с этим человеком вместе всю свою жизнь и умереть с ним в один день и час, потому что ни один из нас не может существовать без другого.

– Я тоже тебя люблю, душа моя, – шепнул он мне на ухо и мир вокруг меня закрутился в феерическом калейдоскопе красок. Он меня тоже любит, и там, под вражескими пулями, он думал только обо мне. Перед этим фактом мое злосчастное замужество побледнело и отступило куда-то вдаль, а перспективы его продолжения сделались расплывчатыми. Ведь есть же, наконец, мужчины, которые и должны заниматься подобными вопросами. Например, мой любимый братец Мишкин с высоты своего нового авторитета может сделать Петру Ольденбургскому такое предложение, от которого тот не сможет отказаться. Ведь моего бывшего мужа даже не обязательно убивать, достаточно будет предложить ему согласиться на развод и навечно отъехать из России…

О какой ерунде я думаю в такой замечательный момент?! Почему-то вдруг появилось ощущение, что так или иначе, но трудами моих новых и старых друзей мой «бывший», как бы он тому не сопротивлялся, в самое ближайшее время навсегда исчезнет из моей жизни и я смогу без остатка раствориться в чистом и беспредельном счастье с любимым человеком, который сам по себе является сильной, яркой и многогранной личностью. Любимый, мой, родной, дорогой Александр Владимирович, как я рада, что ты пришел из своего мира в наш и встретил меня. Еще будучи маленькой девочкой, я всегда знала, что Боженька меня любит и найдет мне самого лучшего жениха…

26 апреля 1904 года, полдень по местному времени. Острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца», бывший салон для пассажиров первого класса.

Присутствуют:

Наместник Дальнего Востока – адмирал Евгений Иванович Алексеев;

Командующий Тихоокеанским флотом – вице-адмирал Степан Осипович Макаров;

Командующий Маньчжурской армией – генерал-адъютант Николай Петрович Линевич;

Спецпредставитель Е.И.В. и наследник-цесаревич ВК Михаил Александрович;

ВК Александр Михайлович, он же ВКАМ, он же Сандро.

Штаб наследника-цесаревича ВК Михаила Александровича:

Начальник штаба – полковник Александр Петрович Агапеев;

Политический консультант – тайный советник Павел Павлович Одинцов;

Военно-морской консультант и командир Отряда кораблей особого назначения – капитан первого ранга Сергей Сергеевич Карпенко;

Военный консультант и командир Тихоокеанской бригады морской пехоты – полковник Александр Владимирович Новиков.

Наместник Алексеев, огладив холеную бороду и оглядев присутствующих, рассевшихся вдоль длинного стола, торжественно возгласил:

– Итак, господа, давайте подведем первые итоги этой злосчастной войны. Да-да, именно итоги. Несомненно, что в ходе боевых действий мы достигли определенных успехов. Враг потерпел поражение на море и на суше. И если на море разгром вражеского флота был результатом действий пришедших нам на помощь потомков, то на суше наши солдатики в основном справились самостоятельно и побили япошек так, что любо-дорого смотреть. И все благодаря присутствующему здесь генерал-адъютанту Николаю Петровичу Линевичу, который с высоты своего опыта орлиным взором узрел возможность уязвить супостата и незамедлительно ею воспользовался.

В салоне раздался сухой старческий смешок генерала Линевича.

– Вы уж извините старика, Ваше Высокопревосходительство, – отсмеявшись, сказал он, – но я тут совсем ни при чем. Посудите сами, когда же мне было узревать возможности, если по моему прибытию корпус Штакельберга уже полным ходом маршировал к Тюречену. Его императорское высочество наследник-цесаревич сам распорядился перебросить дополнительные силы на границу, а потом выехал туда лично, потому что времени прибрать за господином Куропаткиным почти не оставалось. Сказать честно, я не ожидал от него такой дурости, как сдача врагу сильнейшего оборонительного рубежа и отход Восточного отряда в направлении Главных Сил. Но, по счастию, это уже в прошлом, и теперь нам надо думать не о том, как отражать врага, ворвавшегося на территорию Маньчжурии, а строить планы по полному разгрому японских войск и изгнанию их с территории Кореи.

Немного помолчав, Линевич добавил:

– Некоторые спросят, почему, вступив в права командования, я не стал отменять приказания столь молодого человека, каким является наследник-цесаревич? Я не сделал этого по некоторым причинам, которые сейчас поясню. Во-первых – тюреченскую позицию в любом случае надо было спасать. Во-вторых – если отменить это приказание, то времени на другое более-менее осмысленное решение уже не оставалось времени. И в-третьих – наследник-цесаревич самолично вместе со своим штабом выехал к месту будущего сражения, чтобы принять на себя всю полноту ответственности за исход грядущих событий. А те люди, из которых он составил свой штаб, мне понравились. С господином Одинцовым я тогда знаком не был и оставался неосведомленным даже о самом факте его существования, но господа Агапеев и Новиков были оценены мною достаточно высоко. Поскольку мы сейчас обсуждаем результаты нашей оглушительной победы, а не последствия сокрушительного поражения, значит, если я и ошибся, то совсем в другую сторону. Особенно это касается господина Новикова, который, как выяснилось, подсказал наследнику-цесаревичу такой ход, который поставил командование японской армии в безвыходное положение. Однако теперь, когда с позволения Евгения Ивановича меня посвятили во многие великие тайны, я думаю, что по-другому и быть не могло… Простите старика, заболтался.

– Так-так, – задумчиво произнес Наместник, – чего-то подобного я и ожидал. Уж больно стремительно и решительно все происходило. Так же, как в деле при Цинампо. Господин Новиков ставил своей целью не пощипать врага, а полностью его уничтожить, чтоб его вообще не было. И господин Карпенко в морских сражениях, и господин Одинцов в политике придерживаются таких же принципов… Их враги просто не имеют шансов отступить и попробовать все сначала.

– Горе побежденным, – пробормотал себе под нос Новиков.

– Что вы сказали, Александр Владимирович? – переспросил не расслышавший этих слов адмирал Алексеев.

– Извините, Евгений Иванович, – ответил Новиков, – это у меня так, вырвались мысли вслух.

– Но все же, Александр Владимирович, – с нажимом произнес Алексеев, – ваши мысли вслух могут стоить нам дорогого, так что не стесняйтесь, огласите их во всеуслышание.

– Я сказал «горе побежденным», – академическим тоном пояснил Новиков, – такового принципа придерживались еще старики-римляне, всегда старавшиеся добивать своих врагов и включать их территории в состав своего государства.

Немного помолчав, Новиков собрался с мыслями, переглянулся с Великим князем Михаилом Александровичем и добавил:

– Но, Евгений Иванович, на самом деле первоначально мы с его императорским высочеством Михаилом Александровичем вовсе не планировали такого разгромного результата. Нашей задачей было только построить на границе прочный забор, о который господин Куроки мог бы биться до тех пор, пока не разобьет лоб. Кто же мог представить, что и он, и его европейские советники, даже поняв, что с ними не собираются играть в поддавки, продолжат с азартом таранить почти непреступную оборону. Корпус генерала Штакельберга мог подойти к месту событий раньше времени, когда противник не исчерпал еще всех резервов, и тогда обходной маневр мог оказаться авантюрой. С равной степенью вероятности он мог запоздать и застать противника уже отступающим на Сеул. Но генерал Штакельберг пришел именно в момент кульминации сражения, буквально минута в минуту. Нам даже не потребовалась перегруппировка войск, потому что дорога, ведущая из Фынхуанчена, сама вывела корпус Штакельберга во фланг вражеских позиций, где берег занимали не больше двух батальонов врага. У меня даже правый кулак зачесался, настолько соблазнительной была сложившаяся диспозиция. Стоило только захватить плацдарм и навести переправы через Ялу, которая в этом месте текла одним руслом – и сокрушающий все удар полнокровным корпусом во фланг и тыл врага был обеспечен. Стечение всех этих обстоятельств и позволило нам с Александром Петровичем при поддержке его Императорского Высочества замахнуться на односторонние Канны в миниатюре…

– Ну что же, – сказал довольный Наместник, – честь вам тогда всем троим и хвала. А также ордена, без которых не останется никто. Давно уже не было в русской истории сражения, после которого остатки вражеской армии были бы понуждены в полном составе сдаваться в плен.

– Честь и хвала, – сказал Новиков, – генералам Келлеру и Штакельбергу, которые в ходе сражения досконально выполнили данные им инструкции, а также всем прочим солдатам и офицерам этих двух корпусов, не посрамившим славы русского оружия и готовым умереть, но не сдаться врагу.

– Это само собой, – кивнул адмирал Алексеев, – и их тоже не минует доля сия. Но дальше я бы хотел поговорить не о Тюреченском сражении, а о том, что нам делать в будущем. Павел Павлович, каково ваше мнение, так сказать, в общем?

– Эта дурацкая война, – жестко сказал Одинцов, – исходя из известных вам обстоятельств, должна быть закончена быстро, победоносно и, самое главное, таким жестоким способом, чтобы отбить у всех желающих аппетит к нападениям на Россию. Это подход, как вы просили, в общем, а о деталях лучше разговаривать с господами Карпенко и Новиковым.

– Всемерно с вами солидарен, – кивнул Наместник, – затягивать войну нам сейчас невыгодно, хотя и сил для того, чтобы продиктовать условия капитуляции на пылающих развалинах вражеской столицы, у нас пока тоже недостаточно.

После этих слов Наместника Великий Князь Александр Михайлович хмыкнул и, имея в виду ПЛАРК «Иркутск» с его смертоносной начинкой, пробормотал, что для господина Одинцова организовать пылающие развалины вражеской столицы – проще, чем чихнуть, но адмирал Алексеев предпочел сделать вид, что не расслышал, да и Александр Михайлович предпочел не развивать эту тему.

– В первую очередь для скорейшего завершения войны, – сказал адмирал Макаров, -необходимо обрести маневровую базу поблизости от вражеского побережья. А то у наших крейсеров уходит слушком много времени и угля для выхода на позиции патрулирования и возвращение обратно. Я бы на первом этапе предложил либо Окинаву, либо Цусиму. С первой базы возможно надежно заблокировать сообщение Японии с внешним миром, а со второй – полностью прервать вражеские перевозки в Корею…

– Блокада Кореи сейчас предпочтительней, – сказал наследник-цесаревич, – чем быстрее мы очистим ее от остатков вражеских войск, тем скорее японский император признает свое поражение. Ведь все это затевалось им именно ради Кореи, как первой японской колонии на континенте. А внешнюю блокаду, как говорит господин Одинцов, для японцев вполне могут прорвать англичане. Не будем же мы стрелять по пароходам под британским торговым флагом, которые эскортируются крейсерами Роял Нэви. Такая игра на грани войны может быть вполне в стиле джентльменов, которые признают только те правила, которые выгодны им самим.

– Играя в войну, можно и заиграться, – сурово изрек каперанг Карпенко, – но я не особо верю, что англичане решили повоевать за японцев. Обычно политика англосаксов предусматривает, что все будет наоборот – полезные идиоты будут гибнуть за свои идеалы, а джентльмены подсчитывать прибыль.

– Я тоже за десант на Цусиму, – сказал Новиков, – но только для своей бригады морской пехоты. А восточный отряд пусть движется двумя своими корпусами по Корее на юг, как до этого Куроки двигался на север. В любом случае для проведения десантной операции против укрепленной вражеской базы нам необходимо еще и еще раз отработать действия при поддержке корабельной артиллерии, а на это потребуется не меньше месяца. За это время Келлер и Штакельберг как раз дойдут до 38-й параллели, если не дальше…

– Согласен с господином Новиковым, – кивнул Макаров, – для проведения такой операции, на случай столкновения с англичанами, флоту будет необходимо иметь в строю все современные боевые корабли первого ранга, а подорванный в самом начале войны «Цесаревич» при всех прикладываемых усилиях выйдет из ремонта только во второй половине мая, и не раньше. А пока мы продолжим боевые учения броненосцев и блокадные операции крейсерами. Хотя чует мое сердце, подкинут нам британцы за этот месяц сюрприз и не один. Ну да, Бог не выдаст, англичанка не съест.

– Пусть так и будет, господа, – подвел итог совещания Наместник, – я немедленно телеграфирую Государю, что от стратегической обороны наши флот и армия переходят к наступательным действиям по всем направлениям.

Часть 14. Сражение с террором

30 апреля 1904 года. Острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца».

Писатель и журналист, Джон Гриффит Чейни, он же Джек Лондон.

«Сага о русских героях»

В тот день я стоял на обдуваемой всеми ветрами вершине холма, где располагался наблюдательный пункт всей армейской группировки русских, именуемой восточным отрядом. Это было прекрасное место для наблюдения. Впереди несла свои воды большая река; сливаясь со своим левым притоком, она разбивалась на множество рукавов. Там, на поросших лесом островах и на противоположном берегу были японцы – узкоглазые, макаки, кому как нравилось их назвать. А на военном языке они назывались коротко и сурово – враг. Они – враги европейской цивилизации, не понимающие идей гуманизма и человечности, враги, даже более чуждые нам, чем выдуманные марсиане Уэллса. Напротив, русские солдаты насквозь человечны и понятны, как какие-нибудь сыновья фермеров из Канзаса. Пока я сосредоточенно наблюдал за подготовкой к бою, они деловито сновали мимо, иногда бросая на меня взгляды, в мрачной сосредоточенности которых я легко угадывал выражение предвкушения предстоящей схваткой. «Что это? – думал я. – Неужели им совсем не страшно?»

И вправду можно было подумать, что они затевали какую-то игру, а не сражение с жестоким врагом. Рядом с нами на холме располагался артиллерийский наблюдательный пункт, где главным был офицер в белых перчатках и с жестким выражением лица. Он наблюдал за противоположным берегом в хороший полевой бинокль, при помощи полевого телефона уверенным голосом отдавая короткие злые команды. А там, на том берегу, к наплавным мостам бежали колонны одетых в темно-зеленую форму и белые гетры миниатюрных человечков… Над их головами густо распускались белые облачка русских шрапнелей, заставляющие этих человечков спотыкаться и падать под градом свинцовых пуль. А если человечки все же добегали до последней протоки и кто вплавь, кто на лодках, пытались переправиться к русским позициям, их там встречали уверенные залпы винтовок и короткие, но страшные в своей разрушительной силе штыковые контратаки. Я прекрасно видел, как одна волна яростно кричащих людей ударялась о другую, и одетые в белые рубахи русские солдаты смешивались с японцами в зеленых мундирах.

Что же касается ума и коварства, то тут счет, несомненно, будет в пользу русских. Мой старый знакомый, полковник Новикофф, который всего два месяца назад был майором, спланировал это сражение весьма гениальным образом. Пока японцы упорно штурмовали хорошо укрепленную Медвежью гору на нашем левом фланге, желая совершить обходной маневр, русские копили подходящие резервы на противоположном конце позиции – там, где рукава сливаются в единое русло и куда против течения могут подняться не очень большие корабли от устья реки. Собственно, окопавшись на Медвежьей горе, русские могли особо не беспокоиться. Для того, чтобы завалить трупами реку и русские позиции, у японского генерала просто не было нужного количества войск, а от того, что было (трое против одного), русские отбивались без особого труда. Кроме того, русский принц Михаил, приняв командование, полностью изменил диспозицию своих войск, что уже изначально существенно нарушило планы японцев. Могу догадываться, что все эти новые веяния идут от полковника Новикофф, который пришел к нам из двадцать первого века, а военное коварство в те времена после целого ряда жестоких войн должно было достичь своего совершенства… И полковник Новикофф успешно применяет эти свои умения на горе японцам и нашим заморским кузенам лаймиз.

Итак, в течение нескольких дней у меня была великолепная и счастливая возможность наблюдать за тем, как воины Страны Восходящего Солнца тщетно пытались влезть на Медвежью гору, при этом устилая ее склоны и подступы к ним своими телами. Те русские офицеры и генералы, что находились вместе с нами на командном пункте, видя упорство врагов, достойное лучшего применения, только посмеивались и шутили. Они делали это в добродушно-пренебрежительной, беззлобной манере, словно с высокой стены наблюдали за сворой обезумевших псов, бросающихся на запертые ворота. Полковник Новикофф даже снизошел до того, чтобы коротко объяснить мне причины веселья. Оказывается, при грамотном построении обороны по рубежу этой реки ее прорыв потребовал бы от японцев либо десятикратно большего количества войск с соответствующими жертвами, либо качественно иной осадной артиллерии. Ведь эту цепь гор, пролегающую по русскому берегу, можно воспринимать как естественную крепость. А крепости, как известно, берутся либо изнутри с помощью предательства, либо при помощи долговременной артиллерийской канонады и потоков пролитой крови.

В тот момент я наблюдал не только и не столько за боевыми действиями, но и за людьми, которые ими руководили. Людьми, которые в тот момент вершили историю… Из ТЕХ людей, пришедших из двадцать первого века, здесь только мой старый знакомый полковник Новикофф (я уже о нем говорил), который работает в паре с младшим братом русского царя Великим князем Михаилом (мысленно я обычно называю этого человека «принц Майкл»). Они вдвоем и руководят всеми действиями русских войск, являя собой наглядный пример совмещения несовместимого.

Каждый раз, когда полковник Новикофф появляется в поле моего зрения, я жадно вглядываюсь в его лицо. Оно удивительное, и могу смело заявить, что подобные лица встречаются только у русских. А сама необычность заключается вот в чем – черты этого типично славянского лица говорят о добродушии и даже будто бы о простоватости своего обладателя. Но то выражение, которое присутствует на нем… Видно, что этот человек – настоящий воин, опытный и решительный командир, опасный противник для своих врагов. В его глазах – блеск стали. Большие, чуть выпуклые, они смотрят с прищуром, и оттого взгляд кажется пронизывающим насквозь. Во всей его фигуре – неторопливая уверенность и могучая сила. Не отличаясь высоким ростом, он производит впечатление титана, даже рядом с Михаилом. У него крепкое, но не тяжеловесное тело; широкие плечи, длинные руки. Даже через одежду заметно, как перекатываются его мускулы. И при этом поступь его легка – такой упругой, пружинящей походкой обладают только молодые люди, которым не исполнилось еще тридцати. При этом я могу догадываться, что майору Новикову немного больше… Да, это еще раз подтверждает мое мнение о том, что ничто так хорошо не выдает состояние души человека, как походка. Точнее даже, не только души, но и человеческого духа. Видно, что этот человек послан в наш мир с какой-то высшей целью для того, что укреплять одни царства и разрушать другие. Возможно, Всевышний, прислав к нам своего сына Христа, решил, что дальше для улучшения это мира нужны не пророки (ибо все откровения уже сказаны), а воины, которые разрушат все ненужное, косное, отжившее. И только после этого сильные и честные люди сумеют построить царство Божие на Земле.

Принц Майкл же – человек совершенно другого типа. При своем чрезвычайно высоком росте он весьма худощав, но далеко не тщедушен. Движения его чуть замедленны, или, скорее, меланхоличны – впрочем, это свойственно почти всем высоким людям. Лицо его носит все признаки благородного происхождения – гладкий лоб, прямой нос, четко очерченный подбородок. Его глаза, светлые до прозрачности, смотрят на мир с выражением какого-то детского любопытства. Интересно наблюдать, как Михаил пытается придать своему взгляду, да и облику, подобающей случаю суровости. При этом мне понятно, что внутри он совсем не такой. Это тонкий и ранимый человек, который, чтобы не показаться слабаком, носит маску дерзкого ковбоя. В нем нет властности, которая обычно присуща представителям европейских правящих семей, и той жесткости, которая свойственна русским офицерам, пришедшим из двадцать первого века. Я вижу, что Михаил и вправду не создан быть императором. Но это ничуть не умаляет его достоинств. Он честен, справедлив, храбр, умен и даже остроумен. Его любят женщины и уважают мужчины, а подчиненные ему офицеры готовы идти за ним хоть в преисподнюю. И, осознанно или нет, но своим поведением и стилем принц Майкл все же старается быть похожим на полковника Новикофф. Если посмотреть на этих двоих внимательным взглядом, то сразу видно, кто из этих двоих ученик, а кто учитель. Когда у принца Майкла хорошее настроение, он так себя и называет – ученик воина.

Из всех окружающих меня людей принц Майкл и полковник Новикофф – единственные люди, которые говорят по-английски. Большинство русских офицеров, как это и положено русским дворянам, в детстве изучали французский, либо, в силу своего германского происхождения, немецкий. Со мной принц Майкл был очень дружелюбен, при встрече всегда перекидывался парой фраз. В то же время полковник Новикофф, хоть и не имел достаточного времени для бесед (что доказывает его ведущее положение в этой паре), при случайных встречах выказывал к моей персоне большое расположение, что весьма мне льстило. В этом человеке было нечто такое, что побуждает приглядеться к нему, узнать получше. К таким, как он, всегда тянутся люди. Его облик, стать, манеры, походка, взгляд – все это выражает доподлинную мужскую сущность. Таковы все мои герои – мужественные первопроходцы, покоряющие бескрайние дикие пространства. Полковник Новикофф отличается от них только тем, что защищает уже покоренную, подвластную его народу землю, и его врагом является не дикая природа и свирепые звери, а не менее свирепые люди, желающие поживиться чужим добром.

Что же касается других русских офицеров, то каждый из них тоже по-своему колоритен и интересен. И всех их объединяет одно – любовь к своему Отечеству и стремление всеми возможными способами защитить его от вражеского нападения, пусть даже и ценой собственной жизни.

Общаясь с этими людьми, я понемногу начинаю понимать, почему русский народ считается непобедимым. Это удивительно – но в них нет никакого индивидуализма. Цена собственной шкуры не имеет для них ровно никакого значения. Погибнуть за свою великую Родину они считают примером величайшей доблести, какая только может быть. Смерть не страшит их; гораздо важнее непреходящая слава Отчизны… Эти люди сражаются так, будто были рождены как раз для того, чтобы оказывать сопротивление врагам своей родины и славить имя ее в веках. Кажется, что они не испытывают ни страха, ни сомнений. И через сто лет они остались такими же… И, глядя на их мужество и самоотверженность, я задаюсь вопросом – какой еще народ может сравниться с ними в этом? И не нахожу ответа; да мне он, собственно, и не нужен. Русский народ – это в первую очередь героический народ. И теперь я знаю, что никогда народ этот не придет к вырождению. Никогда силам зла не удастся смести его с лица планеты, как бы ни мечтали об этом те люди, которые полученную прибыль считают важнее чести, совести, милосердия, доброты и верности собственному слову. Как бы ни стремилась нация ростовщиков к мировому господству, Россия будет лежать у них на пути несокрушимым бастионом чести и благонравия, сильная и в военном, и в духовном смысле. Страна, способная рождать героев, никогда не будет покорена!

3 мая 1904 года, вечер, Великобритания. Старинная усадьба XVII века в окрестностях Дувра.

Снаружи дома бушевала гроза, нередкая в начале мая. Громыхал гром, сверкали молнии, порывы ураганного ветра гнули деревья, потоки проливного дождя стеной рушились с потемневших небес; одним словом, стихия буйствовала во всю мощь. Но в уютной гостиной, перед пылающим камином, в котором жарко горят дорогущие буковые дрова, тихо и тепло. И лишь время от времени из-за плотно закрытых ставень и двойных рам чуть слышно доносятся отдаленные раскаты грома.

Одним словом, усадьба, в которой трое джентльменов собирались на свои тайные заседания, являлась полным воплощением британской идеи «мой дом – моя крепость». Но все имеет свой предел прочности. Стоит ветру еще немного усилиться – и он начнет срывать с крыши тяжелую старинную черепицу, за давностью лет поросшую мхом, потом под напором стихии как спички хрустнут дубовые стропила – и викторианское великолепие комнат зальют потоки дождя.

Вот так же и Британская империя. Пока происходящее в Желтом море, на полях Маньчжурии и в Корее ее не касалось, но может пройти совсем немного времени – и зародившийся там военный шторм обретет силу тропического урагана. А ведь сеяли джентльмены всего лишь ветер, вооружая, финансируя и науськивая японских самураев, чтобы те своим нападением слегка ослабили их вековечного врага. Пока в той войне на Тихом океане Британия не потеряла ни одного корабля, ни одного офицера, солдата или матроса. Но боевые действия между Россией и Японией набирали обороты; огромная Российская империя, проснувшаяся от спячки четвертьвековой мирной передышки, ставила под ружье новые и новые контингенты, и, самое страшное, после неудач, преследовавших их в первые недели войны, русские армия и флот вдруг стали одерживать одну знаменательную победу за другой.

И пусть знающие люди прекрасно представляли источник этих побед, но вмешательство извне («на грани божественного», как выразился Первый Лорд адмиралтейства Уильям Уолдгрейв, граф Селбурн) пугало их даже больше. И хоть между Россией и Британией не прозвучало еще ни единого выстрела, на темной стене начали уже проступать огненные письмена, а в завывании ветра за окнами и громовых раскатах джентльменам уже слышались зловещие крики баньши. Ощущение, жуткое до дрожи в коленях; а страх в человеческой истории уже не раз заставлял политиков делать непоправимые глупости. И никто из этих троих даже не мог представить себе того факта, что если пришельцы из далекого будущего разозлятся по-настоящему, то Англию не защитят ни Канал (Ла Манш), ни эскадры броненосцев, ни мужество воспетых Киплингом носителей бремени белого человека. Пока их пугало, если можно так выразиться, только общее развитие событий, то есть укрепление влияния пришельцев на некоторых представителей семейства Романовых – в частности на самого царя, его младшего брата и сестру.

Еще где-то там, возле пришельцев, пасся пронырливый до невозможности Сандро, и этот факт неопровержимо указывал на то, что где пришельцы, там и очень большие деньги. Меньше чем на несколько миллионов золотых гиней этот человек размениваться не будет. Упущенная выгода для джентльменов всегда значила не меньше нескольких проигранных сражений. Ведь шестерни и приводные ремни британской политики вращают не депутаты, засевшие в Вестминстере, и даже не политики с улицы Даунинг-стрит, а банкиры Сити, для которых важнее всего прибыль и которые набирают на службу всех вышеназванных – подобно тому, как набирают клерков и управляющих в свои банковские конторы. Если не справился, допустил убытки, то пошел прочь, и зачастую с волчьим билетом.

А убытки у истинных хозяев Британской Империи росли с каждым днем. Чего только стоили обесценивавшиеся на четверть японские бонды, а также потопленные и захваченные русскими блокадными дозорами британские торговые пароходы. Последний конфуз японцев в битве на реке Ялу привел к очередному ускорению падения курса японских бондов, которые неумолимо соскальзывали в разряд мусорных бумаг. Еще не было сделано ни одного выстрела, но тайная война между пришельцами и банкирами Сити была предрешена. Правда, эти банкиры пока не знали, что пришельцы вообще и господин Одинцов в частности, ведут свою войну за величие Российской империи именно против них и никого другого. С остальными вполне возможно договориться, а вот с людьми, ставящими прибыль впереди совести, чести, долга, милосердия и гуманизма, мира на этой Земле не может быть никогда.

– Нам точно известно, – проскрипел Первый Лорд адмиралтейства Уильям Уолдгрейв, граф Селбурн, – что младший брат царя, принц Майкл, поступил на обучение к одному из пришельцев в качестве ученика воина. Это он, вместе со своим наставником, самолично руководил русскими войсками во время злосчастной для японской армии битвы на реке Ялу. Из достоверных источников известно, что в результате того столь печально окончившегося сражения в плен к русским варварам попал наш военный агент при армии генерала Куроки, рыцарь Британской Империи, генерал-лейтенант королевской армии Ян Стэндиш Монтит Гамильтон, который не сумел подать японскому командованию правильно совета. А ведь он был одним из лучших наших армейских офицеров…

– Почему был, сэр Уильям? – спросил министр иностранных дел Ге́нри Чарльз Кит Пе́тти-Фицмо́рис, – вы же сказали, что русские только взяли его в плен. Они что, потом его убили? Если это действительно так, то это ужасающее варварство.

– Нет, сэр Генри, – ответил Уильям Уолдгрейв до крайности раздраженным тоном, – они его не убили. Но так получилось, что в своем высокомерии, не считая русских достойными противниками, он проиграл свою главную битву воину пришельцев, который стоял за спиной русских. Поэтому он БЫЛ одним из лучших наших армейских офицеров, а сейчас он уже не на таком хорошем счету, чего бы там ни говорил по этому поводу лорд Китченер. У тех наших морских офицеров, которые консультировали адмирала Того, для оценки ситуации были считанные минуты, к тому же их убивали самым лучшим оружием пришельцев, от которого нет спасения. У этого же болвана* было несколько суток для того, чтобы разобраться в происходящем, к тому же противостоящая ему русская армия была вооружена только самым обычным своим оружием. Но генерал Гамильтон не смог даже понять, что у русских сменилось командование, что в итоге и привело к тяжелейшим последствиям. Одно дело, когда против тебя выступает самодовольный варвар и лентяй, какими являются большинство русских генералов, и совсем другое, когда свирепый и смертельно опасный Воин пришельцев.

Примечание авторов: * в нашей истории Ян Гамильтон, тогда уже полный генерал, через двенадцать лет с треском профукал туркам и их германским советникам Дарданелльскую десантную операцию, что остановило его карьеру в британской армии. Так что оценка «болван» со стороны Первого лорда Адмиралтейства – не оскорбление, а диагноз. К тому же имеет место ревность морского офицера к армейскому штрафирке, не сумевшему победить, или хотя бы избежать поражения, даже в тепличных, с его точки зрения, условиях.

– И какой же вывод, – спросил премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, – мы должны сделать из факта наличия в рядах пришельцев хотя бы одного первоклассного Воина?

– А точно такой, – с иронией ответил Первый Лорд Адмиралтейства, – какой мы должны сделать из наличия в их рядах Флотоводца, потопившего флот адмирала Того; Дипломата, который обретается сейчас подле русского царя; Политика, то бишь господина Одинцова, по своим качествам способного занять пост премьер-министра любой из Великих Империй, а также как минимум двух крупных специалистов по науке, которые в любой момент готовы перевернуть наши взгляды на окружающий мир. Конечно, большую часть пришельцев составляют, так сказать, рабочие особи, но вот эта великолепная пятерка Руководителей является квинтэссенцией их цивилизации.

– Вы, сэр Уильям, говорите о них так, будто это какие-то насекомые… – проворчал премьер-министр Артур Джеймс Бальфур. – И, кстати, почему пятерка, если, по вашим же словам, вместе с учеными их Руководителей семеро?

– Сэр Артур, я не считаю ученых настоящими Руководителями, – покачал головой Первый Лорд Адмиралтейства, – с моей точки зрения, они всего лишь высокоразвитые рабочие особи и не способны принимать самостоятельные решения. А что касается насекомых… Наш агент, побывавший в их базе на островах Эллиота, доносит, что все из них – что руководители, что рабочие особи – отличаются от нормальных людей примерно так же, как эти самые люди отличаются от высокоразвитых обезьян. Они докладывает, что они быстрее мыслят, быстрее двигаются, и даже рабочие особи способны в большом количестве генерировать новые идеи, а у их Руководителей эта функция является основной. И в то же время их общество очень сильно объединено и замкнуто на само себя. Пришельцы, особенно рабочие особи, стараются пор минимуму контактировать с окружающим миром, передоверяя эту функцию Руководителям.

– И это основание считать пришельцев насекомыми, сэр Уильям? – усомнился министр иностранных дел Ге́нри Пе́тти-Фицмо́рис. – Если хотите знать, то ваш агент просто сумасшедший. Впрочем, насекомые они или нет, по большому счету не важно. Мы с вами в самом деле не ученые, которые должны раскрыть научную догадку, а политики, которые просто обязаны устранить исходящую от пришельцев угрозу безопасности Британской Империи.

– В таком случае, – задумчиво произнес первый лорд адмиралтейства, – нам надо решить, что делать с конвоем, который еще вчера вышел из Гонконга, и в составе которого тридцать судов с вооружением и боеприпасами, предназначенными для непосредственного применения в ходе боевых действий. Первоначально, рассчитывая на победу японцев в битве на Ялу, мы планировали выгрузить всю эту амуницию в устье Ялу, на ее правом берегу, чтобы японским кули было проще доставлять эти грузы в зону боевых действий. Но теперь выяснилось, что японская армия разгромлена, а ее мелкие остатки под натиском казаков беспорядочно отступают на юг, в сторону Сеула и Фузана. Даже выгрузка в Цинампо кажется мне в определенной степени авантюрой, потому что русский авангард и конвой должны достигнут этого пункта почти одновременно.

– Конвой, – сказал британский премьер, – направляйте в Чемульпо, там мы будем собирать остатки отступающих японских войск, которым предстоит дать отпор наглым русским поползновениям на Корею. Линия раздела, как минимум, должна проходить по тридцать восьмой параллели. Но и это не главное. Самое главное предстоит людям нашего дорогого сэра Генри. Они, с одной стороны, должны будут выйти на русских революционеров-террористов и от имени нашей Империи предложить им всю возможную помощь в убийстве нынешнего русского царя, а с другой стороны, подготовить в Петербурге маленький дворцовый переворот, который свергнет с престола старшую ветвь Романовых, возведя вместо нее, к примеру, Владимировичей. Сто лет назад подобные действия уже спасли нашу империю от гибели. Если мы не можем победить пришельцев в открытом бою, то мы должны изолировать их от власти и тем самым обезвредить. Ведь сами по себе эти люди никто и ничто.

Немного помолчав, британский премьер подвел итог:

– На этом все, джентльмены. Беремся каждый за свою работу, и пусть пребудет с нами Всевышний и дух королевы Виктории, воспитавшей в нас всех неутомимую решимость действовать на благо нашей любимой Великобритании, над которой никогда не заходит солнце. Аминь!

5 мая 1904 года, полдень. Швейцария, Женева, угловой дом по улице Кандоль за №2, ресторан и пивная «Brasserie Landoldt»

Борис Викторович Савинков, революционер, террорист, литератор.