Вдали от дома

Я уткнулся в «Океанию» № 3 от марта 1953 года. Где нашел план исследования археологической структуры Восточного Мелтона, всего в десяти милях от Бахус-Марша.

Сова прокричала «мопок»[24].

Я мог представить себе археологию в Греции или Месопотамии, но никак не на пастбищах тоскливого Мелтона. Однако тут предполагалось, что исследование общинной земли или сада ручья Короройт (который я завтра пересеку на поезде) откроет «в избытке реликвии местного населения». Это удивило образованного человека, учителя.

Я вернулся в кухню за стаканом молока. И оттуда случайно увидел весьма щеголеватого мистера Боббсика, актера в свете фонаря на заднем крыльце, входящего в дом, дабы возлечь со своей женой.

Чтение было моим обезболивающим.

Из «Океании» я узнал, что археолог предлагал раскапывать знаменитые поместья Рокбэнк и Динсайд, которые когда-то были огромными пастбищами У. Дж. Т. Кларка, богатейшего человека в Австралии. На землях Кларка в Мелтоне двадцать тысяч овец стригли каждый год. Поблизости, за сегодняшними пороховыми заводами, «Океания» предсказывала обнаружение древних аборигенских захоронений, артефактов, мусорных куч, изрубленных эвкалиптов, из которых туземцы вырезали каноэ и щиты.

– Болван, – услышал я.

Я сел в своей односпальной кровати и увидел, сам того не желая, Боббсиков в их кухонном окне, сцепившихся в битве, как казалось. Потом стало темно. Потом сетчатая дверь Боббсиков хлопнула, и я увидел, как мне представилось, женщину верхом на мужской спине, то ли смеющуюся, то ли плачущую, бьющую мужа по голове. Это было совсем не эротично, но света хватало, чтобы увидеть их на лужайке, спотыкавшихся, во весь рост. Затем они гонялись по кругу внутри яркого параллелограмма освещенного гаража, и теперь мужчина ухал, насмешничал, дурачился, дурачился, дурачился, а женщина, без сомнения, смеялась. «Океания» не могла с этим состязаться.

Из дома напротив послышались крики очевидного страдания, и затем сетчатая дверь хлопнула снова и снова, и на свет выбежали двое детей, сначала мальчик, за ним девочка в белой сорочке, волочащейся, как у Эль Греко, плачущая и умоляющая, ищущая родителей, которые вскоре упали на залитую луной траву под гнетом детской нужды в них, а я, один в ночном воздухе, в пижаме и ночных носках, был непомерно напуган.

Того, что было сказано, я не услышал. Что было понято, я не мог угадать. Теперь отец катал на спине высокую светловолосую девочку, чьи ноги едва касались земли, а маленький мальчик разъезжал на маминых плечах, и я тревожился, пока мне не пришло в голову, что, возможно, Боббсики были счастливы.

– Ты дурак, – кричала Айрин Бобс.

И целовала мужнины руку и рот.

Дети визжали от смеха и вошли в святилище с цементным полом, шлепая тапками. Коротышка взялся за одну гаражную дверь, а жена за другую, вместе они медленно заслонили яркий свет.

Всю ночь я читал. Это меня успокаивало. Я все еще был увлечен этим, когда ассенизатор прошел под моим окном забрать свое еженедельное «ведерко меда».

Я спал: я вновь был внутри отцовской церкви в Аделаиде. Моя мать была сильно опечалена, так как полиция обнаружила странные провода под скамьями.

Я проснулся, услышав, как спортивная машина бормотала на дорожке у дома, увидел, как миссис Боббсик резвится возле нее в пеньюаре.

Петух со своими девушками ждал у задней двери. Я сделал сэндвич с яйцом с собой в поезд.

9

Милый Коротышечка был честным, хотя его правда управлялась бурными эмоциями, а объяснения его действий могли быть слегка неточными, как в случае приобретения «ягуара-икс-кей 120».

Он заявил, что сначала увидел «ягуар» припаркованным на Лидиард-стрит возле станции Балларат. Сказал, что просто «наткнулся» на него. Ладно. Но он отказывался признать, что «икс-кей 120» сразу его зацепил. Тут он походил на мужа, признающего, что пялился на женские ноги, но настаивающего, что делал это без особого интереса.

Мой муж просто прошел мимо самого быстрого серийного автомобиля в мире?

Извините, нет. Он таращился, как и все остальные. И его маленький хитрый мозг рассуждал так: какая сволочь из Балларата импортировала «икс-кей 120» и припарковала здесь, чтобы другие бесправные водители, продавцы из магазинчиков и разносчики из мясных лавок истекали слюной? За «яг» можно было умереть. Он был брошен нагим, незащищенным, с откинутой крышей, так что любой подмастерье сантехника мог прикоснуться к обивке из красной кожи, открыть ящик для перчаток из орехового дерева и заглянуть внутрь. Конечно, мой муж желал его, как желал дилерства «Форда», не важно, было ли это мудро или даже возможно. Кто бы не захотел иметь все, что сердце пожелает? Кто сейчас был занят уговорами сестры, что их совместное наследство должно быть продано, дабы Коротышка мог стать дилером?

Очевидно, Джо Тэкер выставил «яг» как приманку, чтобы Коротышка прошел мимо него по дороге от поезда до гостиницы «У Крейга». Так я сказала, чтобы оправдать его глупый поступок.

Но нет, о нет. Мужа оскорбили мои оправдания. И если я думала, что он пал жертвой мерзавца Тэкера, сказал он, я понятия не имею, кто он и что.

Ладно. Я была «У Крейга» всего раз, в ресторане, не в баре, куда женщинам вход воспрещен, чтобы мужчины могли ругаться и говорить сальности без помех. Там я встретила знаменитого Мерзавца Тэкера, с бритым подбородком – что скобленая картофелина, в неряшливом пальто. Он сказал, что посадит меня в карман, гадкий любезник. Он сказал, что принял нас с Коротышкой за Малышей из Страны игрушек[25], и, возможно, мы именно такими ему и представлялись. Но по сравнению с чумазыми ирландскими фермерами и ипподромными спекулянтами мы сверкали, как искусные жокеи на пути к кубку.

Коротышка учился плавать в грязных водах, с детства надышался затхлым спертым воздухом. В этом отравленном озере его ждал Джо Тэкер.

Тэкер был отморозком с большими и проворными кулаками. Коротышка был самым успешным продавцом «фордов» в сельской Виктории. Он пересек замызганный ковер к дальнему углу Джо Тэкера. У Коротышки был пронзительный взгляд, он был собран, розовощек, набриолинен и в элегантных ботинках. Мы оба договорились, что он купит «форд-кастомлайн» у этого мошенника в углу.

Собутыльником Тэкера оказался букмекер, но видок у него был, сказал Коротышка, как у богача, способного нанимать громил для своих разборок. Он был крупней Тэкера, уткнулся в барную стойку животом, выпиравшим из жилета, настоящая золотая цепь держала часы. На нем был серый шелковый галстук и белая рубашка – чуть свободней, чем требовала его шея.

Он, мистер Грин, сокрушал чужие пальцы при рукопожатии.

Джо пил пиво, по неизвестным причинам смешанное с томатным соком. Он объявил, что у него для посетителя есть три машины на выбор, все «форды-кастомлайны», все припаркованы в двух шагах. Один из них двухцветный. Мы бы не стали брать двухцветный, сказал Коротышка. Обсуждая этот вопрос, Коротышка ощутил себя объектом неучтивого внимания букмекера.

– Ты Бобс, верно? По прозвищу Коротышка?

Этот мистер Грин был большеголовым, лысеющим, с грубым красным ртом. Он поднял бровь столь изящную – можно подумать, цирюльник час над ней бился.

– Сынок знаменитого Опасного Дэна? Маленький проныра, который выиграл суд против собственного отца.

Даже я была в курсе, какой позор он имеет в виду. Я сознавала, сколько боли это до сих пор вызывало, и, если хотите знать мое мнение на этот счет, могу сказать, что для Дэна было типично винить сына за то, в чем тот не был виноват. Даже грубиян Грин понимал, что ситуация была смехотворной. Они попросили паренька быть свидетелем на защите и не объяснили, какую ложь ему требуется произнести.

Много лет назад Дэн обязался доставить на самолете этого самого мистера Грина на скачки в Балларат. Коротышка хорошо это помнил. Он стоял на летном поле в Хамбаг-Пойнт, когда увидел Грина, забиравшегося в «Морис Фарман»[26]. Именно объемы пассажира делали событие столь знаменательным: огромный живот в одежде, сшитой на заказ, большие красные губы, шестнадцать стоунов[27], не меньше. Коротышка смотрел, как самолет пытается преодолеть забор в конце взлетной полосы. Менее отчаянный пилот повернул бы назад, но Дэн получил свои деньги, и ничто не вынудило бы его сдаться.

Авиатор и букмекер пробирались сквозь моросящий дождь и неожиданный холод. Медленно набирали они высоту, преодолевая расстояние между шпилями Мельбурна и Балларата. Пролетели две тысячи футов, но поднялись лишь чуть выше крыш. Конечно, букмекер пропустил скачки. Опоздал на два часа.

Грин предъявил Дэну иск за потерю дохода.

В суде адвокат Дэна вызвал Коротышку как свидетеля и спросил его: «Ваш отец не мог ожидать такого затруднения?»

Но конечно, Коротышка сказал, что он должен был его ожидать. Как только увидел пассажира, его размеры.

– Ты сказал правду, – произнес Грин годы спустя в гостинице «У Крейга», все еще не веря, что кто-то мог быть на такое способен.

Отчетливый запах рынка в Алфредтоне вмешался в разговор. Это Джо Тэкер шаркал ботинками. Кто мог ожидать, что это дикое существо закончит свою жизнь богачом с огромным домом на озере Вендури, и «бентли», и всеми картинами, которые когда-то висели в кофейном дворце «У Рейда»?[28] (Кто бы мог представить, что Грин погибнет от огнестрельных ранений?)

– Что возвращает меня к моему вопросу, – сказал Джо. – Поэтому я и хотел, чтобы Коротышка встретился с вами, мистер Грин.

Коротышка сказал, он собирался только взглянуть на «кастомлайны». Именно он был человек «Форда» и пришел, чтобы купить «форд». Он думал: «Почему Джо мне подмигивает?»

– У мистера Грина, – сказал Джо, – есть автомобиль, который он хочет продать сегодня.

У Коротышки был список потенциальных клиентов в кармане. Его целью было заключить сделку до вечера. Он повторил, что его интересует только «форд-кастомлайн» с малым пробегом.

Мистер Грин рассмеялся. Коротышка не связал его с «ягуаром». Грин проверял свой виндзорский узел[29], расстегивал и застегивал шикарный костюм. Он был крайне собой доволен.

– Но у вас ведь не «кастомлайн»? – настаивал Коротышка.

Грин подтвердил: все верно.

– Я парень «Форда», – заявил Коротышка.

– Похоже, вы упускаете возможность, – сказал Грин.

– Как угодно.

– Конечно.

– Нет-нет, вы не понимаете, – вскричал Джо Тэкер. – Это Коротышка. Он ваша единственная надежда.

– Это ваш «икс-кей 120»? – спросил Коротышка.

Конечно, он был его.

Я знаю своего мужа. Знаю, что он думал. У него не было права купить «ягуар». Он хотел только поводить его. Это была его мечта. Он никогда не смог бы продать этот автомобиль в Марше. Джо был из школы продавцов автомобилей, которая называлась «Давай!». Давай, попробуй разок. Давай, сядь за руль. «Давай, приятель, ты сможешь». И тут он бросил тяжелый медный ключ на стойку бара. Коротышка не притронулся к нему. Никогда не знаешь, глядя на него, как колотится его сердце.

– Назовите сумму, – сказал он Грину, и подбородок букмекера выдался вперед, почувствовав крючок.

Грин сказал: вы знаете справочную цену, мистер Бобс, но Коротышка был уже в той зоне, когда он не сознавал, что эти люди были на двенадцать дюймов его выше. Справочная цена была ему известна лишь приблизительно, и какой восторг – вовсе не беспокоиться о ней.

– Если хотите наличными сегодня, мистер Грин, сумма должна быть разумной.

Грин сказал, что возьмет восемьсот, но уже не улыбался.

Коротышка бывал весьма беспечным в вопросах денег, когда речь шла о финансовых потоках и наличном капитале в анкете будущего дилера, но в деле он – калькулятор. Он не знал точных цифр, но знал, что в Австралии очень мало «икс-кей 120». И если бы ему удалось заполучить его за семь сотен, он смог бы наварить в три раза больше, чем за один «форд-кастомлайн». Конечно, он рубил сук не по себе, но даже в приступе головокружения его подсчеты были просты.

– Займете мне? – спросил он Джо Тэкера.

– Сколько при тебе наличных, Коротышка?

Он еще даже не прокатился на «икс-кей 120», но при нем было сто пятьдесят фунтов, которые дала ему я, и он выложил их все. Джо предложил занять ему еще пятьсот пятьдесят до завтрашнего вечера. Если «ягуар» к тому времени не продастся, Коротышка вернет машину и заплатит процент за кредит. Они обсудили процент и подсчитали все на папиросной бумаге.

Это была азартная игра, а мы условились, что никогда не пойдем на такое.

Это была не игра, настаивал Коротышка позднее. Посреди переговоров он видел мысленным оком перспективы для этой машины: Хэллорен, строитель, которого он мог найти ближе к вечеру в бэлленской гостинице «У Долана», в дамской комнате отдыха с лицензиатом, миссис Морин Хэггерти. Хэллорен был дамский угодник и ездил на «ситроене-лайт 15», милом инженерном чуде, но без шика, как «яг».

– Откуда ты мог это знать? – вопила я той ночью.

– Это дар, – заявил он. – Я был рожден с ним.

В другой день это могло оказаться правдой. На этот раз это могло обернуться катастрофой. Он приехал в Бэллен поздно. Припарковал «икс-кей» с откинутым верхом напротив трансформаторной будки, которая, хоть и была уродливой, давала выгодное освещение. Как в шоу-рум, думал он.

Оказалось, что он ошибался, очень ошибался, но меня не было в гостинице «У Крейга», чтобы спасти нас. Муж наслаждался собой. Он видел, как Тэкер и Грин на него смотрели. Он принял жадность за восхищение. Они тоже его не поняли, а я могла объяснить им, если бы мне было дозволено присутствовать. Суть была в том, что Коротышка Бобс, житель Бахус-Марша из штата Виктория, оседлал прыгучую кошку и погнал на ней по Пентлендским холмам, держась на самоубийственных поворотах «как дерьмо на простыне», как он порой выражался. Это была единственная ошибка Коротышки: верить, что он может иметь все, что пожелает. Именно так птицы влетают в оконное стекло, а женщины беременеют. В этом нет смысла – хотеть того, чего вам не дозволяется иметь.

10

Когда я проходил мимо старшей школы, директор выскочил, словно кукушка из часов: махал мне, бежал среди своих роз, вылетел на дорогу, где ездят грузовики с углем.

Я подумал, что теперь он меня уволит. Спросил:

– Как там трибунал?

Он выдохся, его высокий лоб покрылся испариной, как дыня в холодильнике.

– Ты составил программу?

– Я еду в город.

– Мог бы составить в поезде, – предложил он. – Час в один конец. Легкотня.

Знал ли он уже мою судьбу? Пил ли он мою кровь, пока меня не порубили на отбивные? Я мог бы понять его расчет, но ведь он в руки не возьмет программу, написанную мной. Я сообщил ему это.

– Разумеется, учить будешь ты, – заявил он.

И я осмелился почувствовать надежду. Спросил о дате трибунала.

– Вилли, поверь мне, – сказал он, и я подумал: «Нет, он прохвост». – Они напишут тебе, когда придет время, – продолжил он. – Просто займись программой, а я займусь тобой.

– Как они пришлют мне письмо? У меня даже нет почтового ящика.

Хатнэнс поднял бледно-имбирные брови, и да, конечно, я молол чушь. Почтальон бросит конверт на веранду вместе с остальными угрозами, где он постареет и скукожится среди палой листвы.

– Ты обещаешь мне составить курс?

Я уже слышал поезд возле кладбища Роусли. Дал ему слово и вновь вскочил на велосипед.

В поезде я подумал: «Зачем я пообещал?» Я был пасторским сынком и всегда держал слово, и вот я уже думал об овцах-мериносах, гадал, не украли ли первое австралийское стадо у короля Испании. Нет, как оказалось, а ведь это была бы основа для интересной программы.

Из-за вечно менявшегося времени записи викторины (удобство, которое перестанут предлагать, когда Дизи получит национального рекламодателя) я приезжал в город в разные часы, но вне зависимости от времени, освещения, погоды, коричневого засушливого лета, влажной зеленой зимы ландшафт вдоль железнодорожных путей всегда был безотрадным и голым: кроличьи норы, эрозия, плантации ветрозащитных хвойных полос в виде буквы «Г» по углам одиноких пастбищ, желтые гравийные дороги, разрезавшие красную землю, – мышиного цвета овечья деревня постепенно сменялась непримечательным дальним пригородом Западного Мельбурна.

Обложка «Океании» № 3, насколько я помню, была благонадежно скучна, без намека на ее взрывную суть. Когда я начал изучать предлагаемое исследование археологической структуры Восточного Мелтона, я ни о чем не догадывался, но вскоре увидел тот самый ландшафт за окном таким, каков он был всегда: забытое поле колониальной битвы, пропитанная кровью земля, место жестокого «контакта» между черными туземцами и белыми империалистами. Если это не было государственной тайной, то вполне могло бы быть.

Сто двадцать один год назад, до прибытия овец, до фабрик, эти вулканические равнины – я узнал об этом только сейчас – были покрыты «буйной растительностью» и «колыхавшейся багрянисто-коричневой кенгуриной травой»[30], «высотой человеку по плечо, и растущей плотно, как овес». Темнокожие охотники-собиратели не знали, что белые планируют остаться здесь навсегда. Никто из них не мог поверить, что человеческое существо может «владеть» животным, особенно таким вкусным, как овца. Или что овцы съедят все, что привлекает кенгуру и валлаби[31]. И так далее.

«Очень хорошо, – думал я, – я составлю тебе чертов план о шерстяной промышленности. Буду рад сдержать слово».

Охотники-собиратели убивали овец белых людей и ели их. Какой подарок для департамента образования Виктории.

Беннетт Эш, слушай внимательно.

И здесь, прямо возле железной дороги, рядом с тракторным заводом Мэсси Хэрриса, силоса для муки Дарлинга, пыльной камнедробилкой и угрожающим созвездием фабрик по производству взрывчатки, начались убийства.

Олений парк, так называли это место.

Сэр, сэр, я был там, сэр.

Да, гостиница «Олений парк». Где олени?

Не знаю, сэр.

Там никогда не было оленей. «Олени» – это был милый синоним убийства. Гостиница «Олений парк» служила теперь «водопоем» для коммивояжеров на берегу ручья Короройт.

Моя запланированная классная экскурсия прошла бы вдоль ручья позади порохового завода и там внимательно изучила бы (Рис. 1) эвкалипт мелкоплодный с держателями для ног, врезанными в ствол. Юный кандидат наук предполагал, что они использовались для сбора меда. Где же сейчас мед?