Плохая хорошая жена

— Чего? Чего ты не можешь мне сказать? — вмиг уставила Александра Васильевна на дочь загоревшиеся прежним неуемным огнем любопытства глаза. — У тебя что-то происходит в личной жизни, да? Что? Ну, скажи же мне, дочка! Ты мне так давно уже ничего не рассказывала! Ну? Говори же! Что?

— Мам, может, ты есть хочешь? Или чаю? Ты говори, что тебе нужно, я все сделаю. Ты как себя чувствуешь вообще? Какие тебе лекарства выписали, покажи. Надо же в аптеку сбегать. Где рецепты, мам? А может, мы тебя с Катькой до туалета попытаемся довести?

— Господи, до какого такого туалета, Вероника? Ты что, не понимаешь, что твоя мама больше никогда, никогда уже не встанет? Не понимаешь, что тебе все равно придется быть при мне неотлучно? Именно тебе, и не надо сюда свою Катьку приплетать. При чем тут Катька, Вероника? Кому еще нужна твоя мать, кроме тебя? Кроме родной и единственной дочери?

— Да, мамочка… Конечно, мамочка… — послушно кивала Вероника, потихоньку пытаясь выдрать из цепких материнских пальцев свое запястье и соображая лихорадочно, как бы ей и в самом деле справиться половчее с предстоящей физиологически-организмической материнской проблемой. Однако в перепуганную отчаянием голову ничего такого сильно ловкого приходить вовсе не желало, а приходил один только противный и скользкий страх и опять начинал трясти ее изнутри мелко и противно. «Как хорошо, что завтра выходной, — обреченно подумалось ей. — Успею хоть съездить купить всякие нужные вещи — утки да памперсы…»

— Так я не поняла, Вероника, где же твой Игорь-то? Почему он за нами не едет? Надо бы позвонить ему… Иди, дочка, собери пока мои вещи…

— Мама, мы никуда сегодня с тобой не поедем! — уже чуть не плача, громко проговорила Вероника. — Я буду делать все, что нужно, все, что скажешь, но только здесь, у тебя! Потому что нет смысла ехать ко мне! Потому что мне все равно в понедельник надо будет идти на работу! Потому что приезжать к тебе сюда каждый день мне гораздо удобнее! Я буду приезжать и все делать, что полагается…

— Ты что, со мной здесь жить собралась? Но это же неправильно, дочка! Ведь у вас гораздо удобнее! Нет-нет. Я так не согласна. У тебя своя квартира есть! Она ведь твоя, ты не забыла? И потому незачем нам с тобой теперь здесь жить. Захочет твой Игорь — пусть в этой комнате поселится. А тебе здесь жить не надо!

— Ну почему жить, мамочка? Я не буду здесь жить постоянно. Я просто не смогу. На ночь я буду уезжать домой.

— То есть как это — домой? А я?

— А ты ночью будешь спать. А утром я снова приеду и все сделаю — накормлю тебя, переодену. И вечером после работы тоже…

Александра Васильевна снова поджала задрожавшие губы, резко отвернула голову к стене и больше не проронила ни слова за то время, пока Вероника, обнаружив под ней холодную, неприятную мокроту, вертела с трудом ее безвольное тело с боку на бок и, неловко-неумело корячась, меняла мокрую простыню на сухую. Катька стояла в дверях, наблюдала за ее усилиями жалостливо, не решаясь войти. Потом тихо поманила ее рукой и, обхватив за плечи, вывела в коридор и повела в сторону кухни, тихонько на ходу приговаривая:

— Ну ничего, ничего, Верка, устроимся как-нибудь. Ну, не трясись так, чего ты. Успокойся, все привыкнется, все образуется… Сейчас посидим, подумаем, порешаем… Еще водочки накатим…

— Кать, ее же, наверное, накормить надо? — рванулась было из-под ее руки Вероника. — Я пойду спрошу…

— Да погоди ты, не суетись! Захочет есть — сама попросит. Дай ей полежать да посердиться-пообижаться вволю! Глядишь, и проголодается.

— Кать, ну ты что, так нельзя…

— А как, как можно? Ты хочешь, чтоб она снова в тебя вцепилась намертво? Ты хочешь кинуть к ее ногам всю себя, всю свою жизнь? Так зачем было и удирать от нее, чтоб снова отдаться? А она все равно попытается свое взять, тут уж ты, Верка, не сомневайся! Будет требовать тебя к себе со всеми потрохами и никакую сиделку близко не подпустит! Ты что, не поняла разве? Она сейчас свой этот инсульт таким для себя благом вывернет, что тебе совсем мало не покажется… Прости меня, господи, грешную, — какие ужасные вещи проговариваю…

— Конечно, ужасные, Катька. Как бы там ни было, она моя мать. И ей сейчас плохо. И не говори больше так, ладно? Нехорошо это. Никто не может болезнь для себя благом вывернуть. Болезнь, она и есть болезнь…

— Ой, да ладно, молчи уж, без тебя тошно! Лучше соображай давай, как тебе ее половчее да побыстрее на ноги поднять. Хотя фиг она теперь и подниматься захочет. Но, как бы то ни было, Верка, на мою помощь ты все же рассчитывай. Ага? И не обижайся на меня. Ты же знаешь, я всегда что думаю, то и вслух проговариваю. А тебе я помогу. Но основная тягота все равно на тебе, конечно же, будет. Так что соберись. Иначе не выживешь. Одной такой груз просто не по силам.

— Спасибо тебе, Катька. И в самом деле, что бы я без тебя делала.

— Да ладно. Не рассыпайся. Давай лучше прикинем, как дальше жить. Свою собственную стратегию с тактикой разработаем. Значит, так… Вечером ты после работы — сразу сюда, это само собой. Кормить-стирать, памперс менять. И утром тоже. Вставать, правда, затемно придется, с ночи почти… Ну да это ничего, утрами можно и мне с Александрой твоей повоевать. Ничего! Не захочет целый день мокрой да голодной лежать — подпустит. С капельницей ты можешь с соседкой-медсеструхой с третьего этажа договориться. Надо бы еще невропатолога какого пограмотнее найти да массажиста, может… А вечерами — это уж твоя настоящая голгофа начнется. Вечером она тебя поломает, конечно, порядочно. Хочешь не хочешь, а придется-таки позволить порядочный кусок от себя отгрызть. Ты чего это вдруг побледнела так, Верка? Уж не надумала ли в обморок хлопнуться? Ты мне это брось! Нельзя тебе сейчас в обмороки падать. Не перед кем. Зрителей у тебя сейчас понимающих нет. Один на один ты с этой проблемой осталась, выходит…

— Нет, Катька, никуда я падать не буду, успокойся. Просто мне страшно как-то от наших этих разговоров стало. Понимаешь, не должно так быть, не должно… Ты вдумайся, что произошло-то! Это же ведь мама моя… И ей в самом деле плохо — у нее инсульт! А мы тут сидим с тобой, стратегию с тактикой разрабатываем. Это же все бесчеловечно, Катька! Это же чудовищно, в конечном итоге…

— Что? Что ты называешь бесчеловечностью?

— Отсутствие в себе любви, вот что. Я не человек, Катька! Я не дочь, я настоящее чудовище! Самое отвратительное! Самое жестокое! И мама, наверное, права. Такой большой грех на мне… Не умею я чужого страдания прочувствовать…

— Ну, завелась! А ты вспомни, как жила с ней, пока замуж не выскочила? Как она ломала тебя, требуя к себе любви? Забыла?

— Так она ж не виновата, что ее у меня не было. Это же чудовищно, когда ребенок мать свою не любит…

— А ты никогда не думала, чудовищная ты наша, что жестокое истребование к себе любви есть еще больший на самом деле грех, чем ее напрочь в человеке отсутствие?

— А использование себе во благо чужой любви что, не грех?

— Это ты о чем?

— Это я о муже. Я напропалую пользовалась его любовью и за это отплатила ему черной неблагодарностью! А во мне, выходит, никакой такой любви и нет… Как природное чувство отсутствует напрочь, раз даже мать я не люблю…

— Да не может, не может она, любовь эта, в человеке совсем отсутствовать! Природой так не положено! Во всех людях любовь живет, и в тебе живет.

— Правда?

— А то! Куда она денется-то? Живет, конечно. Только прячется старательно от жестокого материнского истребования, и все. Не любит любовь, знаешь ли, чтоб ее истребовали. Не может она пока в тебе на поверхность выйти. Боится потому что. Вот от этого ты и творишь с переполоху ошибки, и не можешь разглядеть толком, кого из мужиков надо любить, а кого и не надо бы…

— Нет, Катька. Не права ты. Уже разглядела. Да что теперь толку от этого…

— Да ладно, Верка, уж сама в своих мужиках теперь разбирайся, раз натворила делов. А не разберешься, так жизнь сама за тебя это сделает. Она тебе быстренько сейчас покажет, ху из ху. Ой, чует мое сердце, покажет это самое «ху» так, как оно есть…

Глава 7

«Что за привычка дурацкая — хранить нужные бумаги у себя дома! Вот же черт… — в который уже раз досадовал на себя Игорь, паркуя машину на знакомой до последнего квадратного сантиметра маленькой стоянке во дворе, окруженном добротными красно-кирпичными пятиэтажками. — Теперь вот хочешь не хочешь, а придется идти за ними. Бередить и без того больную рану…» Он бы, конечно, ни за какие такие коврижки здесь не появился, но дело того требовало. Нельзя было подводить нужного клиента, срывать с таким трудом выбитый для него контракт. А без подлинного экземпляра нужного ему договора, который преспокойненько лежал в ящике письменного стола, там, в его бывшем жилище, дело с мертвой точки никак не двигалось. Можно было бы и наплевать, по большому счету, конечно, на это самое дело, да он не мог. Не умел он никого подводить, черт побери. Так что сколько ни откладывай со вторника на среду, со среды на четверг и так далее, а проделать этот путь все равно придется. Через заснеженный двор, лестничную площадку, лифт, снова через площадку… И ничего, что каждый шаг отзывается болью в голове, перетерпеть придется. Тем более сегодня уже пятница, в выходной надо поехать в лагерь к Андрюшке, а в понедельник заканчиваются уже все для подписания контракта допустимые сроки… Ладно. Хватит нервничать, как обиженная кисейная барышня. Надо так надо. Тем более и свет вон во всех окнах горит — Вероника дома. И ему совершенно все равно, с кем она там. Да хоть с чертом рогатым…

Дверь квартиры открылась очень быстро, после первого же короткого звонка, но в светлом дверном проеме оказалась не Вероника. Оказался там, к сожалению, тот самый «черт рогатый». Хотя что там говорить — на черта этот парень ну никак не тянул…

— Вам кого? — улыбнулся он приветливо. — Вы ищете кого-то, да?

Вопреки злой решительности, с такими трудами в самом себе взращенной, Игорь растерялся — немного отпрянув корпусом, неуклюже замолчал и застыл на месте, моргая белесыми ресницами. Показалось ему даже, будто он отлетел куда-то в сторону и смотрит на эту картинку издалека — красивая такая картинка… Как первая страница глянцевого журнала. Вот в светлом проеме двери стоит стильный молодой мужчина, щурится лениво взглядом, будто на камеру направленным, и длинная рваная челка с модной небрежностью спадает на глаза, и большой твердый рот капризно чуть опустился уголками. А торс, торс какой! Рельефный, и лепной, и нежно-песочного цвета, будто только что вышагнула эта красота из солярия и застряла совершенно случайно в проеме света…

— Так вам кого, я не понял? — снова настороженно улыбнулся парень.

— А… Вероника… Она… — совсем не слыша своего голоса, проговорил Игорь.

— Вероники сегодня не будет. А вы кто? Вы…

— А я — это я.

Игорь тряхнул головой, словно отогнал от себя наваждение, потом протянул руку и резко отодвинул эту неземную загорелую красоту в сторону. Протопав прямо в ботинках в комнату, рванул на себя по очереди ящики письменного стола, сгреб в кучу все до единой бумаги и снова прошел к двери, не обернувшись даже на прижавшегося спиной к стенному шкафу испуганного красавчика, будто и не было его тут вовсе. Не дожидаясь лифта, дробно застучал ботинками по лестничным ступеням, уходя побыстрее от этого места, от боли, от обиды, которая уже бежала за ним по пятам. Была она, обида, лицом почему-то похожа на этого знойного красавчика и приплясывала у него за спиной, проговаривая что-то мерзкое. Что-то вроде — вот тебе твое семейное счастье, которого ты так хотел… Вот тебе, белобрысый праведник, расплата за твою неуемную наивность-правильность…

Заскочив в машину, он с досадой бросил бумаги на заднее сиденье, и они посыпались, будто испуганно, на пол, скользя одна меж другой гладкими поверхностями прозрачных файлов с белыми дырочками по бокам. Каждая бумага — в отдельном файле. Все как надо. Все аккуратно. Все как и полагается… Потом, резко повернув ключ зажигания, нервно-неправильно вырулил с маленькой парковки и рванул через темную арку на яркую, залитую вечерними огнями проезжую часть — побыстрее отсюда, от этого места, от обиды, которая все еще хохотала куражливо ему вслед.

А Стас, закрыв за ним дверь, пожал удивленно красивыми плечами, и вернулся в комнату, и плюхнулся снова в мягкое удобное кресло перед телевизором, и протянул руку к столику, где стояла ополовиненная уже бутылка холодного немецкого пива…

Глава 8

Веронику долго и нудно рвало под чахлый заснеженный кустик во дворе дома в Востриковом переулке. Она поднималась ненадолго с корточек, вдыхала жадно морозный воздух, и снова коленки ее подгибались сами собой, и снова давно уже пустой желудок выворачивался наизнанку, больно дергая измученную вконец этими его упражнениями диафрагму. Она и сама не могла объяснить толком, от чего ей было так плохо — от выпитой без привычки противной Катькиной водки, от маминых злобных, полностью истощающих ее нутро капризов или от вида и запаха перепачканных ее дерьмом простыней. А только плохо ей было очень, катастрофически, просто до полного ужаса плохо…

Катька стояла невдалеке, курила нервно. Изредка взглядывая на Вероникины мучения, прикидывала про себя, что всего-то ничего, получается, она с Александриным инсультом и промаялась — субботу да воскресенье, — а вот поди ж ты, как достало уже девчонку, хоть ревом реви… Совсем эта вреднючая Александра дочь свою извела за эти два дня, полностью всю ее выпотрошила, до самого основания. Ничего признавать не хотела, все в штыки приняла — и новенькую удобную пластмассовую утку, и бульоны Вероникины наваристые да соки свежевыжатые для поднятия ее, Александриных, сил, и даже соседку-медсестру к себе не подпустила капельницу прокапать, только зря с ней Вероника и договаривалась. С трудом только на памперсы согласилась, дала-таки укатать себя в это мягкое чудо цивилизации — дай бог здоровья тому человеку, который его когда-то придумал. Вероника, конечно, зря на памперсы эти так стопроцентно понадеялась, но все же… Эх, вот нашелся бы еще какой умник да придумал бы такую приспособу, чтоб и большую нужду больных-неходячих в себя вбирала так же хорошо, как и малую, — цены бы ему тогда не было. Уж точно Нобелевскую премию бы отхватил, наверное…

— Ой, Катька, я не могу больше… — тяжело простонала от своего кустика Вероника. — Не могу, не могу… Противно как все…

— Ничего, Верка, привыкнешь. Все привыкают, и ты привыкнешь.

— Нет, я не смогу… К этому невозможно привыкнуть. Ну вот скажи, она не могла меня дождаться, что ли? Я всего-то на полчаса в магазин побежала… Или тебя не могла позвать? Обязательно надо было под себя нагадить, да? Я ж действительно не могу каждую минуту около нее сидеть и караулить ее потребности, как бы ей этого ни хотелось… Нет, Катька, не смогу я, не выживу просто…

— Сможешь. И выживешь. Куда ты денешься? Не ты первая, не ты последняя через это все проходишь. Тебе сложнее, конечно, я понимаю… Когда за близким по-настоящему человеком ухаживаешь, оно все как-то не так кажется. Там горе — оно другое. Оно и горькое, и легкое одновременно. Потому что всего себя отдал бы взамен на боль близкого. Причем с большой радостью. И сострадание тогда получается настоящим, человеческим, искренним, и само собой из человека выходит, его и выцарапывать силой не надо. А из тебя выходит одна только рвота…

— Значит, это я такая.

— Какая?

— Жестокая, раз у меня этого сострадания нет!

— Ну, опять сели на любимый кол… Господи, Верка! Хватит уже! У тебя от надуманного чувства собственной виноватости-неполноценности и впрямь скоро крыша поедет! Ты же не мать Тереза все-таки и не сумасшедшая волонтерка какая-нибудь, чтоб всем подряд уметь сострадать. Ты обыкновенная женщина, и тебя таким же обыкновенным образом от вида дерьма тошнит.

— Катька, не надо. Прошу тебя. Ну, не надо про дерьмо… — страдальчески скривилась Вероника, медленно подходя к ней и показывая пальцами на ее сигарету — тоже, мол, хочу.

Торопливо достав из кармана куртки пачку «Мальборо» и прикурив умело на снежном ветру, Катька сунула ей в рот сигарету и, вздохнув, продолжила:

— Да сама знаю, Верка, что не надо. А только понимаешь, дерьмо натуральное в твоей ситуации — это еще есть полбеды. Вот дерьмо словесное у твоей матушки — это да, это уже настоящая беда. Его так просто за ней и не уберешь… Как она меня сегодня обозвала, я забыла? Ну, когда чашку с кефиром в меня запустила? Я уж не помню, но как-то здорово уж смачно-обидно…

— Да ну… Я бы согласилась лучше на чашку в голову, чем на требование сидеть около нее да выворачивать себя наизнанку. Прямо не знаю, как и удовлетворить ее неуемное любопытство. Может, мне про себя какие-нибудь истории посторонние да завлекательные начать придумывать? Как Шехерезаде Ивановне? А что, это идея, между прочим…

— Не-а, Верка, и не мечтай даже. Не обманешь ты ее. Ей от тебя не истории придуманные нужны, ей от тебя именно искренность нужна. Настоящая, подлинная, без обману. Теплая и свежая кровь…

— А кровь моя на сегодня уже кончилась… — тихо покачиваясь, как сомнамбула, медленно проговорила Вероника. Отбросив вяло в рыхлый сугроб окурок, она передернулась в мелком, колком ознобе и, жалостно посмотрев на подругу, медленно протянула: — Кать, я поеду домой, а? Завтра же на работу, я хоть посплю немного. Сейчас ее ужином накормлю и поеду, ладно?

— Да поезжай, конечно, — махнула рукой Катька. — На тебе вон и лица уже никакого нет, одна бледно-зеленая маска…

— Кать, а ты завтра утром ей памперс поменяешь? А то я вряд ли успею сюда заехать…

— Да ладно, поменяю, чего там. Если подпустит, конечно. И еду оставлю около кровати. Захочет — поест. Ничего-ничего, она у меня шибко-то не забалует. Иди-иди, Верка. Ничего, справлюсь как-нибудь…

Дома, как показалось Веронике, она не была уже с месяц, наверное. Даже не верилось, что прошло всего два выходных дня. Как будто жизнь ее за эти два дня перевернулась, и пробежала мимо нее быстро и горестно, и заблудилась в темном переулке. Будто и не было у нее десяти лет отдельной от матери жизни, и даже родная, уютная квартира встретила ее настороженно и сердито непривычным кухонным беспорядком: в мойке горой возвышалась немытая посуда, грязное скрученное полотенце стыдливо съежилось на подоконнике, а стойкий табачный дух, исходящий из переполненной окурками пепельницы, успел уже захватить в свой плен все кухонное пространство. Не сняв шубы и сапог, она на цыпочках прошла в гостиную и так же удивленно уставилась на заснувшего в кресле перед телевизором Стаса, на пустые пивные бутылки, расположившиеся дружными стайками вокруг кресла, на грязные тарелки на журнальном столике с остатками какой-то еды. Постояв над всем этим безобразием еще немного, она так же на цыпочках вышла из гостиной, тихо прикрыв за собой дверь — сил не было ни будить Стаса, ни выговаривать ему за беспорядок, да и вообще никаких сил будто бы в ней уже не оставалось. Стянув с себя кое-как одежду, она встала под горячий душ и вздохнула наконец полной грудью; казалось, что сильные водяные струи непременно смоют-снесут сейчас с нее весь этот ужас, освободят кожу от въевшегося намертво хлорного запаха мокрых простыней и тяжелой духоты воздуха комнаты в Востриковом переулке. Она терла и терла до красноты тело мочалкой и никак не могла остановиться, пока глаза сами собой не начали слипаться от усталости. Испугавшись, что так и заснет сейчас здесь, стоя под душем, Вероника с сожалением смыла с себя шапку мыльной пены и, завернувшись в большое банное полотенце, прошлепала босиком в спальню. Сил хватило только на то, чтоб лечь и натянуть на себя одеяло. Уже между сном и явью выплыла вдруг в голове мысль, что надо бы все-таки разбудить Стаса, но она ее тут же и вытолкнула из себя — слишком уж никчемной показалась ей вдруг эта мысль…

Серое зимнее утро жалостливо разбудило ее привычными звуками: запел бодрые песенки раз и навсегда поставленный на режим будильника музыкальный центр, сработала во дворе сигнализация на чьем-то автомобиле, заскулила противными короткими всхлипами. И не было никаких сил оторвать голову от подушки. «Может, не ходить сегодня на работу? Больной сказаться?» — промелькнула в сонно-разбитой голове спасительная мысль, но тут же и ушла, уступив место проклятой совестливой Вероникиной обязательности: не могла она себе этого позволить, просто никак не могла. На носу срок сдачи годового отчета, а у нее в отчетных бумагах еще и конь не валялся…

Стас ходил по дому сердитый и виноватый. Трехдневная щетина, кстати, очень шла ему — делала лицо еще более голливудски привлекательным и грубо мужественным. Просто живой образец глянцевой журнальной красоты, мечта всех стилистов-фотографов. И представить даже нельзя такого мужчину стоящим за кухонной мойкой — непростительная получается взыскательному глазу дисгармония. Только вот что делать с другой дисгармонией, то есть с заваленной грязной посудой мойкой да мятыми окурками, атаковавшими с трудом уже держащую их в себе пепельницу? Куда их-то приспособить в этой непростой ситуации, сложившейся в ее жизни? Вот нестильный и дисгармоничный Игорь сразу понял бы, что со всем этим надо делать…

Мысль об Игоре больно кольнула досадой сердце, и красивое лицо сидящего напротив за кухонным столом Стаса вдруг неприятно обожгло глаза этой своей красивостью, и она даже их прикрыла от возникшего секундного желания его ударить… «Господи, что это со мной?» — вздохнула она нервно, тут же открыла глаза и молча вышла в прихожую — мыть посуду все равно не оставалось уже времени. Также молча они оделись, молча вышли из подъезда и сели в машину. «Хоть бы из вежливости чего-нибудь про маму спросил!» — снова зло подумалось Веронике, и она совсем уже развернулась к Стасу, чтоб срочно озвучить эту свою мысль, но он таким виноватым и пристыженно-робким жестом втянул голову в плечи и даже, показалось ей, слегка отстранился, будто ожидая удара, что она опять промолчала. Да и апатия вдруг накатила волной, захотелось откинуться на спинку сиденья, и расслабиться, и подремать еще немного в утренней автомобильной пробке под скрип снега, визг тормозов, запах выхлопного газа, по-особенному противно ощущаемого именно на утреннем морозе…

Он подошел к ее столу только ближе к вечеру, выглянул с улыбкой из-за компьютера:

— Вероничка, тебя после работы к маме отвезти? Да? Давай я у шефа отпрошусь! Ты сегодня дома ночевать будешь или у нее? Если дома, то я тебя дождусь, вместе потом поедем… Хочешь?

— Нет, Стас, я не буду у мамы ночевать. А ты меня туда отвези и поезжай домой — ужин приготовь да посуду помой хотя бы…

— Конечно, конечно, Вероничка! Я все, все сделаю! Я и вчера еще хотел, да заснул нечаянно! Ты сердишься, да? Ну, прости! Я свинья, конечно, но исправлюсь.

— Да ладно…

— А может, ты позвонишь, и я за тобой туда приеду?

— Нет, Стас, не надо. Я и на такси доберусь. Наверное, это поздно уже будет…

— Да? Ну ладно! — совсем как-то уж неприлично обрадовался Стас. — А мамочка твоя как себя чувствует? Получше ей?

Вероника промолчала, усмехнулась грустно этой его «мамочке» и тут же поймала себя на мысли, что никогда не сможет сесть и рассказать этому парню настоящей правды о сложившихся у нее с мамой взаимоотношениях. Так рассказать, как Игорю когда-то рассказала. Не поймет он ее. И дело тут даже не в глупости его или недалекости. Просто не уйдут ее слова «из души в душу», не примет он их в себя легко и даже с некой благодарностью, как сделал это когда-то Игорь, и недостанет никогда этому красавцу-мужчине мудрости, чтоб так же встать между ними стеной… Мысль эта вдруг начала расти и расти в ней болезненно, пухнуть, как на дрожжах, наливаться тяжелыми горячими каплями в уголках глаз. Пришлось даже быстро выхватить из ящика стола зеркальце, и попридержать пальцами эти самые капли, и выпучить изо всех сил в него глаза, спасая скромный их макияж. Вот же незадача какая…

— Вероничка, ты чего, плачешь? Что, все так плохо, да? Может, я все-таки за тобой туда приеду?

— Нет, Стас, не хочу. Ничего не хочу. Ты не жди меня, спать ложись. Тебе же за руль завтра садиться. Может, я вообще только ночью оттуда выберусь…

Вероника и в самом деле не рассчитывала, что мама ее рано отпустит. Хотя поначалу надежда такая в ней все же затеплилась — Александра Васильевна встретила дочь полным и сердитым бойкотом, на вопросы ее не отвечала, выразительно отворачивала лицо к стене и поджимала ниточкой дрожащие губы. А потом ничего, заговорила. Только тема этого разговора оставалась все той же самой, жалобно-истязательной — про бессовестное и слишком уж надолго затянувшееся нежелание дочери слиться с матерью душами, про свою материнскую по этому поводу несчастливость-заброшенность, про Игореву сверх всякой меры жестокосердность… Правда, примешались к этим жалобам и другие, новые уже нотки. Оказалось, что руки у этой «рыжей заразы Катьки» невозможно холодные и шершавые, что суп она ей утром перегрела, а котлеты, наоборот, были очень даже холодными и что Вероника и близко не должна подпускать к ней «эту дрянь», если маму свою хоть чуть-чуть любит. Ведь любит? Ведь нельзя же не любить свою маму, правда? Маме же не так много и надо — чтоб дочка сидела с ней целый день рядом, чтоб беседовала обо всем, чтоб шепталась-советовалась. Такая это малость, что и просить-то об этом ей неудобно как-то…

— Мам, ну некогда мне сидеть около тебя, прости, — взывала к ее совести Вероника. — Там простыни замочены — их же стирать надо! И бульон на плите сейчас выкипит весь! А потом мне домой еще целый час добираться…

— Зачем, зачем тебе домой? Неужели твой муж не понимает, что у тебя мама больна? Что ты больше нужна сейчас мне, а не ему? Ну, сядь, сядь рядом, Вероника! Поговори со мной! Расскажи мне что-нибудь…

— Что рассказать, мама?

— Да все, все! Что у тебя на работе? Как в семье? О чем вот ты сейчас говорила целых полчаса на кухне с этой рыжей стервой? Я же слышала, слышала твой голос! Ты, не переставая, болтаешь с ней, Вероника. О чем вообще с ней можно говорить? Не понимаю! У тебя мать есть, а ты…

— Мама, я с ней говорила о тебе! Как тебе помочь, как тебя на ноги поднять! Как уговорить тебя сделать капельницу…

— Не хочу! Не хочу я никакую капельницу! Раз ты меня не любишь, то и лечиться я не хочу! Вот и смотри теперь, как я буду умирать! И мучайся! Это тебе за то, что ты совсем, совсем не любишь свою мать! Не любишь! Не любишь! Не любишь…

«Да уж… Звучит, как приговор смертный, — сжимая сердце в комочек и быстро елозя по полу тряпкой, чтоб хоть как-то освежить воздух в комнате, думала Вероника. — И даже не как приговор, а как расстрел после этого приговора…» Ей казалось, что произнеси мать свою последнюю фразу еще хотя бы пару раз, и она упадет навзничь, взмахнув некрасиво мокрой тряпкой, и забьется в смертельных конвульсиях…

Как всегда, выручила Катька. Залетела в комнату и, отобрав у Вероники ведро, быстро вытолкала ее на кухню, приговаривая по-хамски весело:

— Иди-иди! У тебя там бульон уже выкипает! Совсем забыла про него, что ли? А я тут сама за тебя пол домою! И с Александрой Васильевной за жизнь заодно побеседую! Вы как, Александра Васильевна, желаете со мной беседу за жизнь вести иль нет? Давайте я вам, например, все в подробностях обскажу, что у меня на работе происходит. Хотите? Ну вот, значит, слушайте…

Александра Васильевна только голову опять к стене отворачивала да губы поджимала в привычно-оскорбленную тонкую ниточку. И к еде, заботливо оставленной Вероникой около кровати, не притрагивалась. Потом, когда в комнате никого уже не было, ела с большим аппетитом. Катька только усмехалась довольно, подглядывая за этим процессом в чуть приоткрытую дверь, и шла к Веронике на кухню, и из кожи вон лезла, чтоб взбодрить-растормошить как-то тихо рыдающую и роняющую в кипящий на плите суп горячие слезы подругу.

Домой к себе Вероника добралась уже сильно затемно. «Сейчас в ванну, ужинать и спать, спать…» — давя на кнопку звонка и от нетерпения сучил промерзшими ногами, думала она и все сердилась на Стаса за медлительность — что так долго к двери идет…

— Вероничка, ты не пугайся, у нас гости. Ты не думай, я не звал никого, он сам приперся…

Лицо у Стаса было совершенно бледным и каким-то перевернутым или сильно напуганным, может быть. Он автоматически, как большой квадратный робот, помог ей раздеться, улыбаясь при этом криво и виновато, неловко показал рукой на кухонную дверь, приглашая войти. Навстречу Веронике из-за кухонного стола поднялся незнакомый молодой мужчина, довольно симпатичный, протянул для знакомства руку, улыбнулся холодноватыми голубыми глазами:

— Здравствуйте, Вероника. Очень приятно. Меня зовут Валерий. Вы не против, что я вот так, без приглашения, заглянул на огонек к другу? Он меня гнал, конечно, да я решил вас дождаться. Уж так он свою женщину расписывал — и красавица, и умница, и при всяких прочих других достоинствах…

— И что, я вас не разочаровала? — устало улыбнулась ему Вероника, опускаясь на кухонный стульчик.

— Отнюдь… — расплылся в широчайшей белозубой улыбке гость. — Я считаю, моему другу крупно, просто катастрофически свезло…

— Спасибо. Вы извините, но я вас покину, Валерий. Устала очень. А вы сидите, общайтесь на здоровье…

— Жаль! Очень жаль, что вы решили нас покинуть. А может, все-таки выпьете бокал вина? Очень хорошее вино, я вам настоятельно рекомендую. Пожалуйста, Вероника. Грех такой красивой женщине не пригубить вина с такими двумя красавцами… Хотя я зря, наверное, к вашему мужчине в компанию примазываюсь? Это же Стас у нас хорош, как Аполлон. И пусть вам завидуют все женщины, Вероника! Давайте за это и выпьем…