Автограф

Геля отрицательно качнула головой, отошла. Цыганка вслед ей громко сказала:

— Котлетка ты моя глупенькая.

Геля улыбнулась, открыла кошелек. Цыганка, увидев у нее в руках деньги, устремилась к ней.

— Возьмешь тушь?

— Нет. Это за ваше гадание. — И Геля отдала цыганке мелочь.

Леня Потапов работал сотрудником литературного отдела газеты «Молодежная». На столе возвышалась стопка рукописей с регистрационными карточками. Регистрировала рукописи и перепечатывала ответы на них секретарь отдела Зина Катанина. Она сидела в другом конце комнаты на стуле с удлиненными ножками, чтобы удобнее печатать на машинке. В отделе шутили — у Зины ножки самые длинные в редакции. Зина Катанина смотрела на шутников спокойными глазами и даже не улыбалась.

В школе Леня Потапов вместе с Ксенией Ринальди ходил в литературное объединение в Дом художественного воспитания. Руководил объединением писатель Степан Константинович Бурков, учил основам литературной работы. Леня с благодарностью вспоминает Буркова. Леня сам в рекомендациях начинающим авторам пишет об основах литературной работы, оценивает стихи, прозу, очерк, критическую статью. В газету пришел студентом на практику. Теперь он полноправный сотрудник: ведет материалы, заказывает статьи, очерки. Ему нравится принцип газеты — общность работы. Волна новостей. Ритм.

Леня с радостью чувствовал, как ежедневно в пять часов вечера полы в здании начинают дрожать и вибрировать: внизу, в типографии, печатники пустили машину.

Зина приносила свежий номер, клала на стол Лене, и Леня вечером уже звонил авторам и поздравлял. Спешил доставить людям радость. Зина Катанина взбиралась на стул, ставила ноги на небольшой исцарапанный временем сундучок-сейф, в котором хранились профсоюзные марки, строкомеры, бланки, потрепанный редакционный фотоаппарат, и отдавалась созерцанию канцелярских пустяков у себя на столе. К свежему номеру газеты Зина была равнодушна. Она была неравнодушна к Лене Потапову.

Иногда Леня часами простаивал с кем-нибудь из начинающих авторов в коридоре около переполненной окурками большой пепельницы.

— Вы мальчишка, — говорила ему Зина.

— Я?

— Нашли забаву. Торчите в коридоре.

— Зиночка, мы все, в конечном итоге, дети.

— Я — нет. Я за вас замуж собралась.

От ее слов Леня закашливался, говорил:

— Какой я муж! Поглядите внимательно: я отравлен газетой. И потом, Зиночка, я влез в долги.

— Ну да, вы должны зеленщику, булочнику, мяснику, портному. В особенности — портному. — И при этом Зина смеялась: пиджак на Лене был маловат, брюки великоваты. — Боитесь, с вас возьмут подворные?

— Это что?

— Выкуп за невесту. Живу в большом дворе, много ребят, подворные будут большими. Копите деньги бутылками, как Петя-вертолет.

Петя-вертолет рассказывал, что в детстве копил мелкие деньги — кидал их в бутылки с подходящим горлышком. Какого достоинства деньги Петя копит теперь, он не рассказывал. Может быть, по-прежнему бутылками, потому что в бутылку проходит не только мелочь.

Полы в комнате начинали вздрагивать, на световом табло загорались цифры с первой по четвертую: все четыре газетных полосы в машине. Зина спрыгивала со стула и бежала в типографию, чтобы принести Лене свежий номер газеты.

Ксения Ринальди сидела в глубине библиотеки. Она сама едва втиснула сюда между полками стол. Лампа на удлинителе, которую ей укрепили над столом, ящички с библиографическими карточками, прижатые булавками к оконной раме цветные репродукции с мозаики «Одиссей и сирены», с фрески «Танцовщицы из виллы Мистерий» около Помпеи, календарь в виде игральной карты, и на верхнем шпингалете окна — копия флюгера с Адмиралтейства из Ленинграда.

Ее личная жизнь здесь, едва приметная. Большего Ксения здесь и не хотела. На столе стояла ваза с ветками багульника. Ксению всегда поражало, когда голые ветки вдруг начинали зацветать по-весеннему среди зимы.

В окно видны корпуса завода из стекла и бетона, длинные серые помещения складов, трубы дымоотсосов, стрелы подъемных кранов, железнодорожные пути. По ним подвозят металлолом. Наваленный на платформы, он напоминает произведения авангардистов. Ксения разглядывает «скульптуры», пытается вкладывать в них смысл. Забавляется, превращает все в мистификацию. Одиссей. Вилла Мистерий. Но электромагнитный кран разрушает произведения: отправляет металлолом к электропечам. Круглая черная плита магнита опускается на платформу и потом медленно поднимается, вытягивает металлолом по цепочке; одна вещь тянет за собой другую, пока магнитное поле не ослабнет и цепочка не прервется. Но обязательно к цепочке в последний момент подсоединится что-нибудь последнее, очень легкое, что способно подпрыгнуть с платформы и догнать кран, — колесо от коляски, дырявое ведро, тазик, чайник, пружина от матраца, лопата. Однажды подпрыгнул висячий замок, неожиданно открылся, будто в него вставили и повернули ключ. Открыть бы так просто свою судьбу. А надо, чтобы так просто? И вообще — надо? Легче станет жить?

Завод был чистым, новым, с новым оборудованием. Кислородные трубы и кислородные колонки покрашены зеленым, газовые трубы и колонки — желтым; лестницы, переходы, перила, грузовые лифты тоже разноцветные. Чехлы на проводах, крышки каких-то электрических коробок на стенах с маленькими красными стрелочками-молниями, коробки с надписями «калориферы», «лебедка», рукоятки каких-то рубильников, телефонные аппараты, закрытые пластиком, — все неожиданно яркое. Даже крюки подъемных кранов были красными в белую точку. Их раскрасили сами девушки-крановщицы. Они гоняют под крышей цеха по рельсам огромные мостовые краны. И кричат при этом вниз, ребятам, что-нибудь веселое, размахивают меховыми шапочками или вязаными, по-модному натянутыми на самые уши. Ездят автокары в черно-желтую полоску. Ими тоже управляют девушки. Всегда подвезут, кому по пути. Ксению с книгами подвозили в цеха.

Чистый завод. Сталевары, когда закуривают, горелые спички бросают в сторону печи, чтобы потом, когда сами будут подметать пол у печи, подмести и спички. Если где-нибудь проливалось масло или оставался масляный след от детали, которую протащили по полу, зацепив проволокой, эти места присыпали мелко накрошенной стружкой.

Вечером на автокарах уборщицы везли баки, в которых был вспенен мыльный порошок. Дымился, напоминал парное молоко. Теплую пену выплескивали на загрязненные полы и пускали поломоечные машины. Цеха становились похожими на станции метро в ночные часы. Мыльная пена задерживалась на железных ступеньках, на площадках переходов, занесенная туда щетками поломоечных машин, у дверец грузовых лифтов, на колесах самих автокаров; иногда оказывалась и на крюках подъемных кранов, делая их забавно бородатыми. Если вдруг в каком-нибудь из цехов наступала короткая тишина, то слышно было, как пена медленно лопалась. Ксения старается видеть завод таким — реально-нереальным. Легче ей как будто. Отвлекается.

Ксения боялась напряженной технической сути, промышленного темпа; и все-таки железо всегда остается железом, будь оно красным в белую точку, черно-желтым, полосатым, зеленым или даже с забавной мыльной бородой. Не радовало ее и то, что она организовала библиотеку, собрала ее по своему вкусу, создала филиалы библиотеки прямо в цехах, чтобы книги стали ближе к людям. Не радовало, потому что казалось самообманом: у людей все равно не хватало времени на серьезные настоящие книги. А надо их читать? Может быть, без них проще? Живи в свое удовольствие.

Часто звонил Володя Званцев. Спрашивал что-нибудь пустяковое, чтобы только спросить. Она отвечала, а он все равно не вешал трубку и опять спрашивал что-нибудь пустяковое.

Познакомилась Ксения с Володей при забавных обстоятельствах — в магазине «Овощи». У Ксении на хозяйственной сумке оборвалась ручка, и рассыпалась картошка. Володя проходил мимо, остановился, начал собирать.

— Сколько было?

— Пакет.

— Соберем поштучно пакет. Ручная работа. Народный промысел. — Собрал. Связал ручку у сумки. Ручка снова оборвалась, и картошка снова рассыпалась.

— Чертовня!

— Не беспокойтесь. Не надо.

— Этот шедевр надо мной издевается! — Володя собрал картошку, но теперь к себе в сумку. — Идемте.

— Куда?

— Туда, куда шла картошка.

И они пошли. Ксения подчинилась Володе, сама не зная почему. Приятное безволие. Спросила:

— Вы знакомитесь на улице?

— А вы?

— Познакомилась с вами.

— Улица — рассадник опасностей, раз. И вы со мной еще не познакомились, два.

— Верните мне картошку, и я пойду. Не улица рассадник, а подворотни. Надо внимательно читать газету «Молодежная».

Он незамедлительно и как-то подчеркнуто протянул ей сумку.

— Но как же ваша сумка? — спросила тогда Ксения. Она была странно уступчива в тот день, для себя неузнаваема.

— Никак.

— Я вам верну.

— Конечно. Затаскаю по судам. — И сообщил свой номер телефона — ноль три.

С тех пор Володя пытается выяснить у Ксении, кто из них с кем окончательно познакомился. На что Ксения неизменно отвечала:

— Ты же грозился затаскать по судам?

— И затаскал бы. Я сутяга.

Ксения испугалась Володи, своего неожиданного чувства к нему. Действительно, чертовня. Опасность. Вирус, что ли, в этой картошке был! Заболела Ксения, вроде дурноты какой-то. Иначе и не назовешь. Попыталась сопротивляться: спряталась в «своей» библиотеке на заводе. Володя, конечно, нашел. «Зачем? К чему это приведет, — думала Ксения, — если мы постоянно будем вместе? Такие разные, несхожие». Володя, как электромагнитный кран, тянул все на себя и заставил Ксению, пусть и в последний момент (это она так себя теперь успокаивает, что в последний момент), но подсоединиться к его цепочке доказательств. Ввергал в такую напряженную деятельность, которой был переполнен сам: с полной отдачей работал в клинике и еще дежурил на «скорой». Его Скорая медицинская помощь — своеобразный завод с диспетчерами, справками текущего дня, радиосвязью, статистиками, эвакуаторами, станциями, подстанциями.

Володя подарил Ксении черепаху. Сказал, зовут Керамикой, ест кашу с травой и капустой. Можно и картофель вареный из пакета.

Черепахе обрадовалась мама. Сажала в сумку и гуляла с ней. Мама животных понимала лучше, чем собственную дочь. Мать и Ксения были друг от друга свободны. Свобода прежде всего исходила от матери — с самого детства Ксении: мать не хотела загружать себя проблемами по воспитанию.

Когда Ксении бывало не по себе, «сумма ее переживаний образовывала некую единицу» (говоря словами Володи Званцева), она звонила Лене Потапову, чтобы поболтать, вспомнить Дом художественного воспитания; сколько среди них выступало бойких пророков, доказавших — все мысли повторяются, беспощадных реформаторов…

В конце разговора Леня спрашивал:

— Как поживает Володя?

Ксения при первой же возможности познакомила Леню с Володей. И они сразу понравились друг другу.

— Он подарил мне черепаху.

— Символ мудрости и долголетия.

— Я не выдержу.

— Чего?

— Мудрого долголетия. Или долголетней мудрости. Не знаю — чего больше.

— Он подлинный врач.

— Он заготовитель рыжиков.

— Что ты мелешь, Ксения?

— Спроси у него.

Ксении не было стыдно, что она подловила наивного, доверчивого Леню. Он был создан для того, чтобы над ним подшучивали. Ксения это делала крайне редко: Леня Потапов был ее ближайшим в классе другом. Ленина мама Антонина Михайловна пророчила Ксению в невестки, но когда убедилась в том, что этого не произойдет, не обиделась, сказала:

— Помоги мне поскорее женить Леньку.

— Его женят, не сомневайтесь, Антонина Михайловна.

— Ты вот подвела.

— Со мной вы бы наплакались.

— Я бы тебя обласкала.

По-прежнему Ксения чувствовала себя в доме у Антонины Михайловны лучше, чем в собственном, чувствовала себя обласканной, получающей домашнее тепло.

Рыжиками, как объяснил Ксении Володя, назывались пузырьки желтого стекла из-под эфира, в которые наливался спирт и которыми пользовались в медицине в обмен, потому что спирт требовался для работы в каждой лаборатории: его вечно не хватало. Рыжики можно было поменять на жаростойкие шприцы, на реактивы, на кислоты. «Конвертируемая валюта», — говорил Володя.

Кончится на заводе смена, и ребята «привалят» в библиотеку, выстроятся за «культурными ценностями».

— Евлашин, ну как сегодня поворотная часть? — это Инна Швецова на выдаче.

Евлашин работает на электромагнитном кране, это он разрушает произведения, созданные из металлического утиля. На кране у него написано: «Остерегайтесь поворотной части!» Евлашин напоминает Ксении Леню Потапова. Каждый может подшучивать над «его поворотной частью» и получить в ответ только беззащитную улыбку. Совсем недавно Ксения ему объяснила, кто такие художники-авангардисты, имея в виду его утиль.

Ксения работала в глубине библиотеки, слышала толкотню голосов. Иногда помогала Инне на выдаче книг, но чаще сидела и занималась регистрацией книжных поступлений, заполняла карточки для каталога, составляла рекомендательные списки для читателей, в которые обязательно включала современных поэтов, особенно близких ей. Эти рекомендательные списки были популярны на заводе, но Ксению это не волновало. Она никак не могла сделать свою работу такой же необходимой для себя, как для Лени была необходима газета, для Володи — клиника и в особенности работа на «скорой», для Гели — ее театр. Подумать только, даже у Гели — театр!

До завода Ксения работала в отделе культуры при исполкоме, потом в худфонде, потом в редакции бюллетеня «Музеи и выставки». Собиралась поступить на заочное отделение пединститута, чтобы преподавать литературу или историю. Не собралась, не поступила. А может быть, действительно стать просто поэтом? Вот так — поэтом. Но это значит еще глубже погрузиться в себя, погрузиться до самого донышка. Это если быть честным поэтом. «Он — боль и ненависть, надежда и прогноз», — написала Новелла Матвеева о поэте. Нет, нет, обезвредить опасную идею в отношении себя. Даже провокацию. Ну, хватит беситься. Достаточное количество годиков, чтобы поумнеть. А ведь на самом деле стихи Ксении нравились Буркову, как нравились они и Артему Николаевичу, отцу Гели. Но в стихи она только играла. Без боли и ненависти. В исполком играла, в худфонд и теперь в завод играет. Создает очередную видимость. В испуг перед Володей играет или нет? На самом деле чертовня? Опасность?

Ксения вздохнула, взяла из стопки книгу, писать на нее аннотацию. Может быть, Ксения, как говорят на заводе девушки, уже экс-дева — старая дева? И вот эту опасную идею надо обезвредить? Что, если немедленно отправиться к Саше Нифонтову на «Капли дождя» и новые магнитофонные записи? Темнота на танцах — друг молодежи! Где она слышала этот призыв? Ну как же — в заводском Доме культуры на фестивале современных танцев. Выкрикивал какой-то подгулявший парень к восторгу очень многих. Ксения была включена в состав жюри фестиваля. Может, напроситься к Геле и к Рюрику в их театр «Реалист»? Больше года не была. Пьесу Пытеля ставят — в вечерней газете было сообщение. Что у них сейчас-то идет? Нет, никуда она не будет напрашиваться, незачем и некогда. Надо побыть подальше от прошлой жизни. Поэтический вексель тоже давно погашен. Никогда она не станет поэтом, даже по ошибке. Есть настоящие стихи, а есть эмоциональная информация. Ощущение стихов. Путь себе надо расчищать сомнениями. И если тебе нечего сказать — молчи. Кто-то из больших ученых, Вавилов кажется, сказал, что уже необходимо всеми мерами избавлять человечество от чтения плохих, ненужных книг. Не пойти ли работать к Володе в клинику или на «скорую» — будет помогать ему выманивать со складов жаростойкие шприцы, гайки, рентгеновскую пленку, у хозяйственников — автотранспорт или аппарат для дрессированной (дистиллированной) воды.

На абонементе опять зазвучала перекличка голосов, и вдруг вопрос:

— Где Ксана?

О ней так спрашивают. Определенно. Бригадир Сережа с третьей печи с помощниками Юрой и Мишей. Всегда ходят стайкой. И еще пультовщица Катя Мартынова с ними. Миша, между прочим, вполне прилично рисует. Недавно нарисовал Ксению одним росчерком. Сережа возле плавильной печи работает в фетровой шляпе. Стиль. Вот и сейчас он так о Ксении. Ребята считают ее своей, считают, что приобщилась. Инна ответила — Ксения Борисовна здесь. Ксения Борисовна тоже звучит до сих пор непривычно. А что — она старше этих ребят, и она для них Ксения Борисовна или… Ксана. Ничего среднего, промежуточного нет. Что должно быть средним, промежуточным в нашей жизни? Что она имела в виду? Умственная слабость у нее, вот что! Новый период в ее жизни «после картошки». Как сказано в мудрой японской книжке, на которую Ксения только что делала аннотацию, она — рисовый крахмал, размокший от воды, спина побежденного борца. Надо во всем разобраться, побыть одной. Пусть Володя теперь с Леней поговорит о самостроительстве, индустриальной целине или о космосе, где человека погрузят в полный покой и снова возвратят к жизни при полете на Марс или Венеру. Ксении до поры бы до времени погрузиться в покой здесь, на земле, пока земля сама вся не успокоится и не зацветет фиолетовым багульником или сиренью. Как красиво цветет сирень в Ленинграде на Марсовом поле в белую ночь!.. Тем более Володя доказывает, что цветы реагируют на эмоциональный настрой человека, на его чувства, переживания, характер. Растения — неизведанные еще цивилизации. Но лучше всего то, что просто, потому что простота хороша своей простотой, ясностью, и это исключает сомнения. Не надо стыдиться искренности, не надо себя беспрерывно сдерживать, воспитывать, не надо быть аллергиком. Пушкин мог крикнуть цыганке Тане Демьяновой: «Радость моя, Таня, здорово!»

ГЛАВА ВТОРАЯ

Началось, казалось бы, с привычного пустяка: перед спектаклем Рюрик заехал за Гелей. Геля провела его в кабинет отца, а сама пошла собираться. Отца дома не было. Он уехал в Тарусу, где в последние годы жил Паустовский. Что-то отцу понадобилось по работе в архиве Паустовского, в Тарусе.

Рюрик взял с полки книгу, раскрыл. Изображение театральной афиши. Прочитал: «Общенародное зрелище в Москве 1763 года». Дальше было написано, что в общенародном зрелище приняли участие двести блестящих колесниц, вереницей двигавшихся по Москве. Каждая колесница была запряжена двенадцатью — двадцатью четырьмя волами. В процессии участвовало около пяти тысяч человек, набранных из добровольцев. Рюрик заинтересовался книгой.

Процессия состояла из картин и отделений. Каждое отделение обозначалось особым знаком, который вестники несли на шесте. Процессию открывали певцы и музыканты. Потом — балаганы с прыгающими и вертящимися куклами. По сторонам, на деревянных конях, ехали двенадцать всадников с погремушками. На колеснице расположились духовая и роговая музыка. Вертелись качели с веселыми песенниками. Ехали кабак с пьяницами, судейские подьячие, которые говорили речи, купцы, которые расхваливали свой товар. Народ дивился процессии.

Рюрик начал лихорадочно листать книжку.

«Говорили, что императрица предложила ему пост кабинет-министра и хотела возложить на него орден Андрея Первозванного, но он ничего этого не принял и пожелал остаться вольным актером».

Да кто же это такой? Что за прекрасный безумец!

Вошла Геля и сказала — она готова, надо спешить в театр.

— Дай мне эту книгу! ВеликанТ!

— Кто?

— Не имею понятия. — Рюрик опять начал читать. — Караул! — завопил он вдруг. — Цирк и два японца!

— Рюрик!