Пустое...

— Быть здоровой.

— А еще?

— Еще?.. Вновь очутиться в парке. Чтоб стояла осень… Пусть печальная, но золотая…

— Осень! Тоже мне, сказала! Увядание, тоска… То ли дело весна!

— Нет. Осенью — проще… Лучше как-то чувствуешь других и… себя.

— Ты уверена?

— Не знаю…

Она улыбнулась, точней, попыталась улыбнуться, но вышло это у нее неловко, даже жалко, будто она извинялась невесть перед кем…

— Скажи мне, Лот, какой был день?

— Когда?

— Сегодня! Что мне дело до вчерашнего?

— О, день чудесный. Прямо — сказка! Люди сняли меховые шкуры и млеют. Апрель…

— Уже апрель… Лот, я старая?

— Ну вот еще! Глупости какие… А небо синее — ни облачка, и…

— Лот, я уродливая, некрасивая?

— Да с чего ты взяла?! И вообще — откуда эти мысли?

— А все-таки, Лот…

— Ну, прошу, не думай ты об этом! Разве ни о чем другом нельзя поговорить? Зачем…

— Так, интересно… Ты же знаешь — меня всегда интересуют нелепые вещи.

Она чувствовала, что еще секунда — и она бесстыдно разревется. Конечно, это все глупости. Ерунда, которой не стоит забивать голову. Особенно сейчас… И все же… Нет, нет! Нельзя.

Она должна все знать! Немедленно, всю правду — даже если будет больно… Слишком долго она не решалась, не считала нужным и возможным говорить о себе, слишком долго не думала о том, что есть такое… Кто такая… И теперь… Иначе… Иначе… А что же, собственно, иначе?

— Ты плачешь?

— Может быть. Сама не знаю. Я устала. От всего…

— Ну, что с тобой такое? Объясни. Что-то беспокоит? Нездоровится, да?

— Ничего, Лот. Ничего не случилось. Не принимай близко к сердцу. Просто я глупая, капризная девчонка. Просто я боюсь… одна…

Ах, какая она сейчас, наверное, жалкая и беспомощная!.. Даже в зеркало не в силах заглянуть. Как хотела бы она хоть с кем-то поделиться сокровенным, главным, так будоражащим порой! Поведать о заветном, наболевшем. И в ответ — услышать о себе всю правду… Утешение? Быть может. Это тоже иногда необходимо… Утешение обычно лживо — так ведь для того оно и существует! Ложь во спасение?

А впрочем, в этом тоже есть резон… Лучше уж вовсе не ведать своих недостатков и уповать, что все благополучно, чем постоянно наблюдать, анализировать — и мучиться от горькой мысли, что они сильней тебя…

Она — одна. Ничтожная, целиком зависящая от других, она — при всей чужой заботе — бесконечно одинока. В том-то и беда, в том-то и дело, что она сама не знает, что же именно — в отчетливом словесном выражении — ее тревожит! Она ровным счетом ничего не понимает, и случилось это не сегодня, не вчера — давно. Нелепый, дьявольский клубок, в котором ей никак не разобраться…

— Я устала, Лот.

— Да, я уже заметил. Ухожу.

— Лот… Лот…

— Я слушаю. Ты что-нибудь хотела попросить?

— Нет, Лот. Пустое. Ни к чему… Спокойной ночи.

— Что ж, спокойной ночи.

— Да постой же, погоди!

Пауза. Проклятые сомнения, проклятая болезнь! Боязнь… Нельзя, нельзя… А почему?

— Лот, поцелуй меня… на прощанье… Кажется, мы больше никогда…

В комнате все словно затаилось. Тишина.

— Уже ушел…

Осторожный скрип половиц возле кровати. Странный, чуть скулящий звук… Будто собака растерялась перед дверью, за которой спрятался хозяин…

— Лот, ты здесь? Не надо, не молчи, прошу! Ну, подойди же ты ко мне! Ведь я все… понимаю, вижу! Я должна тебе сказать…

Молчание. И долго-долго — тишина.

— Нет, все-таки ушел… Наверно, показалось…

И еще день миновал.

Возникнув по обыкновенью ниоткуда, он туда же и ушел, не взяв с собою ничего. Ничего… Земля сделала свой оборот, и день отлетел в ничто, словно сброшенный ею листок. А впереди не осталось ни единого дня. Впереди тоже была пустота…

Ничто не помогло. Агония началась внезапно. И, прежде чем успели предпринять что-либо, все уже было кончено. Она умерла, так и не дождавшись осени, хоть и печальной, но волшебно-золотой…

В комнате — суета. Люди в белых халатах снуют по помещению и лишь время от времени — то ли с сожалением, то ли с досадой — бросают взгляды на кровать, непривычно высокую и похожую скорее на операционный стол.

На кровати лежит мертвая обезьяна.

Опыт не удался. Искусственно выращенный и заполненный всевозможной информацией мозг был помещен в черепную коробку шимпанзе, но так и не сумел прижиться там. Ученые чего-то, как бывает, не учли — либо природа и на этот раз взяла свое — и человечий мозг, точно птенец, выпавший из родного гнезда, оказался неприспособленным к дальнейшему существованию. Созданный по воле других, он не нашел в себе сил проявить собственную волю, чтобы выжить в этом чересчур условном для него реальном мире.

Или же не захотел…

Вот и осень пришла. Она явилась к людям незаметно, будто крадучись, словно опасаясь, как бы не погнали ее прочь — незваную дождливую предвестницу зимы. Шаг за шагом осень плотно утоптала землю, обложила ее бурыми от влаги листьями, и лето, наконец, признало себя побежденным.

Как всегда…

Под зданием института есть огромный подвал. В нем пусто и темно. Старинный, брошенный подвал, где уж давным-давно никто не появлялся… Толстые стены гасят все посторонние звуки, и в подземелье царит непроницаемая тишина. Кажется, время остановило свой бег, жизнь замерла, и все тревоги и невзгоды, все, какие существуют на земле, уменьшились, сократились до ничтожно малого размера и слились в точку, вовсе неприметную, подобно тому месту на дне старинного заросшего пруда, куда забросил кто-то, озоруя, крошечный обломок камня.

Время покрылось плесенью, слежалось, никем не тревожимое, и, могло показаться, будет таким же через час, и через день, и через многие-многие годы…

Среди темноты — в дальнем углу — стоит большой пыльный ящик на колесах. Это — целевой компьютер, безнадежно устаревший и теперь никому, по существу, не нужный. Списали, как положено, однако разрушать не стали. Просто отвезли в подвал — и позабыли…

Тут он и остался, издали, будь хоть немного посветлей, похожий на уродливую мышь, боязливо жмущуюся к стенке и все ждущую чего-то…

Впрочем, посторонний наблюдатель, очутись он здесь, заметил бы и кое-что иное…

Временами, правда, очень-очень редко, словно легкий ветерок проносится по залу. Точно заскучавшая в своем великом одиночестве вселенная, вдруг сжалившись над сонной убогостью этого застывшего мирка, вдувает в него сквозь неведомое оконце немного жизни и, зачарованная, смотрит, мигая далекими звездами, на то, что происходит в подвале.

Мягко шурша по кафельному полу, на середину зала выкатывается старый аппарат. Его не видно. Только зеленый огонек и еще два красных настороженно мерцают в темноте. Минуту машина стоит беззвучно. Она вспоминает.

А потом:

— Ох, Лот, Лот… Стар ты стал… И ни на что не годен. Как калека… Это ты-то!.. Ты — высокий, сильный, у тебя светлые густые волосы, лицо доброе и ласковое, и глаза добрые, но только отчего-то грустные… Видишь, ты какой! И — никому не нужен… Да… Вот именно. Хе-хе, — он негромко смеется, надтреснутым и неестественным смехом. — Да, Лот… Все теперь кончено… Все…

На секунду-другую он умолкает, а вслед за тем неожиданно тихо, будто воскрешенное время, казалось, навсегда спугнутое и пропавшее, раздается под сводами подвала странная торопливая речь. Лот вспоминает — он снова весь там, в неясном трепещущем прошлом…

— …Тебе удобно?

— Да.

— Не холодно?

— Нисколько.

— Ну, и слава богу…

Да, Лот, все в прошлом. Ты, безусловно, прав. Оно — как тонкая паутинка. Чуть потянешь, нажмешь — и нет его… Порвалось. Безвозвратно. И ты, Лот, лелеешь его. Оно дороже тебе всего на свете. Но помнишь ты, Лот, ведь когда-то и оно было настоящим. Ты был тогда — как пилот, еще неопытный и только начинающий летать. Ты потерял свое настоящее. Паутинка жизни оборвалась — и не осталось ничего. Нерадивый пилот, ты проспал ясный летный день и вместе с ним — свое счастье. Для тебя осталось только прошлое. Только прошлое… Что ты скажешь на это, старик?

А на улице — осень. Дует, словно тщась неведомо кого догнать, промозглый ветер, сыплет дождь. Пусто в мире. Стоит осень — давняя, печальная, но почему-то совсем не золотая…

Капля катится по крыше… Переливается, вытягивается, падает…

Дзын-нь!..

И разлетается на тысячи сверкающих осколков…