Легенды и были старого Кронштадта

2. Так как виновные в этих беспорядках погибли при последовавшем взрыве, то настоящее следственное дело оставить без дальнейших последствий, а убытки по стоимости клипера и всего бывшего на нем и у нижних чинов казенного имущества, равно издержки, употребленные при обследовании, дела принять на счет казны.

3. Спасшимся с клипера «Пластун» офицерам, медику и нижним чинам, как ни в чем не причастным в гибели клипера, выдать не в зачет… офицерам полугодовое, а нижним чинам годовые оклады жалованья и, сверх того, выдать нижним чинам обмундирование, какое кому следовать будет».

Просмотрев представленные ему бумаги, Александр II поверх заключительного акта начертал: «Быть по сему». Больше никто и никогда расследованием случившегося на «Пластуне» не занимался.

До настоящего времени истинные причины трагедии клипера так и остаются неизвестными, и вряд ли уже когда-нибудь что-то удастся узнать нового в этом забытом и запутанном деле. Однако наиболее вероятной все же представляется именно версия сознательного взрыва корабля кондуктором Савельевым, доведенным до предела издевательствами и побоями своих командиров. Что ж, вполне возможно, что отчаявшийся что-либо изменить в своей невыносимой жизни человек именно так решил положить конец своим страданиям.

Глава пятая

ШТУРМАН ПОЛЯРНОГО МОРЯ

Ах, как он мечтал о море! О том море, что плескало волной у самых его ног, о том море, в котором белели паруса кораблей, таких загадочных и таких недостижимых…

Осенью 1833 гадав Гидрографическом департаменте на стол делопроизводителей лег толстый засургученный конверт с письмом от некоего подпоручика Петра Пахтусова В нем никому не ведомый архангелогородский штурман предлагал план полярной экспедиции к северным берегам Ледовитого океана По рассмотрению прожект сей нашли дерзким, но оригинальным, и подпоручик был вызван в Санкт-Петербург для личного доклада Допрашивали его с пристрастием. Как бы между делом, адмиралы выведывали, сколь сей штурман знающ в науках да на что способен.

— На чем основываете свои утверждения, что море к востоку от Новой Земли ото льда весьма свободно бывает? — допытывались одни.

— На рассказах, что долгие годы собирал от поморов да людей промышленных!

— А что будете предпринимать, ежели погода будет вам благоприятной? — интересовались другие.

— Обязуюсь нанесть на карты весь остовый берег!

— А ежель не повезет?

— Вынужден буду ограничить себя южной половиной полуночных земель до пролива Маточкин Шар, а затем поверну на вест!

— На чем мыслите плыть и когда?

— Хотел бы снарядить малое судно, чтобы можно и на лед втащить, и в укромном месте на зиму припрятать. Плыть же следует не ранее июля, а возвращаться не позже сентября.

Посовещавшись, адмиралы объявили:

— Прожект одобрен, но… надлежит под него искать деньги, ибо в нашей казне пусто!

— Да мне и надобно-то несколько тыщ рублей! — пытался возразить Пахтусов.

— Сказано — нет! — отводили взгляд адмиралы. — К тому ж и прожект ваш весьма несбыточен, ибо никому еще не удавалось проникнуть в столь гибельные места! Ступайте с Богом!

Перед отъездом Пахтусов выкроил время и посетил место своего рождения Кронштадт, поклонился родным камням…

В Архангельск он возвращался удрученный. Где-то за Череповцом на почтовой станции в ожидании экипажа разговорился с пожилым смешливым толстяком. Вначале болтали о пустяках, затем подпоручик рассказал о своих столичных злоключениях. Толстяк внезапно замолчал и задумался, затем грустно вздохнул:

— И я в молодости мечтал о морях дальних, а судьба вот занесла лесами строительными заведовать! Но задумка у меня и ныне есть, как бы путь нам возобновить морской на восток, чтобы торговлю с губерниями сибирскими иметь и суда водить аккурат до Енисея!

— Так и я о том мечтаю! — буквально подскочил с места Пахтусов. — А остров мой и есть станция промежуточная по пути к морям восточным!

— Ладно, штурман! — что-то надумав, прищурил глаз толстяк. — Авось, что-нибудь и придумаем!

Далее они ехали уже вместе. Пахтусов прямо на коленях рисовал планы воображаемой экспедиции, а толстяк (им оказался советник Северного округа корабельных лесов Павел Клоков) тут же прикидывал, во что это выйдет в деньгах. А едва прибыли в город, повел Клоков Пахтусова к своему приятелю купцу Брандту. Поставили кварту вина, придвинули стулья к столу и начали долгий разговор.

В начале следующего, 1832 года была образована торгово-промышленная компания купца Брандта и советника Клокова Она-то и взяла на себя заботу о снаряжении и снабжении будущей экспедиции. За содействие делам исследовательским компания выторговала себе право на привилегию промысла морского зверя в Ледовитом океане в течение четверти века Купец Брандт исходом переговоров с правительством был доволен:

— Чем бы ни закончилось это плавание, я не в накладе, потому как свободный промысел мне уже даден!

А тем временем в избе, где квартировал беспокойный подпоручик, по ночам не тушили свечей. Там работали напряженно и кропотливо. У Пахтусова собирались самые знающие и нетерпеливые: капитан-лейтенант Миша Рейнекс, лейтенант Кротов, штурманские кондуктора Крапивин, Циволька да Моисеев. Последним прибегал обычно запыхавшийся поручик Казаков:

— Опять в экипаже задержался, матросов учил лотлинем пользоваться!

Усаживались друзья-моряки за карты и начинали плавать. Учитывали всё: и ветер, и течения, и мощь ледяных полей. Прорабатывали маршрут предстоящей экспедиции. Наконец сошлись на том, что Кротову с Казаковым следует идти к Маточкину Шару западным берегом, а пройдя его, держать курс к устью Енисея. Пахтусову ж с Крапивиным надлежало произвести опись берега восточного. Денег на все про все купец Брандт отпустил в обрез, потому Кротов решил идти в плавание на старой, но еще крепкой шхуне «Енисей». Пахтусов же заявил, что в отпущенную сумму уложится и построит себе судно сам.

Первым вышел в море Кротов. На прощанье друзья обнялись. Они еще не знали, что больше никогда не встретятся. Петра Пахтусова задержала достройка карбаса да погрузка припасов. Наконец в полдень 5 августа карбас «Новая Земля» оставил за кормой город Архангельск Впереди был Ледовитый океан.

Море встретило мореплавателей шквальным ветром. В тумане прошли остров Колгуев. Там Пахтусов записал первую фразу в своем дневнике: «Я расскажу, как было, а вы судите как угодно».

Что знали тогда люди о затерянном среди льдов архипелаге Новая Земля? Увы, немного. Вот как описывает его один из современников Пахтусова: «В продолжение девяти месяцев к этому острову нет приступу, с сентября до конца мая, а иногда до половины июня месяца, он окружен сплошною массою льда; кроме того, в продолжение трех месяцев непрерывная ночь объемлет эту землю, потому, что солнце совсем не показывается из-за горизонта; после того оно явится на несколько минут, потом на полчаса, на час и наконец более месяца совсем не заходит, короче сказать, там зимою ночь, а летом день. Там не увидишь ни цветка, ни деревца, но кой-какая травка, дикий лук да тощие кустарники, недостойные назваться даже деревцом И неужели там живут люди? Нет… А живут белые медведи, моржи, тюлени…»

* * *

В 1800 году в семье кронштадтского шкипера Кузьмы Пахтусова родился сын, нареченный Петром. Вскоре шкипер занемог и помер, оставив вдову с малыми детьми. Бедствуя, семья перебралась в Архангельск, где жизнь была подешевле. Едва Петр встал твердо на ноги, его ждала военно-сиротская школа Ученикам науками там не досаждали, зато лупили часто да кормили так, что животы у мальчишек пухли… Но именно тогда родилась у маленького Петруши страсть, заглушавшая вечное чувство голода и унижения. Страстью этой были книги. Читал сиротский воспитанник днем на уроках, читал вечерами, читал ночами, запершись в ротной кладовке.

Он родился в Кронштадте в 1800 году. Отец Пахтусова весь свой век прослужил во флоте и, выйдя в преклонных годах в отставку, получил самый что ни на есть низший чин шкипера 13-го класса. Старик с семьей переехал в Сольвычегодск, где жить было дешевле. Там Пахтусовы, перебиваясь на маленькой пенсии, едва сводили концы с концами.

Когда Петру еще не было 8 лет, он лишился отца, семья практически осталась без средств к существованию.

Пахтусовы переехали в Архангельск, где мальчик стал обучаться грамоте. Как описывают биографы Петра Пахтусова, он «собирал щепу на верфях Соломбальского Адмиралтейства, которая шла для домашнего обихода, а частью писарям, у которых на нее выменивались учебные принадлежности».

По просьбе матери Петр был принят в сиротскую школу, переименованную впоследствии в школу кантонистов, то есть солдатских детей, которые с момента своего рождения как бы числились за военным ведомством. В пятнадцать лет он стал хозяином старой, залатанной лодки, на которой совершал свои первые плавания по Белому морю, забираясь миль за тридцать от берега.

Способности подростка, как и его тяга к морю, были замечены. И вскоре, в 1816 году, на одном из военных судов, уходивших из Архангельска в Кронштадт, его отправили учиться, на сей раз в штурманское училище. Его юный Пахтусов окончил спустя четыре года, получив чин унтер-офицера.

Незадолго до окончания курса, будучи на летней практике, попал Петруша в кораблекрушение. Транспорт «Кармин», на котором он следовал из Испании, наскочил на риф у мыса Скаген. Погибли капитан и многие офицеры. Тогда, спасая пассажиров, проявил 18-летний штурманский ученик решительность и должную смекалку.

Год 1820-й. Штурманский помощник унтер-офицерского класса Петр Пахтусов, сдав выпускные экзамены, возвращается попутным транспортом в Архангельск. Впереди у него новое поприще — гидрографическое. И дни, месяцы, годы тяжелого, кропотливого труда. Вот далеко не полный перечень проделанных им работ: топографическая съемка дельты Печоры и берега Ледовитого океана от мыса Канин Нос до острова Вайгач, острова Колгуев и беломорского побережья. Первые системные замеры глубин в Белом море тоже на его счету.

За этим событием последовал обратный путь — из Кронштадта в Архангельск, и на этот раз морем — на военном корабле. В Архангельске новоиспеченный штурман поступил в экспедицию под командованием штурмана 12-го класса Иванова, которая занималась исследованиями восточного побережья Баренцева моря и устья реки Печоры. После этого офицер Пахтусов перешел в другую экспедицию — штурмана Бережных. Его люди исследовали уже западную часть того же побережья.

К тому же времени относится и первое знакомство Пахтусова с практическими знаниями местных поморов, которые вели активный промысел рыбы и зверя на Новой Земле. Ее острова к началу XIX века были еще крайне мало изучены, и сама идея Пахтусова исследовать их побережье совпала по времени с устремлениями русского Морского ведомства обратить внимание на восточное побережье Новой Земли.

В 1829-м Петр Кузьмич предложил свой проект экспедиции. И хотя он был утвержден, по разным причинам экспедиция не состоялась. Одной из причин была нехватка финансовых средств.

Идею удалось осуществить лишь в 1832-м, когда один из самых известных и удачливых архангельских предпринимателей Вильгельм Брандт поддержал исследователей. В Арктику были снаряжены сразу две группы: лейтенанту Кротову поручалась разведка морского пути к устью Енисея, а подпоручику Пахтусову — опись восточного берега Новой земли.

Интересна в связи с этим запись, которую делает Петр Пахтусов в дневнике: «Исполнение, таким образом, давнишнего моего желания привело меня в восторг. Заботы и физические труды, неизбежные в сборах в такую дальнюю дорогу, казались для меня легкими. Я чувствовал себя здоровее и веселее, чем когда-либо…»

Толкового, работящего штурмана отличало начальство. За усердие дали ему чин прапорщический, а затем и подпоручицкий. Для штурманов тех лет это не так уж и мало, казалось, можно и о должности спокойной портовой поду-мать. Тогда-то Пахтусов и взял в руки перо, чтобы изложить столичному начальству свой дерзновенный прожект.

* * *

Весь переход до Новой Земли карбас терзали штормовые ветра, природа будто решила испытать мореходов на выносливость. «Казалось, что каждый находящий на нас вал старался покрыть судно наше седым своим гребнем, — вспоминал впоследствии Пахтусов. — Но бот наш гордо рассекал валы и несся на хребтах их, не страшась ярости бури».

И вот на горизонте Новая Земля: черно-ледяные скалы, ревущий у берега прибой. Лавируя между льдинами, подошли к берегу.

— С почином, друзья! — поднял чарку командир. — Сегодня начинаем!

Вполголоса все десять прокричали «ура». На обед по случаю праздника были подстреленные гагары, которых варили в «братском» котле.

С каждым днем суденышко уходило все дальше и дальше на север. Пахтусов с Крапивиным непрерывно зарисовывали берег, мерили глубины, определяли свое место. Работа тяжелая и кропотливая. На входе в пролив Никольский Шар едва уцелели. Внезапно пришел в движение лед и двинулся всей массой на судно, но Господь сжалился, и торосы остановились буквально в аршине от борта карбаса. А короткое северное лето было уже на исходе. Каждая новая миля давалась с огромным усилием. Команда приуныла, стало меньше шуток и смеха. Пахтусова это беспокоило, и он, как мог, ободрял своих молодцов.

— Ну, ребята! — обращался к ним — Чего носы повесили? Нам ли, поморам, привыкать! А ну давай песню!

Бородатый кряжистый рулевой Акимыч, не выпуская из рук тяжелого румпеля, начинал глухим низким басом:

Уж как по морю, по морю синему, По синему было морю да по бурному, Тут плывет Сокол-корабль.

За ним дружно подхватывали остальные:

Тридцать лет корабль на якоре стаивал, Ко крутому бережку да не причаливал. А бока-то сведены да по-туриному, Ну, а нос, да и корма по-змеиному. Атаманом был на нем Илья Муромец.

«Частые неудачи в описи от туманов, дождей и большей частью ото льдов, — писал Петр Пахтусов в те дни в своем дневнике, — делали положение наше для меня невыносимым… Только примеры предшествовавших экспедиций в полярные страны несколько ободряли меня».

Вскоре стало ясно, что обратно в Архангельск уже не успеть и придется зимовать на Новой Земле. Карбас стал на якорь в губе Каменка. Ждали судно промышленника Гвоздарева, который должен был доставить сруб для избы и продукты. Но Гвоздарев так и не появился. Как стало известно впоследствии, его судно было затерто льдами, и он не смог пробиться к условленному месту. Теперь мореплавателям приходилось рассчитывать только на себя.

На счастье, недалеко от берега обнаружили ветхую избушку, забили щели мхом, на крышу накидали песка, натащили бревен-плавника, пристроили баньку. А вскоре ударили морозы. К середине сентября стужа была уже лютая. Бухту покрыл лед. Теперь больше всего Пахтусов заботился о том, чтобы уберечь людей от цинги.

— У зимовщика должно быть три правила: чистота, движение и бодрость духа! — повторял он своим подчиненным. — Иначе смерть!

Ежедневно экспедиция отправлялась в длительные прогулки, ставили ловушки-кулемы на песцов, шили одежду. Да мало ли было дел!

Не забывали полярники и об основной работе: каждые два часа Пахтусов с Крапивиным записывали сведения о направлении ветра, замеряли давление, температуру.

В самом начале зимовки удалось подстрелить трех оленей из проходившего мимо большого стада Это позволило надолго запастись хорошим мясом. Захаживали на зимовье и медведи. По воскресеньям, сев в кружок, читали общую молитву, пели песни. Питались так: утром горячий сбитень, в обед мясо с кашей, вечером чай.

Как-то днем с берега прибежал взволнованный Крапивин:

— Петр Кузьмич! — закричал он с порога — Беда! Вода с моря пошла!

Все выскочили из избы. В бухте нагоняемая ветром волна ломала лед и уже заливала прибрежные камни. Через несколько минут она достигла карбаса и стала с силой бить его о скалы, ломая днище.

— За мной! — крикнул Пахтусов. — Погибнет бот, погибнем все!

С неимоверным трудом в конце концов удалось спустить судно на воду, а затем перетянуть в более безопасное место.

Над Новой Землей еще бушевали яростные весенние метели, а Пахтусов уже повел своих людей пешком на топографическую съемку берега. В марте положили на карту Никольский Шар. Тогда же едва не погибли. Когда группа была в пути, разразилась страшная пурга, которая погребла Пахтусова с двумя матросами под толщей снега Жуткий холод сковывал тесно прижавшиеся друг к дружке тела, мучила жажда Так прошли сутки, за ними вторые… «Мы потеряли всю надежду на спасение… — вспоминал позже об этих страшных часах отважный подпоручик. — Тщетно мы держали по свинцовой пуле во рту; сначала, казалось, жажда несколько утихла, но через несколько минут возродилась она с еще большей силой. Наконец мне пришла мысль, что снег можно растопить в кружке за пазухой. И не более как через полчаса достал я, таким образом, чарки полторы воды, которая в то время была для меня столь драгоценна, что, казалось, не отдал бы ее ни за какие миллионы». Лишь на исходе третьих суток, когда наконец стих ветер, люди смогли вернуться в зимовье. Отогрелись, отлежались и через несколько дней снова в путь.

В один из таких походов, где-то в сотне миль от зимовья, обнаружили они старую избу, а подле — сломанный деревянный крест. Стерев с него снег, Пахтусов прочитал:

— Кормщик Савва Феофанов!

Ниже была дата: «1742 году июля 9 дня». Бухту, в которой была найдена изба, он так и назвал — Саввина губа. Таким это название осталось и до наших дней.

В июле продолжили плавание на карбасе. А затем началась цинга, унесшая жизни двух матросов. Снова попали в сжатие льда, едва не раздавившее судно. Но вопреки всем испытаниям на карте появлялись все новые и новые бухты и острова, заливы и реки.

Наконец в один из дней впередсмотрящий матрос закричал:

— Залив! Вижу огромный залив!

— Это не залив! — констатировал Пахтусов, сделав расчеты. — Это Маточкин Шар! Мы обошли Южный остров!

— Ура! — кричали матросы. — Половина дела сделана!

Но радоваться долго не пришлось. Погода резко испортилась, и карбас, тяжело зарываясь в воду, едва продвигался вперед. А с севера уже налетали первые снежные заряды — предвестники новой зимы. Пахтусов собрал команду. Решали, что делать дальше. Вначале высказывались матросы, затем — кто чином постарше. Последним взял слово командир.

— Вот что, ребята! — сказал он с грустью, оглядев своих товарищей. — Идти далее — значит снова зимовать. Но на вторую зимовку у нас ни припасов, ни сил нет. До следующего лета нам не дотянуть. Будем поворачивать домой.

Но и обратный путь был нелегок. Не вынесши тягот и лишений, умер еще один матрос. В Баренцевом море карбас снова попал в жестокий шторм. «Представьте себе, — писал в те дни в своем путевом дневнике подпоручик. — Среди необозримого океана под небом, покрытым черными облаками, маленький наш бот, осыпаемый брызгами волн, то сильно бросаемый на хребет вала, то поглощаемый бездною…»

Пытались пристать в устье Печоры, но были выброшены на мель. Кое-как снялись, однако вскоре снова оказались на камнях. На пределе сил спасли судно — и опять камни… В трюме ходили волны, пробоины не успевали заделывать, но и на этот раз Пахтусов с товарищами снял судно с мели. Но вот впереди показалась река Печора, домишки промышленников, маленькая бревенчатая пристань. Все, плавание завершено! Когда мореплаватели сошли на землю, то сил идти уже не было. Они отдали всех себя, до донышка!

А едва подпоручик пришел в себя, собрал он карты, журналы, засунул их в мешок дорожный, попрощался с командой, которую оставлял на попечение кондуктора Крапивина, и отправился в долгий путь. Более полутора месяцев кочевал по стойбищам самоедов, от семьи к семье, от чума к чуму. День и ночь верхом на оленях. Так добрался до Мезени, а оттуда уже прямиком в Архангельск.

Появление Пахтусова вызвало в городе восторг небывалый. Там уже давно потеряли всякую надежду дождаться мореплавателей живыми. Радость же самого подпоручика была омрачена: известий об отряде Клокова все еще не было…

Не успел подпоручик отдышаться как следует, снова дорога. На этот раз в Петербург. В Морском министерстве покорителя полярных морей встречали радушно. Седые адмиралы снисходительно похлопывали штурмана по плечу, вот, дескать, и мы такими же героями когда-то были. Пахтусов не возражал: довольны старики — и ладно. Особо приятна была встреча с капитаном 1-го ранга Федором Литке, начальником только что завершившейся кругосветной экспедиции, а ныне воспитателем великого князя Константина. В свое время Литке четыре года отдал новоземельским экспедициям. О, им было о чем поговорить, двум колумбам российского флота!

В Гидрографическом департаменте бумаги его разве что не нюхали. И так глядели и этак.

— Будто не на зыбком боте, а на доске графической все ладно выведено! — удивлялись.

О плавании Пахтусова заговорили сразу и все. Еще вчера никому не известный штурманский подпоручик мгновенно стал столичной знаменитостью. Начали, как в таких случаях бывает, зазывать его на обеды да балы в салоны модные. Но подпоручик свободное время проводил в книжных лавках, где на последние деньги скупал книжки по астрономии и минералогии, зоологии и ботанике. Усиленно посещал Кунсткамеру. Времени было у Пахтусова до обидного мало, и он очень торопился.

Докладывая на ученом совете об итогах своей экспедиции, Пахтусов поставил вопрос о ее продолжении.

— Пока не завершена опись побережья новоземельского до крайнего северного мыса Желания, нельзя говорить об окончании нашего дела! — горячо убеждал он седовласых ученых мужей. — К тому же надобно торопиться весьма. Возможно, что живы еще где-то на зимовье люди отряда лейтенанта Кротова, и в нынешнее лето их надо непременно сыскать!

Последний аргумент заставил согласиться всех. Тревога за пропавших без вести не могла оставить равнодушным никого. Наверное, еще ни одна российская экспедиция не снаряжалась так быстро. Весной 1834 года подпоручику корпуса флотских штурманов Петру Пахтусову вручили инструкцию. В ней значилось: «Главная цель делаемого вам поручения состоит в том, чтобы описать восточный берег северного острова Новой Земли, доселе никем еще не осмотренный». Тогда же высочайшим указом удостоен он был и ордена Анны 3-й степени.

В Архангельске Пахтусова ждала прибывшая от Печоры санным путем команда Кондуктора Крапивина подпоручик нашел тяжело больным.

Новую экспедицию снаряжали быстро и основательно, денег не жалели. В распоряжение Пахтусова архангельский губернатор Галл выделил два судна шхуну и карбас. Подпоручик назвал их в честь пропавших без вести друзей — «Кротов» и «Казаков».

Утром 24 июля Петр Кузьмич Пахтусов взошел на борт шхуны «Кротов». В руках он держал толстую связку купленных в столице книг. Выбрали якоря, и в путь! Карбас на этот раз вел кондуктор Август Циволька. Наводя на удаляющийся берег трубу зрительную, долго еще видел Пахтусов, как махала платком стоявшая в отдалении от остальной толпы, пребывавшая в положении, жена Лизанька с двумя малыми детишками. И оттого сердце его переполнялось печалью расставания и гордостью за дело, им совершаемое.

Через месяц плавания суда вошли в пролив Маточкин Шар. Именно здесь должны были отыскаться следы отряда лейтенанта Кротова Ведя топографическую съемку побережья, борясь со льдом и ветрами, мореплаватели искали следы своих друзей, и нашли их. На камнях одной из бесчисленных бухточек обнаружились обломки шхуны «Енисей» — и всё… Что случилось с ее экипажем, так и осталось загадкой. Север умеет хранить свои тайны.

Остаток короткого полярного лета пролетел быстро. Не успели оглянуться, на носу уже сентябрь, а значит, и новая зимовка Готовились к ней основательно: выстроили просторную избу, суда во избежание всяких случайностей вытащили на берег. Эта зимовка была на редкость удачной. В течение ее не был потерян ни один человек. За всем этим стоял труд Пахтусова. Подпоручик остался верен себе. Прежде всего, чистота: еженедельно топилась жаркая баня, а через каждые три дня менялось белье. Затем бодрый дух: зимовщики поднимали, соревнуясь, тяжести, ходили на лыжах, когда позволяла погода. Душой зимовки был кондуктор Циволыса. Образованнейший и начитанный (он прекрасно владел шестью языками), Циволыса был непревзойденным мастером веселых рассказов, знал бесчисленное множество анекдотов. Вокруг него всегда слышались смех, шутки, дружеские подначки.

Пахтусов меж тем каждую свободную минуту уделял книгам научным.