Версаль и рейнские сепаратисты

Впоследствии сам Аденауэр признавал, что вечером 9 ноября 1918 года к нему в ратушу явились несколько господ из партии центра и изложили свои планы создания Рейнской республики. Среди этих господ были Фробергер, вероятно Хебер и Кастерт, возможно также Тримборн[23].

Сразу же после ухода посетителей Аденауэр связался с лидером рейнских либералов советником юстиции Фальком и с вождями рейнских социал-демократов, шейдемановцами Сольманом и Меерфельдом, и поделился с ними идеями, изложенными делегацией.

Вторая беседа Аденауэра с либералами и правыми социал-демократами по вопросу о Рейнской республике состоялась 13 ноября 1918 года. Обе беседы носили характер предварительного обмена мнениями[24].

Тем временем руководимая Хебером и Фробергером «Кёльнише фольксцайтунг» начала все более резко выступать с требованиями отделения западных областей от Германии.

15 ноября 1918 года газета писала: «Мы не можем больше надеяться на Берлин, ибо Берлин не может больше нас защищать»[25].

А через два дня в ее передовой были напечатаны следующие строки: «Во время войны… мы все на собственной шкуре с горечью познали, как военно-хозяйственные органы позаботились о том, чтобы слово Берлин ассоциировалось во многих случаях с насилием, беспощадностью, невежеством. Однако то, что произошло после революции, выходит за границы возможного… Ни Кёльн, ни Франкфурт не позволят опекать себя Берлину… Берлин давно уже не Германия. Для нас Германия находится на берегах нашей прекрасной реки»[26].

Движение, начавшееся в Кёльне, постепенно охватило и остальные районы Рейнской области. В Бонне инициаторами сепаратистских планов выступили крупные помещики-виноградари братья Лимбург и финансируемая ими газета «Рейнише фольксштимме»[27].

На юге Рейнской области, в Майнце, в роли активного проводника сепаратистских идей выступал влиятельный в кругах партии центра искусствовед Клингельшмидт[28]. В Висбадене во главе сепаратистского движения встал прокурор Дортен[29]и учитель гимназии Клаус Кремер. 26 ноября висбаденский орган партии центра «Рейнише фольксцайтунг» начинает печатать серию статей, доказывающих «права немецких племен на самоопределение»[30].

Особую активность проявляли ахенские сепаратисты. 13 ноября они составили проект «обращения к населению земель на Рейне», в котором «в связи с глубокими изменениями в Германской империи» провозглашали создание Рейнской республики. Эта республика, по мнению авторов манифеста, должна была охватить все земли и части земель по обеим сторонам Рейна. Во главе республики предполагалось поставить комитет уполномоченных следующего состава: от совета социального обеспечения Кёльна — Аденауэр; от партии центра — прелат Кастерт и советник юстиции Менниг, от социал-демократов — Сольман и Меерфельд, от кёльнских либералов — советник юстиции Фальк[31].

Тот факт, что в проекте, составленном ахенскими сепаратистами, первое место в будущем комитете отводилось Аденауэру, доказывает, что уже к этому времени (13 ноября 1918 года) для сепаратистов даже за пределами Кёльна была бесспорна руководящая роль кёльнского обер-бургомистра в движении за создание Рейнской республики. Об этой его роли свидетельствует также и письмо, направленное ему одним из первых пропагандистов идеи рейнского сепаратизма Фробергером. Из этого письма[32]видно, что с ноября 1918 года последний признавал руководство Аденауэра[33]и действовал в качестве его непосредственного сотрудника.

Деятельность буржуазных политиков в пользу Рейнской республики проходила публично. Ее не в состоянии отрицать даже близко стоящие к ним историки и публицисты. Несколько иначе обстоит дело с вопросом об участии в сепаратистском движении самих промышленных магнатов. Буржуазные историки пытаются обойти этот вопрос, лишь вскользь упоминая о «некоторых влиятельных людях». В этом единодушны все: от историков, близких к партии центра, до ярых националистов и прямых нацистов.

Кто же эти «влиятельные люди», дававшие деньги на сепаратистское движение, мечтавшие о нейтральном Рейнском государстве? Источники называют несколько фамилий: д-р Зильверберг, Луи Гаген, Оппенгейм, Генрих фон Штейн, консул А. Эме, Макс Шарлие.

Брюггеман и составители сборника «Предательство центра на Рейне», упоминая об этих лицах, пытаются создать впечатление, что они якобы представляли собой группу, выражавшую узкие, сугубо кёльнские интересы, и не отражали точки зрения влиятельных кругов германской промышленности. Анализ связей этих лиц свидетельствует об ином. Д-р Зильверберг, председатель правления «Рейнише акциен гезельшафт фюр браунколенбергбау унд брикетфабрикацион», к 1918 году считался наряду со Стиннесом одним из буроугольных королей германской промышленности. Кроме того, он состоял членом наблюдательного совета «Дейче банк» и ряда крупнейших акционерных обществ, рассеянных по всей Германии.

Луи Гаген, председатель кёльнской торговой палаты и владелец банка А. Леви, пользовался в немецких промышленных кругах репутацией дельца с самыми широкими интересами. В 13 акционерных обществах он был председателем наблюдательных советов, в 11 заместителем председателя, в 39 обычным членом (всего 63 мандата). Его связи простирались от буроугольной промышленности до АЭГ. Он был одним из владельцев и руководителей крупнейшего кёльнского акционерного общества по производству взрывчатых веществ «Кёльн-Ротвайль» и влиятельнейшим деятелем кёльнской банковской группы «Шаафгаузеншен банкферейн».

Барон Симон фон Оппенгейм олицетворял собой могущественный и разветвленный банкирский дом Оппенгеймов. Сам он состоял членом центрального совета Рейхсбанка, членом наблюдательного совета «Дисконтогезельшафт», «Шаафгаузеншен банкферейн», «Дейче-Азиатише банк» и десятка других кредитных и промышленных предприятий. Его брат Гуго Оппенгейм был также членом центрального совета Рейхсбанка и членом наблюдательного совета «Дейче-Азиатише банк». Третий член этой семьи, Франц Оппенгейм, заседал в наблюдательном совете «Дрезденер банк»[34].

Банкир Генрих фон Штейн, владелец частного банка и член наблюдательного совета десятка кредитных и промышленных предприятий, представлял в сепаратистском движении интересы немецких членов международного банка в Люксембурге, председателем правления которого он являлся. Группа Штейна (фон Штейн, Эмиль фон Оппенгейм, Вильгельм Раутенштраух, Ляйден, Хозер) была особенно заинтересована в создании Рейнской республики, так как ее членам, как представителям побежденной Германии, угрожала потеря административных постов в международном банке[35].

Остальные входившие в эту группу промышленники были рангом пониже: консул А. Эме состоял председателем объединения кёльнских крупных фирм и членом наблюдательного совета Рейнско-Вестфальского ревизионно-опекунского банка; Макс Шарлие был заместителем председателя кёльнской торговой Палаты и совладельцем крупнейшей кёльнской фирмы «Ципен унд Шарлие».

Прямыми данными об активном участии в сепаратистском движении на данном этапе рурских промышленных магнатов, в частности Тиссена и Гуго Стиннеса, мы не располагаем. Но рабочая печать того времени непрерывно указывала на связь Тиссена и Стиннеса с сепаратистами.

7 декабря 1918 года по распоряжению рабочего и солдатского совета Мюльхейма на Руре на основании разоблачений газеты «Фрейхейт» (Мюльхейм на Руре) за национальную измену было арестовано десять рурских магнатов, в том числе Тиссен и Стиннес. Следствия по их делу проведено не было. Стоявшие у власти шейдемановцы сознательно замяли дело, поручив расследование реакционному прусскому судебному чиновнику Корру. Последний, опираясь на голословные утверждения арестованных, заявил, что обвинение не подтверждается. 11 декабря по приказу шейдемановских властей Тиссен, Стиннес и другие были выпущены на свободу[36].

Очередная услуга, оказанная правой социал-демократией рурским промышленным магнатам, помогла им скрыть свое участие в антинациональной предательской деятельности. Тем не менее, если не прямые, то во всяком случае косвенные доказательства их участия в сепаратистском заговоре бесспорны.

В середине ноября 1918 года группа проживающих в Кёльне влиятельных банкиров и промышленников создала «экономический кружок сторонников Рейнской республики», в который наряду с перечисленными лицами вошли издатель «Кёльнише фольксцайтунг» Бахем, издателе органа кёльнских «демократов» «Кельнер тагеблат» советник коммерции Анн и два профессора кёльнской высшей торговой школы юрист Штир-Сомло и экономист Эккерт[37].

Возникновение «экономического кружка сторонников Рейнской республики» и связанное с этим усиление финансовой поддержки еще более активизировали сепаратистов. Чтобы подчеркнуть «надпартийный» характер этого движения, было принято решение создать специальную массовую организацию, выступающую за отделение Рейнской области от Германии.

16 ноября состоялось инициативное совещание группы лиц, провозгласившее создание «Союза защиты рейнской свободы»[38]. Через несколько дней член инициативной группы советник юстиции банкир Кустодис обратился к обер-бургомистру Аденауэру с просьбой оказать содействие в созыве 22 ноября представителей различных партий для переговоров о конституировании «Союза защиты рейнской свободы»[39]. Содействие было оказано, и совещание состоялось. Представители всех буржуазных партий и шейдемановцы согласились войти в союз при условии некоторого изменения его ярко выраженного сепаратистского названия на «Союз свободы немецкого Рейнланда».

27 ноября в Кёльне происходило публичное учредительное собрание «Союза свободы немецкого Рейнланда». На собрании присутствовал «цвет» кёльнской буржуазии. Собравшиеся приняли манифест, в котором наряду с общими фразами о необходимости сохранения германского единства говорилось: «Союз выступает против попыток лишить рейнскую культуру ее первоначального характера, против попыток отчуждения, с какой бы стороны они ни исходили»[40].

29 ноября этот манифест был опубликован кёльнскими газетами за подписями вновь избранных членов правления союза: банкира Кустодиев, профессора экономики Эккерта, редактора газеты «Кёльнише фолькештимме» Хебера и шейдемановца Меерфельда. Манифест подписали также в качестве членов исполнительного комитета союза лидер кёльнских либералов Фальк и исполняющий обязанности председателя правления рейнского центра прелат Кастерт[41].

Одновременно с созданием «Союза свободы немецкого Рейнланда» по всей Рейнской области еще более усилилась сепаратистская пропаганда. В кампанию включились не только все газеты партии центра, но и подавляющее большинство газет других буржуазных партий.

Газета кёльнских либералов «Кёльнише цайтунг» издавна славилась своими пропрусскими традициями. В те годы, когда шла речь об объединении Германии, она была непоколебимой защитницей малогерманского (прусского) варианта объединения. Бисмарк как-то сказал о «Кёльнише цайтунг», что она стоит целого прусского армейского корпуса на Рейне. В 1919 году газета стала органом немецкой народной партии и до небес превозносила свои заслуги в деле борьбы с сепаратизмом. Однако в ноябре 1918 года, отражая тогдашние настроения своих хозяев и влиятельных подписчиков, газета писала:

«Берлин стал миром для себя. Империя — чужой стороной… Основы империи пошатнулись… Мы обращаемся к правительству: Берлин не Германия»[42].

26 ноября эта же «защитница» германского единства писала:

«Империя не желает ждать Берлина или позволить Берлину заразить себя. Прочь от Берлина — таков лозунг дня»[43].

В ноябре 1918 года подобной точки зрения придерживались все буржуазные газеты, все буржуазные партии Рейнской области вкупе с верхушкой шейдемановской социал-демократии. В качестве защитников идеи единства Германской республики выступали одни лишь рабочие.

Антанта, США и единство Германии

В то время как контрреволюционные партии на Рейне планировали раздел германского национального государства, на международной арене происходили события, придававшие их деятельности особо зловещий и опасный характер.

Кровавая схватка двух групп империалистических хищников закончилась победой сильнейшего. Положив на лопатки своего основного соперника — империалистическую Германию и ее союзников, — США и страны Антанты готовились к разделу добычи. Условия перемирия от 11 ноября 1918 года недвусмысленно говорили о том, что Германии готовят мир, «полный настоящего удушения, мир более насильнический, чем мир Брестский»[44].

К этому миру каждый из победителей шел со своими особыми требованиями.

Основными целями французского империализма в Европе, четко определившимися в ходе первой мировой войны, были максимальное ослабление своего соперника — Германии и установление французской гегемонии на европейском континенте. Поскольку расчленение собственно германской территории — отрыв от нее ряда западных областей, позволявший держать под постоянной военной угрозой промышленное сердце Германии — Рур, — представляло собой самый действенный метод ослабления Германии, это требование с начала первой мировой войны стало одним из главных лозунгов французского империализма. Однако открытое провозглашение этого лозунга могло ослабить воздействие официальной правительственной пропаганды, провозгласившей империалистическую войну «войной во имя спасения цивилизации и демократии от нашествия гуннов». Поэтому на первом этапе войны правящие круги Франции инсценировали своего рода разделение труда.

Официально о притязаниях французской буржуазии на западногерманские, рейнские области не говорилось. В то же время французская правая пресса вела непрерывную активную кампанию за отчленение от Германии западных районов. Особенно отличались в этом отношении «Эко де Пари», «Либр пароль», «Пти паризьен» и др. Планы, выдвигавшиеся официозной и правооппозиционной прессой, были различны. Некоторые публицисты требовали создать на рейнском левобережье автономное независимое государство. Выдвигались предложения образовать автономное государство и на Руре, включить рейнские районы непосредственно в состав Франции и т. д. Но общим для всех этих предложений было требование отделения рейнских районов от Германии.

На втором этапе войны это требование получило поддержку со стороны официальных представителей французского правительства.

10 января 1917 года французский министр иностранных дел Бриан от имени Антанты опубликовал ноту о военных целях союзников и об условиях мирного договора. Наряду с обычными требованиями восстановления независимости Бельгии, очищения оккупированных районов Франции, возвращения Эльзас-Лотарингии, нота содержала формулировки, свидетельствовавшие о намерении зарезервировать за Францией право на дополнительные крупные территориальные притязания к Германии. Нота требовала обеспечения прав Франции «на полную безопасность и свободу экономического развития путем территориальных соглашений и международных урегулирований, которые были бы в состоянии обеспечить защиту сухопутных и морских границ от неоправданного нападения»[45].

Опубликование ноты Бриана ознаменовало начало большого дипломатического наступления Франции с целью заручиться действенной поддержкой своих планов со стороны союзников. Через два дня, 12 января 1917 года, Бриан направил французскому послу в Лондоне Полю Камбону письмо, излагавшее планы французского правительства относительно Рейнской области. В письме выдвигалось требование отчленения этой области от Германии и разработки особого статута для левобережья Рейна.

Письмо — в этом и состояла его цель — было показано английскому министру иностранных дел Бальфуру. Проект, предусматривавший такое решительное ослабление Германии и тем самым резкое усиление позиций Франции на европейском континенте, не мог прийтись по душе английским правящим кругам. В то же время резкое отклонение плана вызвало бы серьезное недовольство Франции, которая к тому времени все еще несла на себе основную тяжесть военных действий на западном фронте, и в таком случае привело бы к ослаблению сотрудничества в критический момент войны. В связи с этим реакция английского правительства на официальное изложение французских притязаний на Рейнскую область была довольно своеобразной. Английское министерство иностранных дел отделалось молчанием. Только через десять месяцев после ознакомления с письмом Бриана Бальфур в двух речах мимоходом покритиковал проекты создания Рейнского государства, отнюдь не отвергая возможность специального урегулирования в районе левобережья Рейна.

Проводя «дипломатическую разведку» в Лондоне, французское правительство заручилось поддержкой другого союзника — царской России.

12 февраля 1917 года специальный французский представитель Думерг во время аудиенции у Николая II изложил точку зрения французского правительства на ряд проблем, связанных с целями войны. Наряду с другими вопросами Думерг упомянул и о Рейне, выразив желание заручиться поддержкой России в деле достижения «политического отделения левобережных рейнских районов от Германии». Гарантировав поддержку аннексионистских планов царского правительства, Думерг добился согласия Николая на заключение соответствующего соглашения. 14 февраля царский министр иностранных дел вручил французскому послу в Петрограде Палеологу ноту, письменно фиксирующую содержание переговоров Николая II с Думергом и обязательства, взятые на себя каждой из договаривающихся сторон[46].

Данных о подобном демарше Франции в США обнаружить не удалось. Однако трудно предположить, что правительство Франции после вступления США в войну не пыталось заручиться поддержкой своего самого влиятельного союзника в отношении своих планов в Рейнской области.

Цели французского империализма в Европе не только не совпадали с целями его ближайшего союзника по Антанте — английского империализма, но и в корне противоречили им. Англию совсем не радовала перспектива установления французской гегемонии в Европе. Английские империалисты зарились на германские колонии, их заботил вопрос о ликвидации на длительное время возможности германской конкуренции на мировых рынках. Однако в Европе они стремились сохранить Германию, достаточно сильную для того, чтобы ограничить аппетиты Франции. Поскольку отчленение западных районов от Германии серьезно ослабляло последнюю, большинство английских империалистов было против французских проектов относительно Рейнской области.

Сложнее была позиция империалистов Соединенных Штатов Америки. Она определялась рядом взаимодействующих факторов. США были безусловно заинтересованы в разгроме своего империалистического конкурента — Германии. В то же время они не имели оснований особо беспокоиться по поводу притязаний Франции в Европе, так как для них империалистическая Франция была всего лишь бедным, несостоятельным должником.

Все это вместе взятое привело к тому, что вплоть до окончания войны США предпочитали не определять свою точку зрения по рейнскому вопросу, а действовать в зависимости от тактических соображений.

Ярче всего эта позиция США проявилась во время предварительных переговоров представителей коалиции победителей об условиях перемирия с Германией.

Переговоры эти начались в октябре 1918 года, когда стало ясно, что окончательное поражение Германии является делом недель, в крайнем случае — месяцев. Поскольку условия перемирия фактически предопределяли условия будущего мира, французские представители с самого начала выставили требование предварительной оккупации Рейнской области союзными, т. е. в основном французскими, войсками. 26 октября в письме к Клемансо, как председателю Верховного военного совета, маршал Фош изложил точку зрения французского командования на условия перемирия: левобережье Рейна и четыре предмостных укрепления на правом берегу Рейна (у Майнца, Кобленца, Кёльна и Келя) подвергаются оккупации. На правом берегу Рейна должна быть образована 40-километровая нейтральная зона[47].

Выдвигая эти требования, Фош, разумеется, умалчивал об их политической подоплеке. Основной упор был сделан на военно-стратегическую сторону дела. Фош утверждал, что немецкая армия, если ей позволят только отойти на границы Германии, останется достаточно сильной, чтобы в любой момент начать войну сначала. Лишить ее этой возможности союзные войска могут, только форсировав Рейн и разместив свои контингенты в важнейших стратегических пунктах его правобережья.

Как и следовало ожидать, английские представители сразу же раскусили смысл французских предложений, расценив их как попытку навязать политику свершившихся фактов. Английский главнокомандующий фельдмаршал Хейг отверг оккупацию Рейнской области, заявив, что отвод немецких армий на границу Германии в достаточной степени обеспечит превосходство военных сил союзников. Решение зависело от позиции, которую займет представитель Соединенных Штатов Америки. Генерал Першинг поддержал французские требования. К его точке зрения присоединился и специальный уполномоченный президента США полковник Хауз. Американские правительственные круги решили, что в момент, когда война еще продолжается и основную ее тяжесть несут на себе французские пехотные части, имеет смысл поманить французов лакомым кусочком в виде Рейнской области.

Позиция США предопределила и решение. 31 октября Клемансо, Ллойд-Джордж и Хауз пришли к окончательному соглашению по условиям перемирия. Эти условия с небольшими изменениями и были впоследствии подписаны германской правительственной делегацией.

Таким образом, только благодаря позиции Соединенных Штатов Америки французские, американские и английские войска получили право на долгое время оккупировать чисто немецкую область с территорией в 31 964 кв. километров и населением в 6 597 180 человек.

Все это происходило еще до того, как вспыхнувшее в Киле восстание моряков послужило толчком к всеобщему выступлению масс против прогнившего вильгельмовского режима.

Германская революция усилила позиции Франции в борьбе за овладение Рейнской областью. До крайности усилился антибольшевистский психоз господствующих классов стран-победительниц. Империалисты всего мира не без основания видели в германской революции новое доказательство непреодолимого влияния революционной России, международного значения Великой Октябрьской социалистической революции.

Вот как характеризует эти настроения немецкий буржуазный историк Шиф: «Однако все это не было для англичан главным. В первую очередь их беспокоила большевизация и балканизация всей Центральной и Восточной Европы. Именно клика Ллойд-Джорджа с 1918 года, а особенно с момента переворота в Германии испытывала дикий страх перед большевизмом и его лозунгом мировой революции. Этот страх не был специфически английским явлением. Его разделяла французская, итальянская и американская буржуазия…»[48].

В этих условиях Франция начала казаться американским и английским империалистам единственным надежным оплотом контрреволюции в Европе, тем более что Клемансо ручался за то, что, в отличие от других стран, «большевизм во Франции никакой опасности не представляет»[49].

Даже для империалистов Англии, недовольных укреплением позиций французских соперников на континенте, расширение позиций Франции в Германии казалось в тот момент наилучшим средством ограничения, изоляции европейской революции. Тем более это относилось к американским империалистам, не имевшим особых оснований опасаться чрезмерного усиления Франции. Оккупация западных районов Германии стала рассматриваться ими как своего рода вооруженная интервенция, имеющая целью не допустить победу революции хотя бы в части Германии. Поэтому в первые дни после подписания перемирия американские представители продолжали, а английские начали оказывать активную поддержку стремлению французских правящих кругов расширить масштабы оккупации Германии.

13 декабря в Трире, во время переговоров о продлении месячного перемирия, Фош, с согласия американского и английского представителей, передал германской делегации ноту, в которой указывалось, что командование союзников оставляет за собой право, если этого потребуют интересы безопасности, оккупировать и нейтральную зону на правом берегу Рейна от кёльнского плацдарма до голландской границы[50]. Таким образом была создана предпосылка для распространения оккупации на новые обширные районы Германии.

Во время второй встречи в Трире Фош от своего имени, а также от имени и по поручению своих американского и английского коллег заявил, что командование союзников расширяет территорию плацдарма, занимаемого его войсками против Страсбурга, в районе Келя[51]. И действительно, через несколько дней французские войска, «расширяя плацдарм», оккупировали дополнительную германскую территорию.

Поддержка, которую оказывали представители США и Англии стремлениям французских правящих кругов расширить зону оккупации Германии, побудила правительство Франции к открытому дипломатическому выступлению с целью окончательно закрепить решение о расчленении Германии.

27 ноября маршал Фош направил Клемансо докладную записку, в которой настаивал на разрешении рейнской проблемы в соответствии с «требованиями безопасности Франции». В этой, как и в следующей (от 10 января 1919 года), записке Фош доказывал, что безопасность Франции может быть обеспечена только в том случае, если Рейн станет западной границей Германии, а переправы через Рейн будут заняты французскими войсками.

Через два дня после ноты Фоша французский посол в Вашингтоне Жюссеран передал американскому государственному департаменту проект повестки дня Парижской мирной конференции. Проект предусматривал первоочередное рассмотрение территориальных требований к Германии и содержал изложение французских притязаний на германскую территорию. Вскоре после этого Жюссеран, беседуя с Вильсоном, сообщил президенту США о том, в каком плане Франция собирается поднять рейнский вопрос на Парижской мирной конференции. По свидетельству как ближайших сотрудников Вильсона, так и французских представителей, Вильсон не выдвигал никаких возражений против французской точки зрения. Сочувственную позицию к притязаниям Франции занял и Хауз, которому Клемансо изложил французские планы в конце декабря 1918 года.

В этих условиях угроза единству Германии становилась крайне реальной. Поэтому всякое движение, направленное на ослабление государственных связей внутри Германии, означало фактическую поддержку империалистических планов расчленения Германии. Тем более способствовало этим планам движение за создание автономной или даже совершенно самостоятельной Рейнской республики.

Понимали ли это зачинщики и инспираторы сепаратистского движения? Разумеется, понимали. Об этом свидетельствует тот факт, что вскоре после начала оккупации вожди сепаратистов обратились за содействием к властям иностранных государств.

Поддержка из Берлина

Как уже указывалось, рейнский сепаратизм был крайним выражением готовности немецкой буржуазии на измену коренным национальным интересам во имя сохранения своих привилегий. В центре Германии эти стремления были выражены менее выпукло, чем на окраинах. Этому есть свое объяснение.

В разгар революционного движения в центральных районах Германии буржуазия не решалась провоцировать пролетарские массы открытым провозглашением антинациональной политики. Отдельные попытки в этом направлении оканчивались для буржуазии очень печально[52].

Буржуазия центральных районов и пролетарских центров не могла выдвигать сама сепаратистских лозунгов по той простой причине, что, в отличие от буржуазных элементов Рейнской области, Баварии и других окраинных частей Германии, ей не от чего было отделяться. Революционный подъем происходил как раз в районах наибольшей концентрации ее интересов. В этих условиях она могла делать ставку прежде всего на подавление революции во всей Германии, а не на «спасение» от революции отдельных окраин.

Идеи сепаратизма в центральных районах и пролетарских центрах не могли быть использованы в качестве приемлемого массового лозунга, так как в этих районах отсутствовали всякие центробежные традиции, пережитки которых можно было наблюдать на некоторых окраинах германского государства.

Это, разумеется, не означает, что буржуазия центра Германии проявляла меньшую готовность к национальной измене, чем буржуазия на окраинах. Ее антинациональные стремления находили другие формы.

Главными такими формами были:

общая ориентация на страны Антанты и прежде всего на США, проявлявшаяся в заигрывании с победителями, в попытках использовать «угрозу Антанты» для запугивания собственного рабочего класса, в создании рекламы американскому империализму и его представителю Вильсону и т. д.;

стремление к ослаблению государственного единства в целях изоляции и ограничения влияния крупных рабочих центров на государство в целом. Это стремление внешне выражалось в многочисленных проектах административной реформы с целью федерализации Германии. Такие проекты выдвигались представителями всех буржуазных партий в разгар революции и были сняты, как только революция потерпела окончательное поражение.

Кроме того, буржуазия центра Германии поддерживала сепаратистское движение на ее окраинах.

Каково было отношение буржуазии в центре Германии к сепаратистскому движению на Рейне?

В ноябре 1918 года французские притязания на рейнское левобережье были известны всему миру. Характер деятельности буржуазных политических партий на Рейне не оставлял сомнений в том, что национальному единству Германии угрожает серьезная опасность.

«Пробуждаются мертвые, те самые, которые, как мы надеялись, похоронены навсегда. Все хотят стать самостоятельными. Каждый стремится прочь от целого, к обособленному существованию. Могут настать времена, которые Германия видела неоднократно…, времена, когда юг и запад Германии задрапируют свой германизм в шутовскую тогу романской культуры и станут политическими болванчиками, руководимыми из Парижа», — печально вздыхал в это время близкий к Штреземану публицист Шпис[53].

Но даже так называемые «национально настроенные» немцы не собирались ничего предпринимать, чтобы предотвратить подобное развитие. В этот момент для них существовал только один враг — революционные массы. Опасаясь дальнейшего развития революционного движения, представители буржуазии в зависимости от партийной принадлежности инспирируют, поддерживают или благодушно терпят сепаратистские заговоры.

Остановимся на позиции различных буржуазных партий в центре Германии по отношению к сепаратистскому движению в Рейнской области.

Партия центра, естественно, полностью и целиком солидаризировалась с позицией своих коллег, действующих в районе Рейна. 15 ноября депутаты партии центра в рейхстаге во главе с Эрцбергером обратились ко всем членам партии с призывом, в котором, в частности, содержалось следующее заявление:

«Берлин не Германия, Берлин не немецкий город. Мы объявляем открытую борьбу анархии»[54].

21 ноября фракцией партии центра в рейхстаге совместно с группой руководящих деятелей этой партии в Берлине были приняты «основные принципы будущей политики партии центра». Во внешнеполитическом разделе этих «принципов» выдвигались также требования объединения «немецких племен» в единые, пронизанные социальным сознанием народные государства и охрана специфики «немецких племен». В условиях тогдашней Германии оба эти документа могли быть восприняты только как открытая солидаризация с деятельностью Аденауэра, Тримборна, Кастерта и их сотрудников, направленной на создание Рейнской республики.

Либералы и свободомыслящие занимали в этом вопросе колеблющуюся позицию. С одной стороны, они исходили из того, что в создавшихся условиях единственно правильной с точки зрения контрреволюции политикой является безоговорочная поддержка контрреволюционных усилий шейдемановцев. С другой стороны, они не были уверены в том, что шейдемановцам удастся достичь своей цели.

«Кто знает, будет ли существовать завтра то, что сегодня называют диктатурой Совета Шести. Правда, социал-демократический вождь Эберт прилагает все усилия, чтобы избежать развития в сторону бескрайнего радикализма… Но что в нынешних условиях может претендовать на продолжительность?» — писал в декабре 1918 года влиятельный национал-либеральный журнал «Дейче штиммен»[55].

Кроме того, национал-либералов и свободомыслящих пугала и сверхрадикальная фразеология вступивших в коалицию с шейдемановцами независимцев, особенно разговоры о социализации тяжелой промышленности. Все это вместе взятое обусловливало сугубо примирительный тон по отношению к сепаратистам. Так, тот же журнал писал:

«Боевой лозунг „прочь от Берлина“ ни в коем случае не может вызвать противоречия между Верхней и Нижней Германией. Обе полностью едины в отвращении к Берлину и борьбе против него, как системы, и поэтому должны рассматривать друг друга как естественных союзников»[56].

Оценивая позицию германской правой социал-демократии по отношению к сепаратизму, необходимо учитывать следующие обстоятельства.

Политика социал-демократов шейдемановцев была антинациональной по своему существу, так как была нацелена на подчинение Германии Соединенным Штатам в обмен за помощь при подавлении революции. Сепаратизм представлял собой контрреволюционный план, который противопоставлялся социал-демократическому плану удушения революции. Естественно, что шейдемановцы рассматривали сепаратистов как серьезных конкурентов. Строя свою политику на демагогии, руководство шейдемановской социал-демократии было вынуждено как-то отражать возмущение народных масс антинациональными заговорами.

В то же время, защищая основы буржуазного строя, правая социал-демократия находилась с немецкой буржуазией, а значит, и с сепаратистами различных оттенков по одну сторону баррикады. Этим объясняется то обстоятельство, что шейдемановцы, даже в моменты полемики с сепаратистами, подчеркивал свое единство с ними, что в моменты обострения классовой борьбы они становились под сепаратистские знамена и что социал-демократия поставила ряд фигур для сепаратистского движения.

Выше уже говорилось о заигрывании рейнских социал-демократов с местными сепаратистами. «Борьба» берлинских шейдемановцев против сепаратизма, которой впоследствии бахвалились вожди правой социал-демократии, также в высшей степени походила на заигрывание.

22 ноября «Форвертс» поместила сообщение из Кёльна о том, что в Рейнской области наблюдаются стремления к отделению от Германии и созданию самостоятельного государства. Но, вместо того, чтобы по крайней мере осудить эти тенденции, «Фервертс» использовала это сообщение, чтобы еще раз доказать необходимость немедленного созыва Национального собрания[57].

25 ноября Шейдеман поместил в «Форвертс» протест против стремлений к отделению от Германии. Протест этот выглядел следующим образом: «Почему отделяться? — спрашивал Шейдеман. — Потому что правительство… не применяет к большевикам мер, которые те бесспорно применили бы?». И дальше Шейдеман заверял сепаратистов, что «социалистическое правительство будет бороться против большевизма»[58].

Несколько позже «против сепаратизма» выступил и Эберт. В интервью, данном представителю агентства Вольфа, он убеждал сторонников сепаратистского движения, что их «опасения безосновательны», что правительство «не несет ответственности за безответственные выступления некоторых групп», что оно «обязательно созовет Национальное собрание»[59].

Однако практические действия шейдемановских властей нельзя расценить иначе, чем покровительство сепаратистам.

Единственной организованной политической силой, с самого начала выступившей против любых форм сепаратизма, были спартаковцы, а после образования в декабре 1918 года КПГ — немецкие коммунисты. Активное участие в борьбе с сепаратистами принимали левые в Независимой социал-демократической партии. Газеты КПГ «Роте фане» и НСДП «Фрейхейт» постоянно вскрывали и разоблачали козни сепаратистов, указывая на их связи, с одной стороны, с державами Антанты, а с другой, с монополистическими кругами на Рейне и Руре. Коммунисты и левые независимцы были тем политическим ядром, вокруг которого выросли силы, давшие отпор сепаратизму.

Несостоявшееся рождение Рейнской республики

Тем временем события на Рейне продолжали развиваться. 1 декабря на германскую территорию вступили войска оккупантов. На улицах Ахена появились два бельгийских кавалерийских полка. На следующий день все буржуазные газеты Рейнской области с ликованием сообщили, что представители Антанты полны решимости ликвидировать «узурпаторскую власть советов». Печать красочно расписывала поведение командующего бельгийскими войсками в Ахене, отказавшегося принять явившегося к нему представителя солдатского совета и заявившего через ординарца, что солдатский совет ликвидирован и что единственной законной властью в городе считается бургомистр[60].

Несколько позже на территории Германии появились войска и других оккупантов: французов, англичан и американцев[61]. Назначенные ими коменданты, грубо вмешиваясь во внутренние дела оккупированных районов, также немедленно разогнали находящиеся на подопечной территории советы[62]. Эти контрреволюционные действия войск недавнего противника примирили местную буржуазию с оккупацией. Более того, она воспринимала оккупацию как самую надежную гарантию контрреволюции.

«То, что мы здесь, в западных пограничных областях, до сих пор практически не ощутили всех прелестей большевизма, объясняется наличием иностранной оккупации. Каждый гражданин независимо от того, как он относится к оккупации, приветствует ее в этом отношении»[63].