Помоги проекту - поделись книгой:
— Но не менее важны твои чувства. Делай, что ты считаешь нужным. Будь независимым. Что бы ни сказал отец, знай, он тебя любит, и я тебя очень люблю….
Она протянула маленький кулачок, а затем аккуратно передала мне содержимое. Это был медальон с фотографией нашей семьи. Мама и папа смеялись, держа за руки двухгодовалого меня. Этот крохотный снимок отражал те самые остатки радости, которые сохранились в моей памяти. Возможно, для мамы это было тоже последнее воспоминание тех самых счастливых дней.
— Я верю, что у нас все будет хорошо, сынок. И черные полосы сотрутся на нашем пути. Храни его, пожалуйста, в нем очень много любви. И помни, если что-то не получится, мы тебя всегда будем ждать.
Найта крепко обняла меня и поцеловала в щеку. Едва сдерживая слезы, одобрительно кивнула и покинула комнату.
Покидая дом, я видел, как отец, будто бы не замечая моего присутствия, с хмурым видом всматривается в утреннюю газету. Мама пыталась скрыть горе и, всем видом изображая состояние ложного спокойствия, натирала и без того блестящую посуду. Немая сцена, пропитанная напряжением, была разрушена скрипом двери, свидетельствовавшим о моем уходе.
Этот путь от комнаты раздора до выхода был самым длинным в моей жизни. Словно тысячи обеспокоенных голосов кричали в моей голове: «Остановись! Что ты делаешь? Ты эгоист!» Тонкая нить силы намерения заставляла ноги делать очередной тяжелый шаг вперед. Я осознал, что в прошлой жизни до второго шанса мне не хватило душевных сил покинуть дом. Я, как рыба, пойманная в сеть, ждал своей участи, не пытаясь даже колыхнуться. Ты понимаешь, что исход неизбежен и кому-то будет больно от твоего решения. Спокойствие и значимость родителей, стабильность и отказ от мечты вынудили принести в жертву собственное я. Лишь спустя время я увидел, что счастливее никто не стал. Вдобавок я только воспитал в себе ничтожность. Эта правда, которую мы боимся произносить вслух, как навязчивая муха, преследует нас до конца наших дней. Мы оправдываемся, что все сделали правильно, ищем одобрения у других, но мы- то знаем… В глубине души невозможно обмануть… Бродо говорил мне: полюби себя и окружи счастьем, тогда будешь любим и окутан добром. Но никогда не предавай своего сердца, не лишай языка внутренний голос.
Дедушка поведал мне, что когда-то он, одурманенный поисками истины, не видел успехов Эстиго и делал все возможное, чтобы сын выбрался из захолустья к огням большого города. Сулил гарант счастья и процветания в будущем. Когда бабушка умерла, Бродо осознал коварство навязчивых решений, жизнь перевернулась с ног на голову. Но уже было поздно. Семя глубоко укоренилось в голове Эстиго, и все попытки показать двуличность его стремлений увенчались ненавистью и презрением. Все, что досталось дедушке, — это долгое одиночество в ожидании приезда внука. Горькие уроки открыли дорогу к мудрости, но разрушили семейный круг. Все попытки примирения отторгали моего папу все дальше и дальше. Упрямство и гордость были наставниками Эстиго долгое время. Отторжение всех шагов к пониманию вызвало непреодолимое чувство вины у папы, после того как дедушки не стало. Повесть о неумении прощать.
Мы становимся на грабли наших отцов. Проносим сквозь время багаж ошибок, чтобы снова выплеснуть их на свое чадо. Та самая авторитарность, которую мы так ненавидели в детстве, укрылась в глубине нас. Отцы оказывают огромное влияние на своих сыновей. Но неумение слышать детский голос приводит к замкнутости и недоверию. Все, что нужно ребенку, — это понимающие глаза, готовые разобраться в сложном, постепенно открывающемся мире. Сын подает сигналы, чтобы привлечь внимание, и если ответа нет, он уходит в свой мир. Потерять эту тонкую нить связи крайне легко, а вот найти ее стоит огромных усилий. Отец — это проводник, который знает свои тропы. Кто-то шел темными, болотистыми, извилистыми дорожками сквозь тернистую чащу, а кто-то — вытоптанной дорогой средь душистых цветов и сочных лугов. Потом наступает миг, когда следопыт передает свои знания сыну на основе пройденного пути. Вот на этом моменте и формируется восприятие мира, а ведь неизведанных троп множество.
Глава 10
Я вышел на улицу с непоколебимой верой, что поступаю правильно. Мне нужен был рецепт, состоящий из желания и действий. Словно белый лист, я был готов почувствовать жизненные чернила и сотворить новое произведение. Я ощущал необыкновенную легкость и прилив сил. Мне хотелось беспричинно кричать, смеяться до слез, обнимать и целовать прохожих. У меня не было ни малейшего представления, что и как мне нужно делать, но я был далек от уныния. Состояние свободы опьяняло с ног до головы. Казалось, что серый город непривычно улыбался мне в ответ. Я просто шел вперед с уверенным видом мимо чахлых домов и презрительных взглядов прохожих, смотрел в небо, пел дурацкие песни. Затем решил перевести дух на дряхлой лавочке в старом сквере. Голуби окружили меня в надежде получить хотя бы крохи, но я лишь нелепо развел руками в стороны, испытывая даже некое чувство вины. Потом подложил ладони под затылок, прикрыл глаза и задумался. В голове был хоровод мыслей, который сливался в необъяснимый шум. Мне нужно было высказаться, расчистить поле для идей, найти понимающего слушателя.
И вдруг меня осенило. Лимерций! Мой старый друг Лимерций! Он ведь даже жил неподалеку от этого места. Я вскочил на ноги и попытался быстро сориентироваться в направлении его дома. Затем стремительно двинулся вперед, окрыленный посетившей меня мыслью. Лимерций — это человек, который мастерски срывал занятия в академии, вызывая шквал недовольства преподавателей. Благодаря ему я впервые познакомился с алкоголем, прогулял свое первое занятие, побывал на студенческой вечеринке, где мне неплохо настучали по голове за то, что я охмурял чью-то подружку. Он никогда не думал о последствиях, просто жил на всю катушку. Человек — веселье! Многие недолюбливали его и активно поливали за спиной грязью. А я считал, что он просто не прячется под масками. Несмотря на всю свою оторванность, он был крайне талантливым парнем. Лимерций был руководителем студенческого театра комедии и собирал огромные толпы людей на своих представлениях. Он был создан для сцены, обладал природной харизмой. Иногда в нем появлялась противоречивость и резкая переменчивость в настроении. Мне казалось, что именно в этом проявляется его творческая натура. Все мои лучшие студенческие моменты были связаны с ним.
Барабанной дробью я постучал в дверь, сгорая от нетерпения увидеть моего, пожалуй, единственного друга. С внезапным возгласом радости распахнул двери худощавый, светловолосый, яркий человек. Такой же, как и прежде, звонкий, энергичный Лимерций!
— Шаду, где ты пропадал так долго?! — издав пронзительный крик, вцепился в меня старый друг. — Где ты околачивался все лето?
А ведь на самом деле я не видел этого человека очень давно. Изобразив растерянный вид, я попытался вспомнить момент нашей последней встречи, но удалось лишь оживить некоторые фрагменты.
— Я рад тебя видеть, дружище! Столько событий произошло, я даже не знаю, с чего начать…
— Заходи, Шаду, я сейчас найду бутылочку чего-нибудь для лучших друзей.
Лимерций принялся копошиться в старом антикварном серванте, мелодично звеня бутылками с горячительным. Затем, будто бы наткнувшись на сокровище, радостно выкрикнул:
— Боже мой! Это тридцатидвухлетний бурбон моего папаши. Он позволяет выпить себе одну рюмку этого эликсира жизни на день своего рождения. Пожалуй, мы лишим старика этого удовольствия!
Типичный Лимерций. Девиз: живу одним днем.
С первой рюмки разговор пошел взахлеб. Мне казалось, что не хватит времени поведать все накопленное моему другу. Взаимопонимание крепчало по мере опустошения праздничного бурбона. Затем незаметно я ощутил себя в крепких объятиях напитка. Я очнулся в середине разговора, забыв начало нашей беседы. Громкий смех сменился слезами. Лимерций встал на шаткие ноги и, устремив взгляд в никуда, произнес тост:
— За твоего… замечательного дедушку! Я не был с ним лично знаком, но уверен, что он был потрясающий старик!
— За Бродо! — заплетаясь, произнес я.
Взмахнув руку вверх, мой друг влил последние граммы в себя и со всей силы швырнул рюмку в стену. Затем рухнул на диван, вставил в зубы сигарету, вальяжно прикурил и, втягивая горький дым, спросил:
— Что будешь делать, Шаду?
— Я буду жить… Придумаю себе цель и буду добиваться ее оставшиеся десять лет!
— Ты так говоришь, как будто знаешь день своей смерти! — раздался неуверенный смех.
— Я думаю, если бы люди знали точный день своей смерти, они жили бы иначе.
— Это точно! В яблочко, Шаду. Мы бы тогда не пичкали себя дерьмом, которое отравляет нас. Жили бы где-нибудь в лесу, подальше от чертовых заводов! Хотя представляется крайне скучно
— Есть яд страшнее, Лимерций! Яд, который медленно убивает душу, — бездействие. Когда человек занят поисками оправданий, вместо того чтобы преодолевать свои слабости. Постоянно в погоне за одобрениями окружающих: «Все нормально, ты просто оступился». По мне, звучит как клеймо, поставленное человеку, потерявшему надежду. Боль проходит, но напоминание остается!
— Щаду, ты просто гений. Ты что, провел все лето в библиотеке?
— Лимерций, мы творческие люди. Это наше призвание! Мы должны придумать что-нибудь! Живем один раз, второго шанса не дано…
— Я с тобой! К черту все замыслы папаши поместить меня в банк! Да там как в аквариуме! Нам нужно отметить это грандиозное событие! Я знаю отличное место, там все хегринские сливки собираются.
Следующий эпизод — и мы уже в переполненном заведении, где яркие огни вызывают боль в глазах. Шум захватывает голову, превращая меня в глухонемого. Я вижу, как Лимерций скачет в агонии на столе, разбивая вдребезги посуду ногами. Затем две женщины ласкают мою шею, оставляя следы от укусов. На моей рубашке рвут пуговицы. Вспышка — я на полу. Струя шампанского льется мне на лицо под бурные овации публики. Перед глазами калейдоскоп. Я не понимаю, что говорю и что мною движет. Время теряется. Давка в баре затрудняет дыхание. Мне нужен воздух. Чувствую подступающую к горлу рвоту. Пытаюсь уберечь людей от предстоящей беды, но не успеваю и поражаю впереди стоящую цель. Эта цель оказывается огромным амбалом с невинным лицом бульдога. Его рука сдавливает мое горло. Сцена на улице. Я вижу, как Лимерций, не успев даже объяснить ситуации, принимает тяжелый удар в лицо. Время замедляется. Кадр за кадром я наблюдаю свободное падение моего друга. Мои действия выглядят беспомощными и нелепыми. Я кричу что-то агрессивное в сторону обидчика, но тяжелый толчок в живот заставляет меня заткнуться. Я на земле — перед глазами звездное небо. Радуюсь этой красоте, но огромная подошва от ботинка прерывает представление. Темный занавес.
— Шаду, беги ко мне, мой мальчик!
Я вижу со стороны себя — мальчишку, который с распростертыми объятиями бежит к маме. За этим, улыбаясь, наблюдает мой отец. Ощущаю дуновение весеннего ветра и приближение яркого света.
— Время — самое неуловимое создание. Только в наших воспоминаниях мы можем заново прожить ушедшие моменты. Призвать чувства этих мгновений. Именно они греют нас, поддерживая внутреннее пламя. Зачем ты теряешь время, Шаду?
— Я не знаю, чего хочу, Вестос… Я боюсь ошибиться вновь…
— Бездействие оградит тебя от ошибок, но приведет в тупик. Только движение осветит путь в темноте.
— Я не хочу подвести тебя! Я не понимаю, каким должен быть следующий шаг.
— Ты просто должен проснуться, Шаду…
Капли дождя тарабанили по моему лицу, смывая запекшуюся кровь. Затем я услышал голос Лимерция, который призывал меня прийти в чувство.
— Шаду, ты не поверишь, мне даже что-то приснилось! — сквозь окровавленные зубы прохрипел мой друг.
Я хотел смеяться, но боль запрещала мне. Да, Лимерцию не так просто испортить настроение. Попытки повернуться на бок дались крайне сложно. И вдруг мой взгляд наткнулся на размокший обрывок газеты с объявлением: «
— Пора проснуться…
Глава 11
Утро. Память вдребезги. Будто бы сон и явь смешались воедино. Пульсирующая боль по всему телу. Как мы добрались до квартиры Лимерция, оставалось загадкой. Я испытывал сжигающее изнутри чувство стыда. Непокорный тремор по всему телу сопровождался ритмичным постукиванием зубами то ли от холода, то ли от нервозности. Прошлый день был во власти бессознательного оборотня. Возможно, вчера мне привиделся Вестос. Проклятая жидкость, туманящая рассудок! Для чего ее вообще придумали! Чтобы быть храбрее? Может сексуальнее? Находчивей? А может просто трусливо уходить от действительности?
С трудом находя ориентиры в комнате, я, словно потерявший навигацию корабль, поплыл в поисках маяка. Внезапно я врезался коленом в угол дивана и опознал три обнаженных женских тела, между которыми, раскинувшись, храпел Лимерций. На мгновение я потерял ход мыслей и упрямо уставился в представшую перед моими глазами сцену.
«Было бы интересно после смерти попасть в архив своих забытых воспоминаний. Уверен, там нашлось бы что посмотреть… Порой бывает, когда на мгновение проявляется давно позабытое событие и тебя одолевает тонкое, слегка шокирующее чувство — фантомная ностальгия. Где хранится она и кто ее хранитель?» — провалившись в мир фантазий, размышлял я, как вдруг входная дверь нервно заскрипела.
Похмелье моментально обратилось в бегство. Резкий удар в сердце широко раскрыл глаза и вынудил думать в два раза быстрее. Интуиция сигнализировала опасность. Затем мои опасения подтвердили до боли знакомые голоса родителей Лимерция, выкрикивавшие его имя. Я находился в центре перевернутой вверх дном комнаты с группой нудистов без сознания. Отчаянными шлепками по лицу я с великим трудом заставил моего друга оставить сон:
— Лимерций, твои родители здесь! Твой отец разорвет нас на кусочки! Поднимайся! — торопливым, нервным шепотом произнес я.
— Ан-нн нет! Родители давно хотели, чтобы я познакомил их со своей девушкой! Тут целых три! Пусть выбирают, задают вопросы, собеседование, словом, проводят… — ответил мой едва трезвый друг.
Мои попытки скрыться с места происшествия провалились! Сзади послышалось протяжное женское «ах». Я медленно повернулся и наткнулся на две ошарашенные пары глаз, одна из которых стала наливаться кровью.
— Ах вы сволочи! Убирайтесь из моего дома, малолетние ублюдки! — свирепо гудел яростный голос главы семейства.
Нагие дамы, словно перепуганные птицы, вспорхнули и, уклоняясь от пощечин матери Лимерция, покинули гнездышко. Мой друг наблюдал за этим, словно за комедийным спектаклем, натянув на лицо расплывшуюся ухмылку. Очередь дошла и до меня. Будто провинившегося котенка, мою персону вышвырнули из дома прочь. Я шлепнулся прямиком в серую лужу, моментально впитав влагу каждой ниточкой своей одежды. Босиком под проливным столбом дождя я бросился в бега, куда глаза глядят. Когда дыхание начало причинять боль, я остановился и спрятался под навесом уродливого дома. Я заплакал, потом, сразу же осознав абсурдность этого действия, расхохотался, распугав всех спасшихся от дождя рядом со мной.
«Бурная ночь, грандиозное утро, — резюмировал я, — такое никогда не забудешь». И мне стало хорошо… Я перевел дух, собрался мыслями и вспомнил про объявление, которое обнаружил прошлой ночью. Нащупав его в заднем кармане, я развернул промокшую находку. Месье Деданж — звучит по-идиотски! Ну что же, это лучше, чем мерзнуть здесь.
Отыскать мастерскую не составило труда. Это оказалось наполовину заброшенное здание когда-то бесплатной хегринской библиотеки. Ее архитектура была действительно произведением искусства. Масштабные колоннады, строгие линии, запутанный античный орнамент, только вот время обшарпало стены и добавило серости. Все это величие окружали обезглавленные статуи неизвестных деятелей и укутанные в лохмотья бродяги, словно мухи, облепившие фасад здания. С каждым моим шагом погода нагоняла суровости, испуская молнии, разрезающие облака.
Парадные двери были заперты. Обойдя здание по кругу, я увидел винтовую лестницу, которую заботливо обвивал дикий виноград. Чувствуя стопами прохладу ржавых ступенек, я поднялся наверх.
Глава 12
Я осторожно постучал в покосившуюся металлическую дверь и обнаружил, что она не заперта. Может быть, здесь уже никто не живет? Ведь я даже не подумал, сколько лет объявлению. Все же, смирившись с мыслями, я неуверенно шагнул в неизвестное помещение.
Я оказался в самой что ни на есть мастерской. Пол был усеян разорванными клочками бумаги и холстами, видимо отвергнутыми хозяином. Весь этот бардак был приправлен каплями краски, кисточками, валиками, опустошенными банками. Тусклая лампочка лениво освещала помещение, периодически нервозно моргая. Воздух пронизывал запах старых пыльных книг. Усталые стены были изрезаны шрамами и молчаливо грустили по былым временам. Кто-то хаотично разбросал мольберты — и что самое странное, по высоте они были ровно по пояс, словно художник был либо ребенок, либо карлик. Складывалось впечатление, что комната дышит, наблюдает за мной. Пропитанная чувствами, переживаниями, болью, сумасшествием. Находясь в самом сердце живого организма, сопереживая с ним, я думал, как ему помочь, хотел пожалеть.
Я рискнул продвинуться дальше в исследовании таинственной обители. Войдя во второе помещение, я был поражен открывшейся моим глазам красоте. Возле стен аккуратно были расставлены готовые картины: завораживающие, необъяснимые, пугающие, эротичные, прибывшие прямиком из глубин подсознания. Портреты людей были настолько жизненны, что казалось, они вот-вот заговорят со мной. От зимних пейзажей веяло холодом, от городских зарисовок пахло дымом и асфальтом. Больше всего меня поразили картины с невообразимыми каракулями и ляпсусами: серые, трагичные, яркие, утренние, пьяные, болезненные. Как будто художник случайно опрокинул краски на холст. В углу стоял черный, до блеска наполированный рояль. Рядом с ним находился стул, на котором лежало три толстых книжки, в очередной раз наталкивая меня на мысли, что маэстро маленького роста и использует их, чтобы дотянуться до клавиш. Высокие стеллажи населяли тысячи книг, видимо, когда-то принадлежавших библиотеке. Напротив — остывал гордый камин. В комнате было свежо. Воздух пронизывал сладкий запах свечей. По центру комнаты стоял роскошный позолоченный мольберт с изображением очаровательной женщины. Она грустно улыбалась, отведя глаза в сторону. Портрет, полный материнской любви и ласки. Его простая красота восхищала меня.
В помещении постепенно стало светлеть. Я принялся искать источник этого явления. Поднял голову вверх и наткнулся на слепящий луч света, который проткнул хмурое небо. Это было поразительно: я увидел стеклянную крышу, которая служила окном в небо. Мои глаза наблюдали сцену перевоплощения природы. Огорченные облака разбегались в стороны, открывая занавес для яркого солнца. Буйство красок слилось в единый мост, соединяющий мир людей с вселенскими просторами. Впервые я стал свидетелем столь божественного чуда — рождения радуги.
— Это крыша — идея моей жены… — раздался голос неизвестного за моей спиной. — У нее был талант создавать чудо из простых вещей. Теперь все, что мне нужно для поиска музы, — это поднять голову вверх. Сквозь стекло наблюдать движение облаков и появление звезд, встречать рассвет и провожать день.
Я испуганно повернулся и увидел перед собой улыбчивого мужчину лет шестидесяти. Его седую голову покрывала несуразная серая шапочка. Бархатный коричневый халат, явно больше по размеру, с удлиненными рукавами, был одет поверх строгого костюма. Бабочка в горошек придавала дополнительную щепотку нелепости в образ незнакомца. Лицо было приятным. Большие карие глаза с аккуратными мешками под ними, ухоженная черная, с серебряными проблесками щетина, строгие губы. Он стоял так же, как и я, босиком. Его ноги были заляпаны по колено в краски, и он, словно ребенок, радостным видом пристально смотрел на меня.
Чуть успокоившись, я решил объяснить свое появление:
— Я по объявлению к мистеру Деданжу… — я достал из кармана развалившийся кусок бумаги.
— Месье Деданжу! Мне кажется, так звучит гораздо лучше! Я уже и не надеялся, что кто-то придёт. Этому объявлению несколько лет. Как тебя зовут, юноша?
— Меня зовут Шаду, — я протянул руку, но мисье лишь одобрительно кивнул мне в ответ. — Вы не боитесь оставлять двери открытыми?
— Нет, все, что здесь есть, уже давно не представляет для людей ценности. А ты, я вижу, тоже не из пугливых. Многие боятся этого места.
— Ночью я бы не рискнул здесь оказаться, Месье Деданж, — с улыбкой сказал я, избавившись наконец-таки от волнения.
— Ты весь мокрый, да еще и босиком, тебя ограбили?
— Нет, просто оказался не в то время, не в том месте…
— Прости мою назойливость, ты можешь разжечь камин и приготовить себе чай, юноша. Кухня внизу.
Мастерская месье Деданжа не прекращала меня удивлять. Спустившись по лестнице вниз, я оказался в просторном кабинете с широким письменным столом, усеянным газетами, конвертами и принадлежностями для письма. По центру стоял глобус, на котором красными флажками были отмечены страны. Видимо, это были страны, в которых когда-то побывал хозяин, либо которые собирается посетить в будущем. На стенах были развешаны фотографии разных людей: улыбчивых, грустных, нелепых, растерянных. Словно они и не догадывались, что их снимают. Необычны и столь притягательны были они. Затем я подошел к лакированной тумбочке и принялся усердно рассматривать коллекцию маленьких инструментов на ней. Тут можно было найти все что угодно: и блестящий саксофон, и грустную скрипку, и томный контрабас, и лучезарную арфу.
Я вошел в следующую дверь и оказался на крохотной кухоньке. Месье Деданж был явно не сторонник мытья посуды, оставляя за собой фарфоровые горы в раковине. Дождавшись свиста чайника, я наполнил две большие кружки чая и поднялся обратно наверх. Деданж пристально вглядывался в прозрачный потолок, наверное, радуясь хорошему настроению у погоды. Дрожащими от холода руками я развел пламя в камине. Горячий глоток сладкого чая согрел изнутри. Недолгую минуту безмолвия прервал мисье:
— Скажи мне, Шаду, тебе и вправду интересно предложение?
— Да, месье Деданж, мне нужна работа. Так сложилось, что мне теперь нужно как-то зарабатывать на жизнь.
— Мне нравится оптимизм в твоем голосе, юноша. Тебе есть, где жить?
— К сожалению, пришлось покинуть дом…
— Ты отчаянный парень, Шаду. Работы будет много, платить буду раз в две недели. Сумма небольшая, но на жизнь хватит. Кстати, жить можешь здесь.
— Вы ведь едва меня знаете, мисье Деданж. Почему вы доверяете мне?
— Я доверяю всему, что посылает мне Всевышний. Когда-то мы с женой остались ни с чем, пытаясь покорить этот город. Разочарованные, усталые, обездоленные, мы со слезами наблюдали, как за долги опустошают наш дом. С лицом, полным лживой уверенности, я безнадежно успокаивал любимую. Я сказал себе тогда: «Это конец». Случайность или нет, но вдруг к нам подошел мужчина, который, видимо, сочувствовал происходящему со стороны. Спокойным, едва ли не тоном проповедника, он обратился к нам. Я хмурым видом выслушал предложение незнакомца о работе и о том, что он сможет выделить нам уголок при библиотеке. Его блестящие глаза и цыганское морщинистое лицо лишь вызвали во мне опасение. Я недовольно спросил: «Почему же вы доверяете тем, кого совершенно не знаете?». Мужчина скромно улыбнулся и, подняв вверх плечи, ответил: «Вы действительно правы, я совершенно Вас не знаю, но мне знакомо чувство отчаяния, которое вы сейчас испытываете, — и вот ему я бы точно не стал доверять». Незнакомца звали Рами. Моя жена стала работать старшим библиотекарем, а я водителем у него. Эта мастерская — подарок этого замечательного человека. Благодаря ему я понял, что любая боль, несчастье или же отчаяние — лишь мимолетный кадр в долгой пленке под названием жизнь. Мы с Рами стали одной семьей. Он много раз со смехом вспоминал первый день нашего знакомства… Когда человек перестает верить в людскую доброту, он черствеет, Шаду. Недоверие сопровождает его, нашептывая всяческую ерунду про окружающих.
Очарованный историей, я с интересом спросил:
— Месье Деданж, а где сейчас Рами?
— Он давно уже умер, юноша. Каждый день благодарю его за появление на моем пути, ведь когда-то он вдохнул жизнь в почти мертвого меня.
Я испытывал симпатию к этому светлому старику. Как же мне хотелось поделиться с ним своей историей о перерождении и о прошлой жизни. Но здравый смысл останавливал меня. Воодушевленный, я поднялся, протянул руку и сказал:
— Я с радостью приму Ваше предложение!
Месье кивнул головой, опустил глаза и тихонько начал:
— Шаду, я бы непременно пожал твою руку, если бы имел такую возможность. Жизнь посчитала, что во мне есть кое-что лишнее.
На мгновение я потерял ход мыслей. Но затем все мои наблюдения слились в неопровержимое заключение: необычайно длинные рукава халата, мольберты по пояс, книги на рояле, ноги, измазанные в красках, — маэстро был безрукий.
Глава 13
Грустная улыбка на лице Деданжа явилась для меня сигналом, и я не осмелился просить его поведать, пожалуй, трагичную историю. Я не испытывал чувства жалости к его физической ограниченности, наоборот, был глубоко тронут внутренним оптимизмом этого яркого старика. Какой силой должен обладать человек, чтобы принять и полюбить свои слабости?
Мне вспомнилась одна история из прошлой жизни. Как-то раз, бездумно прогуливалась по запутанным улочкам города, я наткнулся на неумолкаемый звон колокольчика. Следуя за ним, я спустился в многолюдный подземный переход. В инвалидном кресле сидел парень, который был полностью парализован. Он мог лишь только поворачивать голову в стороны, встречая улыбкой прохожих. С ним рядом готовились к выступлению музыканты. Вдруг шумный рой людей принялся умолкать. Причиной этого послужило дивное мужское пение, трогавшее за самые тонкие нити души. Спешка сбавила темп, и толпа зевак окружила того самого парня, минуту назад казавшегося бедолагой. Он пел о том, как жизнь прекрасна. Сжав веки, через которые сочились слезы, он дарил людям всего себя. Музыканты плавно подхватывали ритм, превращая все происходящее в чудо. Я смотрел, чувствуя горький ком в горле. Кто-то удивленно заявил: «Смотрите, что инвалид вытворяет». Это фальшивое восхищение, которое возомнило, что имеет наглость классифицировать людей, низвергнулось из пасти человека с ограниченным интеллектом. Я же слушал пение героя с храбрым сердцем, для которого инвалидность была лишь физическим препятствием. Ведь свои «прошлые десять лет» я прожил как инвалид. Бог дал мне все, что нужно для счастья: сильные руки и ноги, светлую голову, возможность видеть. В ответ на бесценный подарок я неблагодарно злословил жизнь, обвиняя все и всех вокруг в своих бедах. Так легко поместить свою душу в мир барьеров, опустошить, парализовать ее. Для жалоб нужен только рот. Так зачем же нам руки, если не надо держаться за мечту? Зачем ноги, если лень идти вперед? Зачем нам глаза, если столь уж мир жесток?
Я был уверен, что некая чудотворная сила привела меня в мастерскую мисье. Я никогда не верил в случайности. Теперь же с радостью был готов принять испытания и уроки новой жизни, уготованные мне судьбой.
— Пойдем, Шаду, я покажу тебе твою комнату, — ободрившись, начал маэстро.
Мы спустились вниз. Он попросил меня достать ключи из письменного стола и указал на запертую дверь справа от кухни. Сгорая от нетерпения открыть неизведанную комнату, я спешно повернул ключ и оказался внутри маленькой, грустной комнатушки. Мои ожидания были растоптаны обычностью помещения. Кровать, шкаф, стол. Только лишь большое окно, смотревшее на фасад грязного здания, приветливо встречало меня.
— Пусть она будет отражением тебя, Шаду. Комната пуста и обессилена, но со временем ты полюбишь ее и сможешь превратить в произведение искусства.
И действительно, помещение напоминало мне мою жизнь. Как же долго я был заперт в себе, а ведь все, что нужно было сделать, это открыть окно в мир: добавить красок, свежести, вдохновения, знаний. Для существования многого не надо: кровать, шкаф, стол… А ведь подобно этой комнате можно наполнять свою жизнь частицами счастья и любви: повесить картины из ярких воспоминаний, нарисовать карту мечты, собрать здесь все дорогое и любимое. Такую жизнь будет жалко оставлять, такая жизнь будет примером, такую жизнь захочется заново пройти.
— Месье Деданж, все, что у меня есть сейчас, это благодарность. Я обещаю, что щедро заплачу Вам за ваше добро.
— Истинно ценное не измеряется деньгами, юноша. Будь спокоен. Молодому организму необходимо как следует отдохнуть. Завтра тебя ждет много работы.
Поделиться книгой: