Мир приключений, 1929 № 02

— Вы говорили мне про вашего ребенка, — сказал он. — Все было лучше, чем такое состояние отупения.

Она прижала к глазам кончики пальцев. Она сделала это не так, как плачущий человек, а как человек, глаза которого невыносимо устали. Все время она казалась именно усталой. Усталой.

— Я потеряла его, — просто сказала она. — Он родился слишком рано. Я не знаю, что случилось. Я, вероятно, была тогда в бреду. А когда я поправилась, мне сказали, что и муж мой тоже умер…

— Ваш муж… — начал Чэннинг. Но она едва умолкла, как уже снова продолжала.

— Он лег спать, — по обыкновению, пьяный и, очевидно, сам задохся в подушках.

— Да, — подтвердил Чэннпнг, — я знаю подобные случаи.

Она продолжала, точно он и не сказал ничего.

— Его нашел там утром слуга, когда ему пошли сообщить обо мне.

Она снова прижала пальцы к глазам.

— Я думаю, что это и все, — спокойно сказала она. — Я всем существом желала тогда только одного: чтобы тот пли другой умер. Но, конечно, не было нужды в том, чтобы умерли оба.

Она снова уронила руки на колени и посмотрела на Чэннинга. Она была так спокойна и полна достоинства, как в ту минуту, когда впервые поздоровалась с ним. Ясно было, что она кончила свой рассказ.

Он сразу же стал объяснять ей ценность того, что она ему рассказала. Он не выразил ни одним словом сочувствия, потому что знал, что она не нуждалась в этом да и не ждала сочувствия. Она искала помощи и было похоже, говорил он себе, что он первое человеческое существо, к которому она прибегала за этой помощью.

Он стал ей объяснять ее сон, пуская для этого в ход все свое искусство и убедительность.

Тяжелая, мучительная дорога, по которой она шла, была, вероятно, жизнь, которую она ему описывала, с ее безнадежным и ужасающим будущим, какое она сама себе представляла в то время. Через этот просвет во мраке она заглянула в это будущее, освещенное пламенем, которое всегда связано с крайней степенью психических и физических страданий. Он разбирал сон в деталях. Он говорил ей, что если бы она так усиленно не старалась похоронить воспоминание о той ее несчастной жизни, воспоминание это давно бы померкло. Ее же собственное нежелание думать о прошлой жизни заставляло эту жизнь искать тайного хода в ее сознании и возникать в виде сна. Она пыталась подавить неподавляемое и она, конечно, должна была пострадать от своей неудачи.

Совершенно ясно было то, что ей нужно теперь делать. Она должна извлечь из тайников памяти все детали этих ужасных лет, как бы они ни были мучительны. И опа должна заставить себя вызвать их не с каменной и безличной холодностью, а с естественными для всякого живого существа чувствами. Она должна плакать над тем, что было тяжелого в этих воспоминаниях, и слезы магически растворят их, воспоминания уйдут, наконец, на свои места в тканях ее мозга. Тогда и только тогда найдут они покой и не будут больше бродить, как страшные существа, на гранях ее снов.

Она согласилась принять его совет. День за днем по его предписанию она являлась к нему и раскрывала ему полностью тот период своей жизни. И постепенно, исполняя это, она стала поправляться и ее возрастающее доверие к доктору помогало Этому. Правда, она продолжала видеть все тот же сон, но повторялся он реже и возвращение его уже не приводило ее в такой ужас. Наконец, после нескольких месяцев такого лечения, Чэннинг посоветовал ей прервать его.

— Теперь вам нужен отдых, — сказал он. — Вы так усердно работали, что заслужили его. Поезжайте куда-нибудь и наслаждайтесь покоем.

Была осень и над западной частью Лондона висел густой туман. Но для миссис Аркрайт день казался ясным и приветливым. Она смотрела на Чэнкинга глазами, в которых не оставалось и следа затравленности и бессонных ночей. Закутанная в меха, со стройной фигурой, она была великолепна. Она была похожа на римлянку, крупную и полную жизненности.

— Да, — сказала она звучным голосом. — Я свободна. Я в этом уверена теперь. Но знаете, что я хочу сделать, чтобы доказать это?

Чэннинг, улыбаясь, слушал ее. Это были редкие мгновения, ради которых стоило работать. Он освободил рабу. И свободная женщина была прекрасна. Мог ли человек желать большего в туманный октябрьский день?

— Что же вы хотите сделать? — спросил он.

В его голосе была почти страстная нотка. Он даже поймал себя на том, что одно мгновение пожалел, что все, что предпримет эта красавица, она предпримет с аккуратным маленьким человечком, которого он раз видел с ней.

— Проявление самца, — автоматически сказал он себе. — Я освободил ее и, значит, она моя! Какие мы, все-таки, непривлекательные существа…

Ее слова прервали его мысли.

— Я еду в Ланкашир и открою старый дом. Это будет моим первым посещением со времени смерти моего мужа. Я проведу там рождество. И мой ребенок родится там. Это для того, чтобы доказать и вам, и себе, что я больше не боюсь своего прошлого.

Она протянула доктору руку и глаза ее смотрели тепло и приветливо.

— Я не могу вас отблагодарить за все, что вы сделали для меня!

Он взял ее руку, и минуту спустя миссис Аркрайт уже не было в кабинете.

Два месяца Чэннинг ничего не слышал о ней. Но он обычно был слишком занят, чтобы много думать о пациентах, уже прошедших через его руки. Он знал и то, что благодарность пациентов, — вообще редкая сама по себе, — таких, как его пациенты, еще реже влекла их снова повидать врача. Он слишком много знал про них, чтобы общение с ним было бы для них приятно. Сплошь да рядом, в ресторанах и других местах он с грустью замечал, что при появлении его тот или другой из публики сейчас же торопливо удалялся. Но в начале декабря он был удивлен, получив дружеское письмо от миссис Аркрайт, приглашавшей его провести с ними в Ланкашире рождество.

Он принял приглашение с готовностью, поразившей его самого, потому что он был по природе одинокий человек, несмотря на множество знакомых, и в пять часов 24 декабря он приехал к Аркрайтам. Он был поражен красотой местности. Дом стоял на высокой горе над долиной, где поля переходили в стенные пространства. На мили во все стороны местность осталась такой же точно, какой она была до того, как могучая волна промышленности поглотила всю сторону. Только над краем долины висела тяжелая завеса дыма, обозначавшая город угля и сталелитейных заводов, копи и доменные печи которого днем и ночью изрыгали деньги для этих, живущих в отдалении, владельцев. Чэннинг был единственным гостем, так как миссис Аркрайт ожидала ребенка в самом начале нового года.

Чэннинг с интересом наблюдал перемену, происшедшую с хозяйством и хозяйкой. Она была совершенно удовлетворена своей настоящей жизнью. Сон не повторялся, и успокоение предстоящего материнства окутывало ее, как мантией. Она была, как прекрасная нива, согретая и созревшая под лучами солнца и спокойно ожидающая жатвы. Но изменился сам Аркрайт. Насколько она затихла, настолько тон его превосходства усилился. Он был теперь членом магистрата и он только и говорил, что о своих обязанностях и о своем положении. Его любовь к внешнему и к условностям делали его обязанности удовольствием для него.

— Я думаю, что теперь нас хорошо узнали в этих краях, — говорил он Чэннингу, показывая ему его комнату. — И надеюсь, что и дом этот, и его хозяев здесь уважают.

— Да, ведь, прежде всего, у дома теперь совсем другой хозяин, — сказал Чэннинг.

Маленький человек весь просиял от этой любезности.

— Надеюсь, — сказал он с деланной скромностью, восхитившей Чэннинга. — Во всяком случае в моей жизни нет ничего такого, что я должен был бы скрывать от людей.

Сравнение с человеком, место которого он занял, доставляло ему большое удовольствие.

— Между прочим, он умер как раз в этой комнате, — вдруг сказал он. — Я надеюсь, что это не имеет для вас значения?

Доктор усмехнулся.

— Ни малейшего, — ответил он. — Это прелестная комната.

После обеда миссис Аркрайт оставила их вдвоем Она устала, — сказала она. И почему-то, как она призналась Чэннингу, она чувствовала себя немножко нервной.

— Это глупо с моей стороны, — шутливо сказала она, — но в первый раз со времени нашего приезда я раскаиваюсь в том, что сделала это.

Она огляделась кругом почти ненавистью.

— Прошлое точно сомкнулось вокруг меня, — медленно сказала она. — Вероятно, наступление рождества делает меня сентиментальной.

Она закончила свои слова достаточно мужественно, но Чэннинг все же понимал, что нервы ее были возбуждены.

— Или то, что я тут, сказал он, — и приготовление для меня комнаты, — многозначительно добавил он.

Она слегка покраснела, потому что всегда быстро понимала его.

— Во всяком случае, что бы это ни было, это — глупости!

Ей было стыдно сознаться, что она воз-вращается к прежнему.

— Я живу в своей прежней комнате о останусь в ней. Спокойной ночи. Я не изменю вам.

Она героически улыбнулась, покидая их, но Чэннинг видел, что улыбка эта далась ей не без усилия. Он теперь желал только, чтобы посещение его не принесло с собой несчастья.

Но Аркрайт не испытывал таких сомнений.

— Она сама над собой будет завтра смеяться, — уверял он Чэннинга, — я всегда говорил ей еще задолго до встречи с вами, что смеяться — лучшее средство.

— Женщина предпочтительно слушает чужого человека, а не мужа, — заметил Чэннинг. — Я иногда думаю, что моя специальность говорить женщинам неприятные истины.

Аркрайт с чувством довольства попыхивал сигарой. Что касалось его, так мир был в великолепном порядке.

— Она придавала одно время этому несчастному сну какую-то таинственность. Говорила о предзнаменованиях и, знаете, о всяких таких глупостях.

— Сказать вам правду, — заметил Чэннинг, которого раздражала самоуверенность Аркрайта, — в некотором отношении сон этот все еще остается тайной и для меня. Я дал вашей жене объяснение, которое ее, к счастью, удовлетворило. Но его может раскритиковать любой другой психиатр.

— Да, ведь, оно же возымело действие, — сказал Аркрайт. — В конце концов, только это и важно.

Наступило молчание. Но Аркрайт все же был смущен. Он ненавидел все неопределенное, незаконченное.

— А что же вы не поняли в этом сне? — вдруг спросил он, точно разговор и не прерывался.

Чэннинг не мог ускользнуть от такого прямого вопроса.

— Я скажу вам, — произнес он, помолчав. — Главная трудность для меня в том, что сон периодически повторялся. Большая часть снов отражает душевное состояние спящего, потому что сны являются его собственной переработкой незначительных событий. Но повторяющиеся сны стоят в особой группе. Тут имеешь дело с возникновением в мозгу спящего не месива отдельных воспоминаний, но одного дельного воспоминания, цельного происшествия, бывшего в действительности.

— Бывшего в действительности? — перебил Аркрайт. — Но вы же не хотите сказать, что в действительности произошло то, что видит во сне моя жена? — В голосе его даже звучала обида.

— Вот в этом-то и заключается трудность, о которой я вам говорю, — спокойно ответил Чэннинг. — Нет сомнения, что ничего такого никогда с вашей женой не было. Но мы имеем дело с повторяющимся сном и, значит, это должно было бы быть, — упрямо закончил он. В коротких словах он объяснил своему собеседнику значение повторяющихся снов солдат, побывавших в бою.

Чэннинг заметил, что разговор этот был неприятен Аркрайту. Ведь его жена нормальный и приличный человек, и поэтому сны ее так же должны быть нормальны и приличны. Чэннинг понял мелочное недовольство своего собеседника и, уважая в нем хозяина дома, искусно сумел перевести тему разговора. Дружески беседуя, они поднялись по лестнице и остановились на верху ее, чтобы проститься на ночь. Комната Чэннинга была справа длинного корридора, в противоположном конце от комнат Аркрайтов. Хозяин с типичной для него церемонностью ждал, пока Чэннинг шел по корридору в свою комнату.

Вдруг Чэннинг остановился и позвал:

— Мистер Аркрайт! Будьте добры, придите сюда на минуту!

Голос его был тихий, но взволнованный.

Аркрайт догнал его и, повинуясь его движению, взглянул налево в окно в стене корридора, из которого был вид на долину.

— О, да, — сказал он небрежно, — это наши доменные печи. Они, знаете, никогда не гасятся, ни днем, ни ночью.

Чэннинг заговорил, как будто разговаривая сам с собой:

— Мечущиеся к небу огромные языки пламени и дым… — Аркрайту послышалась в этих словах доктора нота почти страха.

— Что вы хотите сказать? — спросил раздраженно Аркрайт.

Но фраза, произнесенная Чэняингом, была ему слишком знакома, и он снова заговорил уже другим тоном:

— Чэннинг! Ради бога! Что вы хотите сказать?

Но Ченнинг еще не кончил.

— Оглянитесь назад, — сказал он. — И теперь в голосе его было нечто такое, что привело Аркрайта в ужас.

— Взгляните на стену позади вас, — повторил Чэннинг. И с этими словами он повернул выключатель и погрузил корридор во мрак.

— Видите? — продолжал он почти топотом. — Тень от переплетов этого окна образует на стене гигантский крест.

Аркрайт посмотрел и содрогнулся. Потом обернулся и, как человек в летаргическом сне, молча стад смотреть вдоль длинного корридора по направлению своей комнаты и комнаты жены. Голова его была вытянута вперед и застыла, точно он смотрел на что-то страшное.

И Чэннинг тоже смотрел. Потому что и ему казалось, что он видит, как из той отдаленной двери выходит женщина. Женщина непобедимой решимости, во власти бреда слепо покоряющаяся какому-то понуждению, которое в сознательном состоянии переполнило бы ее омерзением и ужасом. Ему казалось, что он видит ее с широко раскрытыми глазами, шепчущую что-то, медленно двигающуюся к тому месту, где стоят теперь они. Он видел, как она с ужасом отшатывается от окна. И он видел ее, эту римлянку, как она вошла в комнату, которая была теперь его комнатой, чтобы заставить руки, однажды державшие собачью плеть, выполнить ужасное, но более верное дело… «Я всем существом желала тогда только одного: чтобы тот или другой умер» — вспоминал доктор…

Он слышал возле своего локтя шорох чего-то падающего и обернулся как раз вовремя, чтобы подхватить Аркрайта.

ГОРСТЬ ПУХУ

Рассказ СИГФРИДА СИВЕРТСА

Со шведского перев. Р. КУЛЛЭ

Иллюстрации И. ВЛАДИМИРОВА

Сигфрид Сивертс (р. 1882) справедливо считается величайшим прозаиком современной Швеции. Его славу составляют как романы, так и новеллы. Пишет Сивертс во всех жанрах, но последний его авантюрный роман «Пираты озера Майер» имел наибольший успех, и заглавие этого романа стало нарицательным именем, вошло в речь и закрепилось в новейшие словарях.

Начав в 1905 г. с лирических стихотворений, Сивертс перешел на прозу и занял в ней первое место. Большой психологический и бытовой роман Сивертса «Селамбы» охватывает целую эпоху и повествует о вырождении целого поколения. Из других романов Сивертса заслуживает упоминания переведенный на русский язык «Универсальный магазин».

Внимательный наблюдатель жизни, тонкий аналитик, Сивертс неутомим в поисках материала для своих книг; он хорошо знает Европу, совершил несколько больших путешествий, из которых одно нашло закрепление в своеобразной и весьма интересной книге «Путешествие в Абиссинию». Здесь Сивертс показал свой талант с новой стороны, как автор изумительных очерков и беглых зарисовок.

Однако, главная сила Сивертса все таки в «малой форме» новеллы.

Никто из современных шведских писателей не умеет так сжато и так насыщено подать тему в небольшом рассказе, как Сивертс. В его новеллах играют яркими переливами все элементы: он в меру психологичен, он занимателен фабульно, неистощим сюжетно и всегда свеж и оригинален по стилю. Несколько сборников его новелл свидетельствуют о многогранности интересов и разнообразии наблюдений их автора.

Ниже мы предлагаем вниманию наших читателей одну из лучших новелл Сивертса, отмеченную особо скандинавской критикой и появляющуюся в переводе впервые. Богатство красок и естественное наростание событий из ничтожного повода показаны здесь с большой полнотой и убедительностью.

_____

Далеко выдаваясь в море, расположились Шельботна и Альботна. Многие мили болот и перекрестков отделяют их от церкви, полицейского управления и булочной. В действительности они образуют всего лишь один остров, разрезанный надвое своеобразным узким и неглубоким каналом, постепенно переходящим в илистую полоску шириною в сажень, через которую пере кинут деревянный мостик.

С каждой стороны этого мостика были некогда расположены маленькие фермы Нордина и Эберга и на каждой стороне острова у самого берега моря находились их баркасы, их сараи для лодок и подставки под сети.