Ежедневные заботы

Ах, эта прекрасная магия литературы! Читаю сообщения из-за океана: «Картер, прежде чем принять решение об Иране, молится по нескольку раз в день», и на ум приходят мольеровские строки:

Так ничего гнусней и мерзостнее нет, Чем рвенья ложного поддельно яркий цвет… Чем люди, полные своекорыстным даром, Которые, кормясь молитвой, как товаром, И славу и почет себе купить хотят Ценой умильных глаз и вздохов напрокат.

Знакомлюсь с очередным интервью и речью Бжезинского и с первых же его фраз вступаю в «сей низменный души извилистый тайник».

Дипломат, генерал, банкир, ученый — люди различных профессий — в разное время исполняли должность помощника президента по национальной безопасности. Но впервые на этом посту в Белом доме обосновался советолог-профессионал.

Советология есть наиболее вульгарная форма идеологической борьбы буржуазного мира против социалистических стран и марксизма-ленинизма. Она родилась на другой же день после нашей великой Революции и представляет собой свод наукообразных теорий антикоммунизма и антисоветизма. Поскольку они преследуют не научные, но остроагрессивные цели, то и к фактам и явлениям жизни относятся вампирически, игнорируя одни, извращенно трактуя другие, распиная все, что противоречит их догмам.

Методологически советология близка к таким лженаукам, как алхимия, астрология, теология… Первая мистически стремилась превратить в золото то, что им и не пахло; вторая — непререкаемо предсказать судьбу людей и народов по расположению небесных светил, а третья — инквизиторски принудить науку, и в частности философию, стать ее служанкой и признать за богословием верховное господство во всех областях умственной деятельности.

Объединив все три задачи в одну, советология алхимически «достоверно» объявляет «золотом правды» клевету на Советский Союз, астрологически «точно» составляет гороскопы нашего прошлого, настоящего и будущего, теологически бесцеремонно подгоняет превратно истолкованные или выдуманные факты под антисоветские схемы.

Советолог не может не быть Тартюфом. В его политических генах закодированы фальшь и авантюризм. И, подобно мольеровскому персонажу, он отрывает слова от их истинных значений, произвольно изменяет и выворачивает их смысл.

Образчик фальши:

Именно Бжезинский предложил ввести принцип защиты прав человека в основу отношений Запада к социалистическим странам. Фальшивый тезис существовал крикливо и недолго. Облетев мир, он, как бумеранг, вернулся к стартовой позиции и больно стукнул тех, кто его запустил на орбиту психологической войны.

Читатель хорошо помнит и этот взлет и это фиаско. Любопытно, что ложную кампанию защиты прав человека в других странах охотно поддерживал шах Ирана. Что же касается «собственной» его величества страны, то он утверждал следующее:

«В данное время я связан и объединен с моим народом неразрывными узами, подобных которым нигде в мире не найти. Основа этой связи… зиждется на почитании личности шаха. В сегодняшнем обществе Ирана, фундамент которого заложен на основе нашего белого переворота, рабочие и правительство нераздельны друг с другом».

Ну не смешно ли, а ведь американская публика, хотя и смутно, но всерьез считала Иран страной «равных возможностей» под эгидой шаха. Вот почему гром иранской революции, бегство шаха из страны, борьба народов за свои элементарные права ошеломили Соединенные Штаты. Ведь их советологи в это время пеклись о правах человека в СССР.

Кстати, слова шаха взяты мной из его книги «Белая революция». Представьте себе, ее отправляли и даже тайком забрасывали в разные страны. Издана она и на русском языке анонимной типографией во Франции (цитирую именно это издание. — А. К.), а перевод с персидского сделан, как гласит сообщение на обороте первого листа, «под руководством генерала Джаханбани». Вот так!

«Белой революцией» шах назвал свои реформы — они позволяли богатым богатеть еще больше, а бедным беднеть еще непереносимее. Иранский народ потребовал выдачи у США автора этой надменной книги, желая

На суд представить справедливый Его двуликий нрав, заносчивый и лживый…

Образчик авантюризма:

Советский читатель хорошо знает историю подготовки и провала операции «Блю лайт». Бжезинского считают вдохновителем и координатором этой операции. Телетайпы отстучали подробности ее подготовки и ее провала. Международные обозреватели высказали свои мнения. Союзники США вздрогнули, словно на мгновение заглянули в непредсказуемое будущее. Время идет, но история этого налета еще не стала прошлым. Хочу добавить несколько соображений.

С военной точки зрения эта операция была бессмысленной, с политической — тем более. Соединенные Штаты — богатая, сильная страна. Она может устроить не один такой рейд с помощью вертолетов, транспортных самолетов, авиации прикрытия и поддержки.

И, в конце концов, вовсе необязательно столкновение своих летательных аппаратов на чужой земле, пожар и такая паническая «ретирада», когда бросают трупы товарищей. Допустим, пробился бы спецотряд, переодетый по нацистской манере в форму противника, к зданию посольства США, наложил бы он гору трупов и погиб бы сам.

А что стало бы с заложниками?

Ведь в сфере огня никто не может рассчитывать на экстерриториальность! Значит, дело не в заложниках. И это ясно всему миру, кроме американского обывателя, сбитого с толку, наэлектризованного искусственно взвинченным шовинизмом. Смысл налета, как давно ясно, был в другом. В попытке вызвать переворот в стране, инсценировать восстание силами «пятой колонны», залить улицы Тегерана и других городов кровью, добраться до Кумы…

А что стало бы с заложниками?

Да полноте, кто о них думал в Белом доме! Уж во всяком случае, не Бжезинский. И при первом и при втором варианте заложники были заранее приговорены к смерти. И кем же? Тем же Белым домом. Его Тартюфы действуют в масштабах, и не снившихся мольеровскому герою.

2

Каждый ощущает движение времени по своим приметам. Но есть и общие признаки. Возникают новые события, рушатся старые идолы, меняются люди. Былое горе переходит в новую надежду, старая обида уступает место новой радости. Вчерашние враги становятся добрыми соседями. Мир меняется. Человечество ищет пути социального обновления и прогресса. Мир меняется, но есть в нем застойные явления, похожие на заболоченную землю, источающую ядовитые испарения.

В 1969 году «Литературная газета» опубликовала мой памфлет «Плоды просвещения господина Бжезинского». В ту пору он возглавлял «Институт исследований проблем коммунизма» при Колумбийском университете. Его высказывания были пересыпаны антисоветизмом и антикоммунизмом, как лежалые вещи нафталином.

Меня удивила тогда прямо-таки маниакальная ненависть этого профессора к нашей стране, какое-то гипнотическое, непреодолимое желание оболгать ее, отравить почву советско-американских отношений, вырастить на ней цветы зла… Он далеко не один такой в Штатах, но некоторые социальные и человеческие особенности его натуры побудили меня выделить его в качестве главного персонажа памфлета.

В период, когда СССР и США заключили между собой первые важные соглашения во имя разрядки международной напряженности, Бжезинский яростно отстаивал догматы «холодной войны». Я прошу читателя вникнуть в суть цитаты из его статьи того времени в журнале «Энкаунтер». Вот она:

«По мере того, как старшее поколение увядает, а молодое становится зрелым, мы будем все чаще и чаще возвращаться мыслями к «холодной войне» — периоду, отмеченному относительной стабильностью и большой степенью ясности. «Холодная война» была определенной формой мышления, которой нам будет все больше и больше недоставать сейчас и в предстоящие годы».

Бжезинский оплакивал «холодную войну», как родную мать. Спустя срок я увидел его в Нью-Йорке, в Интернациональном клубе печати при ООН. Нас познакомили в кулуарах. Сухощавый, с мелкими птичьими чертами лица, с прической «бобриком», он ровным голосом прочел собравшимся журналистам-международникам нечто вроде лекции о «советской угрозе», аккуратно сложил какие-то листки в папку и смахнул какую-то пылинку с пиджака.

Хотелось думать, что, привлеченный на пост помощника президента по национальной безопасности, Бжезинский проникнется чувством государственной ответственности и, как один из тех, кто стоит у руля внешней политики, внесет свой вклад в разрядку международной напряженности.

Но произошло другое.

Дипломатия — искусство возможного. Эта старая формула точна и ясна. Она предполагает трезвый и взаимный учет интересов, а также доброй или злой воли международных партнеров. Дипломатия, желающая невозможного, не достигает ничего или приводит к войне. Признание принципа мирного сосуществования придает этой формуле новую ценность, ибо что же можно предложить взамен в нашу эпоху? Существует понятие «дипломатия канонерок», но всего лишь как иронический псевдоним демонстрации военной силы. Внешняя политика Гитлера, деятельность Риббентропа получили, как известно, насмешливое и вместе с тем зловещее название «ультрадипломатия». Она и была не строительством мира, но подготовкой к войне.

Советология — желание невозможного. Ее программа сокрушения Нового мира — ирреальна. Советологи обманывают себя и своих патронов. Но именно их злокозненные идеи Белый дом вводит сейчас в международный обиход. Советология также и совокупность приемов психологической войны с антисоветскими целями, и ныне особенно ясно обозначился процесс перемещения ее принципов из круга реакционной и буржуазной пропаганды в сферу внешней политики.

Один из главных инициаторов этой политики — Збигнев Бжезинский. Да, впервые в Белом доме такой видный пост занимал советолог-профессионал. Тот, кто на протяжении последнего десятилетия знакомился с политическими статьями, лекциями и книгами Бжезинского, без труда различал его почерк во множестве акций американской внешней политики.

Заглянем в американские источники, поскольку деятельность Бжезинского озадачивала и пугала всех здравомыслящих людей в США.

Журнал «Нью-Йоркер»: Бжезинский «использует свой доступ к формированию внешней политики Соединенных Штатов для таких решений, которые согласуются с его антисоветскими убеждениями». И далее: «Его первая реакция, как правило, обладает антисоветским звучанием».

«Нью-Йорк таймс»: «Он, как никто другой из официальных американских лиц, заинтересован в том, чтобы столкнуть Китай с Советским Союзом».

Сенатор Дж. Макговерн: «Бжезинский преисполнен решимости проводить внешнеполитический курс на кризисы и противоборство».

Сенатор Ч. Дигс: «Бжезинский превращает Африку в поле битвы для американо-советской конфронтации».

Помощник президента начал так судорожно вертеть руль внешней политики, такие закладывать виражи на ровном месте, что чиновники Госдепартамента стали на полном ходу сигать из машины в разные стороны: не случилось бы непоправимой беды.

Не будем обольщаться. Сайрус Вэнс и его коллеги — вовсе не друзья Советского Союза или нового, в муках рождающегося Ирана. Но они знают, что дипломатия, как уже сказано, искусство возможного. Поэтому лучше спрыгнуть на ходу, прежде чем лопнет тяга рулевого управления. Водители знают, что это такое в автомобилизме. Ну, а чем оно, это самое, грозит в политике — нетрудно себе представить.

Бжезинский был Гришкой Распутиным Белого дома. Конечно, разница бросается в глаза, что и говорить. Один — полуграмотный мужик со смоляной бородой, в суконной поддевке и лаковых сапогах. Другой — профессор, гладко выбритый, в строгом костюме из серой шерстяной фланели.

Но несомненно и сходство. Влияние профессора на президента можно сравнить лишь с гипнотическим воздействием Распутина на слабодушного и неумного царя. Одного нашли в чаще сибирской тайги, другого отыскали в дебрях советологии. Впрочем, в заокеанском случае произошло обратное. Помощник нашел среди зарослей арахиса будущего президента, так что это обстоятельство определим не к сходству, а к разнице.

3

Давно уже известная эта манера: Он всегда умел щеголевато Рядить бессовестность и подлость в то, что свято.

Эти бесчисленные интервью в газетном каскаде, это прихорашиванье у международного зеркала, это желание подбочениться и произнести нечто сногсшибательное, такое, чтобы поразить воображение невежественного конгрессмена или пощекотать провинциального журналиста. Так возникают терминологические загадки, вроде «дуги кризисов», изобретенной Бжезинским, или ассоциативные аналогии, наподобие упоминания об «инциденте в Фашоде».

О «дуге кризисов» много говорить не будем. Европейская пресса не без иронии подхватила это определение, но тем не менее пользуется им. Карту мира можно испещрить окружностями, треугольниками, квадратами. Но геометрические фигуры не способны объяснить положение в меняющемся мире. «Дугу кризисов» можно использовать разве что для метафорической упряжки и вообразить себе автора в виде надтреснутого колокольчика, дребезжащего над этой самой дугой.

Но прочь риторику!

А вот возле упоминания об инциденте в Фашоде есть смысл задержаться. Впервые о Фашоде Бжезинский упомянул в статье, опубликованной журналом «Энкаунтер». Весьма злорадно предрекал он ситуацию, при которой «две, перекрывающие друг друга, глобальные военные силы, конфликтующие между собой, а также глобальные интересы в динамической нестабильности третьего мира» (уф! — А. К.) неизбежно приведут к вооруженному столкновению где-нибудь.

Далее Бжезинский набрасывал сценарий такого вожделенного конфликта:

«У каждой из крупных держав может возникнуть желание вторгнуться куда-то первой, в надежде, что, застолбив какие-то притязания, она отобьет у другой державы охоту соваться туда же».

Вот тут Бжезинский и сослался на инцидент в Фашоде, сослался коротко, без долгих пояснений, просто как на бесспорную иллюстрацию к сказанному. Тогда на эту «Фашоду», кажется, мало кто обратил внимание. Ну, бросил автор словцо, просто так, небрежно, через плечо, эрудицию показал. А от статьи в целом у меня тогда осталось странное ощущение, будто ее автор потирает руки. Да, вот так, поставил последнюю точку в рукописи, поднялся из-за стола и этак легонько потирает руки, прохаживаясь по кабинету. Потирает руки и приговаривает, мол, «будет столкновение, будет, стоит только захотеть».

Что же это такое — Фашода? Небольшое селение. В 1898 году капитан Маршан во главе боевого отряда, пройдя сквозь болота и джунгли Центральной Африки, достиг желтых вод Нила, занял эту самую прибрежную Фашоду и поднял на башне старой египетской крепости трехцветный флаг Франции.

Тем временем вверх по реке навстречу французскому отряду форсированными переходами шел английский экспедиционный корпус под командованием генерала Китченера. Огнем и мечом покоряли бритты суданские земли. Они стремились к безраздельному господству над всем бассейном Нила.

Тем временем отряд Маршана разрезал коммуникационные линии между Северной и Южной Африкой. Желая поскорее выбить французов из Фашоды, Китченер отправил туда по реке пять канонерок. Они высадили десант и на окраине того же селения, на вышке крепостной его стены подняли флаг Великобритании.

Генерал действовал решительно. Еще один десант на берег, к югу от Фашоды — и отряд французов был заблокирован, перевозка по реке каких-либо грузов, военнослужащих или курьеров для связи с метрополией — воспрещена. На протест Маршана Китченер только фыркнул в рыжие усы.

Между тем в европейских столицах началась сложная игра колониальной дипломатии. Обстановка накалялась. В «Тетрадях по империализму» Ленин охарактеризовал ее так: «Англия на волосок от войны с Францией».

Три фактора повлияли на решение Франции отступить: сдержанная позиция ее союзника — царской России, страх перед нападением Германии в дополнение к вооруженному столкновению с Англией и острый внутриполитический разброд в стране, вызванный делом Дрейфуса.

Итак, Франция отступила, но спустя год, в канун нового, XX века, ради общих интересов колонизаторов, пошел на уступки Лондон. Африканские владения обеих держав были разграничены. Франция окончательно удалилась из бассейна Нила, но взамен получила большой кусок Судана. В тех же «Тетрадях по империализму» Ленин записал по этому поводу: «Англия и Франция делят Африку». Так оно и было. Соглашение 1899 года завершало раздел центральной части этого континента.

Вот что такое Фашода.

Теперь нам с читателем легко оценить степень эрудиции Бжезинского, путающего век минувший и век нынешний, времена безнаказанного колониального разбоя с эпохой победоносной борьбы народов за независимость и суверенитет.

Но на этом тема Фашоды, как исторической аналогии, еще не кончена.

В той давней статье Бжезинский писал:

«Как минимум одной такой новой Фашоды следует ожидать… Вопрос в том, конечно, можно ли будет американо-советскую Фашоду, при нынешнем ядерном паритете этих держав, урегулировать таким же мирным путем, что и англо-французскую в конце XIX века».

Что означает эта в высшей степени странная фраза? Давно известно: исторические параллели рискованны. А эта еще и бессмысленна. По точному смыслу цитаты из «Энкаунтера» получается, что именно ядерный паритет отменяет возможность или затрудняет мирные урегулирования, — я не ошибаюсь? Да, именно так. Значит, при военном превосходстве одной из сторон дело пойдет глаже? Да, именно такой вариант предпочтителен Бжезинскому. И я вспоминаю, что ведь у генерала Китченера уже в самом начале фашодского кризиса был целый корпус — двадцать тысяч солдат, пять канонерок, — а за ними весь большой флот Британии. Отряд Маршана насчитывал всего лишь 150 человек.

Бжезинский писал свою статью вскоре после разгрома полумиллионной американской армии во Вьетнаме. За тридевять земель от своих пределов она использовала в той войне весь спектр современного оружия и не смогла принудить Вьетнам к отступлению. В резерве у США оставалось ядерное оружие. Оно не было пущено в ход, но ведь не по причине гуманности. Весь мир знал: Советский Союз не даст растерзать Вьетнам.

Вот почему Бжезинский жаловался на ядерный паритет.

«Превосходства!» — слышим мы рев из политических джунглей США. Превосходства во всем — в средствах доставки и качестве боезаряда, в войсках, ракетных и обычных, на суше, на море и в воздухе. Превосходства в пять, десять раз, с запасом прочности, навсегда, до скончания веков. Только оно даст возможность Соединенным Штатам достичь мирового господства.

Вот, в таком случае, по Бжезинскому, и по Хейгу и по Рейгану сподручнее говорить о мирных урегулированиях, на условиях, продиктованных теми, кто достиг военного превосходства.

Таков смысл фашодского кризиса, как его понимал помощник президента. Но и на этом история «аналогии» еще не исчерпана. Она только начинается.

Ровно через десять лет после опубликования статьи Бжезинского ее автор вернулся к полюбившемуся примеру. На этот раз он сам все объяснил. В мае 1978 года журнал «Нью-Йоркер» напечатал статью Элизабет Дрю. Известная журналистка взяла у Бжезинского обширное интервью. И то, как он, наконец, объяснил исторический урок Фашоды, четко и открыто охарактеризовало запланированную Белым домом стратегию и тактику действий Соединенных Штатов в Афганистане.

Сейчас я дам возможность читателю в этом убедиться. Элизабет Дрю пишет:

«Беседуя со мной, Бжезинский сказал, что его тезис о том, что две державы вступят в конфликт в какой-нибудь третьей стране, подтверждается. Вознагражден будет тот, кто предпримет упреждающую акцию. Потому что тот, кто вступит в эту страну первым, станет хозяином положения, — сказал он».

Сказано определенно и ясно, с полным презрением к той «третьей стороне», куда хотел бы вступить Бжезинский. Почему собственно, нужно идти в чужие пределы? Кто его туда зовет? Какие цели будет он там преследовать? Об этом — ни слова. Просто вступить первым — и вперед, морская пехота!

Несколько смущенная подобной болтливостью и, видимо желая дать собеседнику возможность как-то сгладить его апологию кулачного права, Элизабет Дрю спрашивает:

«Значит ли это, что он предвидит возможность ситуации, когда мы можем вступить куда-то первыми?»

И Бжезинский отвечает буквально следующее (перевод тщательно сверен):

«Да, это достаточно важно. Да, мы должны думать о вступлении туда (куда? — А. К.) первыми, или же нам придется войти туда вторыми, чтобы стать первыми». Он улыбнулся».

С тех пор как я перестал в служебных целях заглядывать на страницы «Фелькишер Беобахтер», я не встречал ничего равного процитированным словам. Так вот что скрывалось за навязчивыми рассуждениями об инциденте в Фашоде: пишем «Фашода», а в уме Кабул, Тегеран, Гавана… Такова программа, выношенная бывшим помощником бывшего президента. Факт этот теперь опровергнуть невозможно.

Формула Фашоды взята из цейхгаузов колониальных походов, когда «третья страна» рассматривалась просто как пятно на карте, а населяющий ее народ — как товарный скот. Этой формуле «третья страна» — придан универсальный характер.

Сначала под этим термином подразумевалась Куба, потом Ангола, Эфиопия, Зимбабве, Никарагуа, теперь — особенно остро Иран и Афганистан. Желают войти первыми туда, куда их не зовут. С помощью наемников ломятся в закрытые двери. Бронированным кулаком поддерживают продажные режимы.

Пристрастие Бжезинского к словечку «Фашода» и его трактовка в наши дни этого понятия уличает тех, кто готовил внедрение в Афганистан, мечтал «войти туда первым», чтобы предотвратить афганскую революцию. Тех, кто пытается теперь прийти в эту страну «вторым, чтобы стать первым», залить ее кровью, отомстить ее революции, навязать ей потом систему «делегированного суверенитета» и притом бесстыдно болтать о правах человека и

Под обличьем столь искреннего рвения Таить столь хитрый нрав и злые помышления.

Осмелились же Картер и Бжезинский назвать авантюру «Блю лайт» актом гуманизма. В таких заявлениях образ Тартюфа вырастает до фантасмагорических размеров.

4

В годы колониальных захватов западная дипломатия придумала понятие «делегированного суверенитета». Несоединимость этих двух слов подобна несовместимости двух разных групп крови. Но колониальные державы выступали от имени Индии, Египта, стран Азии и Африки. И это называлось — «делегированный суверенитет». Генерал Китченер, перед тем как идти на Фашоду, устроил резню в суданском Хартуме. Он пришел туда незваный. Его дело — завоевать. А уж в какой форме будут далее существовать порабощенные им земли — дело политиков из метрополии. Может быть, и само их древнее название исчезнет с лица земли.

В детстве я собирал марки и хорошо помню почтовые миниатюры далеких жарких стран, но почему-то с изображениями европейских королей и императоров. Октябрьская революция, всколыхнувшая национально-освободительное и социальное движение во всем мире, помогла народам этих стран обрести собственные имена, свободу и независимость.

Соединенные Штаты не поспели в свое время к дележу колоний. И если бы у меня спросили, что такое неоколониализм, я бы ответил: это идея «делегированного суверенитета». Именно этот принцип совмещения несовместимого полюбился Белому дому. Из всех форм рабовладения и практики колониализма именно он в наибольшей степени сочетает умильную ухмылку и звериную суть.

Нельзя сказать, что Картер и Бжезинский или Рейган и Хейг положили начало какой-то принципиально новой политике Соединенных Штатов. Нет, политика эта традиционна. Военно-политическая стратегия США в сущности развивается в жестких канонах имперских вожделений. Весьма отчетливо их формулировал еще в конце прошлого века классик американской военной мысли контр-адмирал А. Мэхэн.

Отмечая на карте курс американского флота и сосредоточение его крупных сил у Персидского залива, я вспоминаю завещание Мэхэна. Он писал:

«В нашем младенчестве мы граничили только с Атлантическим океаном; наша юность видела границу уже у Мексиканского залива: сегодня, в период зрелости, мы выходим к Тихому океану. Разве у нас нет права и желания продолжать двигаться дальше!»

Права, разумеется, не было и нет никакого, но желание растет и растет. Цели американского большого флота в Персидском заливе также можно определить по Мэхэну Он проповедовал:

«Превосходство на море, изгоняющее с его просторов неприятельский флаг или дозволяющее появление последнего лишь как беглеца; такое превосходство позволяет установить контроль над океаном и закрыть пути, по которым торговые суда (по-современному — танкеры с нефтью. — А. К.) движутся от неприятельских берегов и к ним».

И, пожалуй, уж совсем откровенно Мэхэн аргументировал необходимость захвата колоний не только в экономических, но и в глобально военных целях. Американский историк Уолтон Миллис, излагая теорию Мэхэна, писал:

«Для военных кораблей, приводимых в движение паром, нужны углезаправочные станции и ремонтные базы. Но для размещения такого рода станций и баз необходимы колонии». Просто, как пареная репа. Что же удивительного, что расчеты Мэхэна давным-давно превратились в военную библию США. Его доктрины стали арсеналом, вооружившим американский неоколониализм.

Что же нового внесли в американскую внешнюю и военную политику Картер, Рейган и их окружение, если империализм США задолго до них успел обзавестись и своей библией и катехизисом и скрижалями — назовите его агрессивные теории как хотите. Новое же состоит в некомпетентности, дилетантизме, истеричности и бешеном желании приспособить ход международных отношений к целям избирательной кампании, усидеть в Белом доме еще четыре года — а там хоть трава не расти. Но главное — и тут, конечно, бжезинские со своей «советологией» стоят на первом месте — слепая ненависть к СССР, толкающая его все дальше и дальше на путь пренебрежения национальными интересами США, страны, приютившей его в 1938 году.

Бжезинские не существуют сами по себе. От времени до времени авантюристическое ядро военно-промышленного комплекса выталкивает истеричного глашатая своих интересов на правительственную авансцену, и тогда начинается пляска ведьм. Во внутренней политике этот зловещий хоровод водил Джозеф Макарти — авантюрист, плут и лицемер. Во внешней политике появился его двойник — Збигнев Бжезинский. Конечно, последнее слово остается за Рейганом.

Хорошо известна история возвышения Картера, замеченного и привлеченного Бжезинским на заседаниях Трехсторонней комиссии — США, Западная Европа, Япония. Комиссию учредила американская реакция, и в частности Дэвид Рокфеллер, для «проработки» проблем мирового значения.