Адольфус Типс и её невероятная история

Панталонфелд отправила нас по домам просто на всякий случай: вдруг ещё бомбардировщики прилетят. Но мы не пошли по домам, а пошли искать, куда упала бомба. И мы её нашли. На пшеничном поле мистера Берри, прямо за деревней, оказалась огроменная дыра. Туда уже пришёл дядя Джордж в своей униформе – он в отряде местной самообороны – и указывал всем, что делать. Наверное, следить, чтобы никто не свалился в яму. Никто не пострадал, кроме бедняги-голубя, который, похоже, объедался пшеницей, когда упала бомба. Его перья разлетелись повсюду. Потом один из городских на́чал хвастаться, что до́ма, в Лондоне, видал дырки и побольше. Крепыш Нед Симмонс сказал, куда этому лондонцу идти, и что он о нём думает, и обо всех напыщенных городских заодно, ну и понеслось, как обычно: мы против них. И я ушла.

Я уже шла домой и вдруг увидела, как по дороге едет этот джип, прямо ко мне. В нём сидел один солдат в американской каске. Он затормозил со скрежетом и сказал: «Эй, привет!» Солдат был чернокожий. Я ещё никогда в жизни не видела чёрных людей, только на картинках в книжках, и поэтому не знала, что ответить. Я изо всех сил старалась не таращиться на него, но ничего не могла с собой поделать. Ему пришлось дважды переспросить, по той ли дороге он едет в Торпойнт, и только тогда я наконец смогла кивнуть. «Знаешь что? У тебя такие же косички, как у моей самой младшей сестрёнки, – сказал он, а потом ещё добавил: – Пока!» И уехал, разбрызгивая лужи. Я немножко огорчилась, что в этот раз мне не досталось конфеты.

Когда я добралась до дома, то получила второй сюрприз, плохой. Я рассказала про бомбу и про то, что дядя Джордж и отряд самообороны уже были там, а ещё про чёрного солдата, которого встретила на дороге. Маме с дедушкой словно не было до всего этого дела. Мне это показалось странным. И странно, что никто из них как будто не хотел со мной разговаривать и даже на меня смотреть. Мы все пили чай на кухне, когда вошла Типс. Она потёрлась о мою ногу, а потом принялась бродить туда-сюда и мяукать: под столом, под шкафом, под буфетом. Но она мяукала не как всегда, когда хочет еды или ласки или когда приносит мышь. Типс звала кого-то, и когда я взяла её на руки, то нащупала кое-что новое. Её пузо всё так же висело мешком, но определённо изменилось. Она больше не была толстой и круглой. Я сразу же поняла, что они натворили.

– Нам нужно было это сделать, Лили, – сказала мама. – Лучше сразу, пока она не успела сильно к ним привязаться. Иногда ради добра приходится поступать жестоко.

Я завопила на них: «Убийцы! Убийцы!» Потом унесла Типс к себе в комнату. Я и сейчас тут с ней. С тех самых пор я всё плачу, и погромче, чтобы они услышали, чтобы им стало так же плохо, как мне.

Типс лежит у меня на коленях и умывается, будто ничего не случилось. Она даже мурлычет. Может, она ещё не поняла. А может, поняла и уже нас простила. Сейчас она перестала вылизываться. Она смотрит на меня, как будто всё-всё понимает. Сомневаюсь, что она нас простила. И вряд ли когда-нибудь простит. С чего бы?

Вторник, 5 октября 1943 г.

День моего рождения. Я родилась в этот день двенадцать лет назад, в десять часов утра. Я уже давно говорила, что мне двенадцать, и вот теперь это и правда так. Всё, чего я хочу теперь, – чтобы мне исполнилось тринадцать. И даже тринадцать недостаточно взросло. Мне очень-очень хочется стать намного старше, чем сейчас, но не такой старой, как дедушка, – не так, чтобы я ходила согнувшись, а мои руки загрубели и все покрылись морщинами и венами. И чтобы у меня из носа вечно текло, а из ушей росли волосы, тоже не надо. Но я очень хочу, чтобы мои года побыстрее добежали где-то до семнадцати – тогда школа, и Панталонфелд, и деление в столбик закончатся насовсем и никто не сможет забрать у меня котят и утопить их. Будет так здорово, когда мне станет семнадцать, потому что к тому времени война точно кончится. Дедушка говорит, мы уже побеждаем и до конца осталось совсем недолго. Тогда я смогу поехать в Лондон на поезде – я ещё никогда не бывала в поезде, – и увидеть все магазины, и покататься на этих больших красных автобусах и на метро. Барри Тёрнер мне всё об этом рассказал. Он говорит, там на улицах есть фонари, повсюду миллионы людей, и кино, и танцзалы. Его папа работал в кинотеатре до войны, до того как погиб. Барри как-то раз мне сказал – это было самое первое, что он вообще рассказал мне про своего папу.

Ой, а я ведь так до сих пор и не получила письма от моего папы. Наверное, он всё ещё зол на меня из-за того, что я сказала. Я бы очень-очень хотела этого не говорить. Он мне приснился позавчера. Я обычно вообще не помню снов, но этот запомнила, хоть и всего кусочек. Папа вернулся домой и доил коров, но только в военной форме и в каске. Это был кошмар, потому что когда я зашла в доильню, то заговорила с ним, а он даже головы не поднял. Я закричала, но он всё равно не смотрел на меня. Как будто кого-то из нас там не было, но мы были, оба были там.

Понедельник, 1 ноября 1943 г.

Щипок, пинок – новый месяц на порог.Шлёп и хлесть – больно бойкий кто-то здесь.Фонарь под глаз – больно хитрый ты у нас, —

Барри повторял это каждый раз, как меня видел. Это уже здорово бесило. В конце концов я наорала на него, и он расстроился. Знаю, что не стоило этого делать, Барри ведь просто шутил и подружиться хотел. Он не разревелся, но почти.

Но сегодня мне ещё больше стыдно из-за кое-чего другого, гораздо худшего. С тех пор как у нас появилась Панталонфелд, я над ней издевалась, – все мы, но я больше всех. У меня здорово получается доводить людей, если мне этого хочется. Когда она пришла к нам в первый раз, то не понравилась мне и я ей надерзила, а она рассердилась и наказала меня. Я снова ей надерзила, и Панталонфелд меня снова наказала, и так всё и продолжалось, ну а потом я уже вообще никак не могла с ней поладить. Я всё время считала её врединой, с самого начала, а теперь случилось вот это.

Сегодня к нам в школу пришёл викарий из церкви и сказал, что утром нас будет учить он, поскольку миссис Блумфелд не очень хорошо себя чувствует. Она не то чтобы больна, но у неё горе, пояснил он. Она горюет оттого, что узнала новости: её муж, который служил в торговом флоте, пропал без вести где-то в Атлантике. В его корабль попала торпеда. Несколько выживших подобрали, но мужа миссис Блумфелд среди них не было. Викарий сказал нам, что, когда она вернётся в школу, нам лучше бы вести себя помягче и подобрее, чтобы не огорчать её ещё больше. Потом он велел нам закрыть глаза, сложить руки и помолиться за неё. Я заодно помолилась и за себя, потому что не хочу, чтобы Бог отвернулся от меня за все те гадости, которые я говорила и думала о ней. И за папу я тоже молилась: пусть Бог не заставит его погибнуть в пустыне только потому, что я дурно себя вела с миссис Блумфелд, и пусть папа знает: когда я говорила, что хочу, чтобы он умер, из-за котят, которых он утопил, я на самом деле этого не хотела. Я никогда в жизни так старательно не молилась. Обычно, когда мне положено молиться, мои мысли всегда где-то блуждают, но сегодня было не так.

После обеда миссис Блумфелд пришла в шко-лу. Она не накрасила губы и казалась совсем бледной и замёрзшей. И ещё её немножко трясло. Мы оставили ей на столе письмо и все-все его подписали, что нам очень жаль её мужа. Миссис Блумфелд выглядела слишком спокойной, как будто вся оцепенела. Она не плакала и ничего такого не делала, пока не прочитала наше письмо. Тогда она попыталась улыбнуться нам сквозь слёзы и сказала, что мы очень заботливы и внимательны, хотя это не так: ведь насчёт письма-то викарий придумал, – но ей мы рассказывать не стали. Мы весь день говорили шёпотом и вели себя очень-очень хорошо и тихо. Мне её теперь ужасно жалко, потому что она совсем одна. Я больше не буду звать её Панталонфелд. И вряд ли кто-нибудь будет.

Понедельник, 8 ноября 1943 г.

С тех пор как погиб муж миссис Блумфелд, я стала сильно беспокоиться за папу. Раньше нет, а теперь всё время. Мне кажется, что он лежит мёртвый в песках Африки. Я пытаюсь не думать об этом, но картинка, как он там лежит, постоянно перед глазами стоит. И я знаю, что это глупо, ведь от него наконец-то пришло письмо, только вчера, и с ним всё в порядке. (Папины письма идут целую вечность. Это отправлено два месяца назад.) Он ничего не сказал про то, как я на него наругалась. На самом деле он даже просит передать привет Типс. Папа пишет, в пустыне так жарко, что на капоте его джипа можно яичницу пожарить. Говорит, уже который день страшно скучает по старой доброй девонской мороси и грязи. Как можно скучать по грязи? Нас тут всех тошнит от грязи. Дождь идёт целыми днями, мерзкий дождь: то моросит, то льёт. Сегодня ещё ветер был с моря, и я насквозь промокла, пока добралась из школы до дома.

Дедушка пришёл позже. Он немного выпил, но он всегда немного выпивает, когда ходит на рынок, – чисто чтобы не простудиться, как он говорит. Он уселся перед плитой и положил ноги в нижнюю духовку. Мама сердится, когда он так делает, но он всё равно это делает. И носки у него дырявые, всегда-превсегда.

«Повсюду в городе полно янки со жвачкой, целые сотни, – сказал он. – Словно мухи на коровьей мине, чёрт их дери». Мне нравится, когда дедушка так говорит. Мама его чуть не испепелила взглядом, но он и бровью не повёл. Только подмигнул мне и ухмыльнулся и стал рассказывать дальше. Говорит, наверняка что-то готовится: везде, куда ни глянь, склады горючего, палаток понаставили, танки и грузовики стоят. Помяни моё слово, говорит, какое-то большое дело затевают.

На улице всё льёт. Я пишу, а по стёклам хлещет, и весь дом скрипит и вздрагивает, как будто вот сейчас поднимется в воздух и улетит за море. Слышно, как в хлеву мычат коровы, им страшно. Типс от страха совсем обалдела и ищет, где спрятаться. Она всё время мешает мне писать, пытается засунуть голову поглубже мне под мышку. А вот я не боюсь, мне бури нравятся. Обожаю, когда море грохочет и бросается на берег, а ветер дует так сильно, что дух захватывает.

Миссис Блумфелд сегодня утром сказала такое, от чего у меня тоже дух захватило. Эта Дейзи Симмонс, младшая сестра Неда, всё время задаёт вопросы, когда не надо, и сегодня она подняла руку и спросила миссис Блумфелд, есть ли у неё детки, – вот так вот запросто! А миссис Блумфелд как будто и ничего. Она подумала немного, а потом сказала, что у неё никогда не будет своих детей, потому что они ей не нужны: ведь есть все мы. Мы теперь стали её семьёй. А ещё у неё есть кошки, которых она очень любит. Я и не знала про её кошек. Я смотрела на миссис Блумфелд, когда она это говорила, и было сразу видно, что она их и вправду любит. Я так в ней ошибалась. Она любит кошек – значит, наверняка хороший человек. Сейчас я лягу спать и не буду думать про то, как папа лежит в пустыне. Лучше представлю, как миссис Блумфелд сидит дома вместе со своими кошками.

Только что я подошла закрыть окно и увидела, что через двор пролетела сова-сипуха, белая и бесшумная в темноте. Только появилась и уже исчезла. Сова-призрак. А теперь она верещит. Они верещат, а не угугукают. Это слово очень смешно выглядит, когда пишешь, но совам же не нужно его писать, правда? Они просто ухают или угугукают.

Суббота, 13 ноября 1943 г.

Сегодня был день, который изменил всю мою жизнь, навсегда.

Дедушка оказался прав, когда говорил: что-то готовится. И действительно большое дело, очень большое – я всё время щиплю себя, но всё равно не верится, что это правда, что это возьмёт и случится. Вчера был такой же день, как всегда. Дождь. Школа. Деление в столбик. Контрольная по правописанию. Барри, ковыряющий в носу. Барри, улыбающийся мне через весь класс своими большими круглыми глазами. Вот бы он уже перестал мне так улыбаться. Он всегда такой улыбчивый.

А сегодня вдруг оно случилось. Я весь день помнила, что вечером в церкви будет какое-то собрание, и туда должен пойти кто-нибудь от каждого дома, и это важно. Я узнала ещё до школы, когда мама с дедушкой спорили за завтраком. Дедушка вёл себя как ворчливый старикашка. Он стал такой раздражительный в последнее время. (Мама говорит, это из-за ревматизма – в сырую погоду сильней болит.) А дедушка всё ворчал, что у него и так полно работы на ферме и незачем ему тратить время на какие-то собрания и прочую ерунду. И к тому же, сказал он, женщинам лучше даются разговоры, потому что они больше разговорами занимаются. Конечно, от этого мама совсем рассердилась, и они крепко повздорили. В конце концов мама сдалась и сказала, что пойдёт, и попросила меня сходить с ней за компанию. Я не хотела, но теперь рада, что пошла, очень-преочень рада.

Церковь была битком набита. К тому времени, как мы пришли, сесть уже было негде. Потом какой-то важный чиновник, лорд Как-его-там, встал и начал говорить. Я сначала не обращала особого внимания, потому что у него был такой занудный и напыщенный (нравится мне это слово) голос – я чуть не заснула. Но тут я почувствовала, что вокруг наступила странная тишина и неподвижность. Как будто все вдруг перестали дышать. Все слушали, и я тоже стала слушать. Не могу вспомнить точные слова, но, кажется, что-то в таком роде.

– Я знаю, мы просим очень много, – говорил важный чин, – но уверяю вас, мы не стали бы просить о таком, если бы не нужда, если бы это не было совершенно необходимо. Им понадобится побережье в Слэптон Сэндс и вся территория за ним, в том числе эта деревня. Это нужно, потому что им требуется тренироваться перед готовящейся высадкой во Франции. Это всё, что я могу вам сказать. Остальное – высшая военная тайна. Не имеет смысла расспрашивать меня об этом, потому что мне известно не больше, чем вам. Мне известно только, что у вас есть семь недель, начиная с сего дня, чтобы выехать со всем имуществом, и это не просто слова. Вам придётся забрать с собой всё: мебель, еду, уголь, весь свой скот, машины, горючее, а также все корма и урожай, которые можно увезти. Ничего ценного для вас не должно остаться здесь. По прошествии семи недель никому не позволят вернуться – абсолютно никому. Здесь всё обнесут забором из колючей проволоки и расставят охрану, чтобы не пропускать вас. Кроме того, здесь станет опасно. Тут будет идти настоящая стрельба: настоящие снаряды, настоящие пули. Я понимаю, это тяжело, но не думайте, что так обстоят дела только в Слэптоне, что вы единственные. Торкросс, Ист-Аллингтон, Стокенхэм, Шерфорд, Чиллингтон, Стрит, Блэкоутон – трём тысячам людей придётся переехать. Это семьсот пятьдесят семей, и тридцать тысяч акров земли нужно освободить за семь недель.

Кто-то попытался встать и задать вопрос, но без толку. Лорд от них просто отмахнулся.

– Говорю вам, бесполезно меня спрашивать почему и зачем. Всё, что мне известно, я вам уже рассказал. Это нужно для военной операции, для учений – вот всё, что вам нужно знать.

– Да, но как надолго? – спросил викарий из задних рядов.

– Примерно шесть-девять месяцев, возможно дольше. Мы не знаем наверняка. И не беспокойтесь. Мы позаботимся, чтобы у каждого было место для жизни, и, разумеется, каждому, всем фермерам и предпринимателям, выплатят соответствующую компенсацию за любые убытки или ущерб. И следует честно предупредить: ущерб будет, и значительный.

Можно было услышать, как комар пролетает. Я ожидала кучу протестов и вопросов, но все, похоже, онемели. Я взглянула на маму. Она смотрела прямо перед собой, приоткрыв рот, очень бледная. Всю дорогу домой в темноте я донимала её вопросами, но она не сказала ни слова, пока мы не подошли к ферме.

– Это убьёт его, – прошептала она. – Твоего дедушку. Это его убьёт.

Едва войдя в дом, она сразу всё выложила. Дедушка сидел в своём кресле, грея ноги у печки, как обычно.

– Нам придётся уехать, – выдавила мама и рассказала ему всё.

Дедушка помолчал секунду-другую, потом просто заявил:

– Им сначала придётся вытащить меня отсюда. Я родился здесь и умру здесь. Я никуда не поеду, ни ради этих чёртовых янки, ни ради кого.

Мама и сейчас с ним внизу, пытается его уговорить. Но он не станет ничего слушать – я знаю, не станет. Дедушка не так чтоб много говорит, но если уж что скажет, то так и сделает. Он своё слово держит. Типс запрыгнула на мою кровать и затоптала весь мой дневник грязными лапами! Повезло ей, что я так сильно её люблю.

Вторник, 16 ноября 1943 г.

В школе, в деревне, куда ни пойдёшь и кого ни встретишь, все говорят только об эвакуации. Как будто на нас обрушилось стихийное бедствие – никто не улыбается, все какие-то не такие. С тех самых пор, как нам сказали про эвакуацию, стоит густой туман. Он повсюду вокруг, старается заползти во все окна. Мне уже становится любопытно, уйдёт ли он когда-нибудь вообще, увидим ли мы солнце снова.

Я теперь совсем по-другому думаю про Барри. Этот вонючка Боб Болан пристал ко мне на перемене и давай дразниться из-за дедушки: что он один во всей деревне отказывается уезжать. Обозвал дедушку тупым старым козлом. Сказал, что его надо сдать в лечебницу для психов и запереть там покрепче. Мейзи в тот момент была рядом, но она-то за меня не вступилась, а ведь вроде бы моя лучшая подруга. Теперь уже бывшая. Никто не стал меня защищать, так что пришлось мне самой. Я толкнула Вонючку (я больше не буду звать его Боб Болан, потому что «Вонючка» подходит ему гораздо лучше), а Вонючка толкнул меня, и я упала и ободрала локоть. Я сидела и выковыривала песок из локтя, старалась не показать виду, что плачу, как вдруг подбежал Барри. Я даже не заметила, как он сбил Вонючку с ног и начал колошматить. Миссис Блумфелд пришлось его оттаскивать, но Барри успел расквасить Вонючке нос, и поделом. Когда миссис Блумфелд вела обоих в школу, Барри оглянулся через плечо и улыбнулся. Мне не удалось сказать ему спасибо, но я это сделаю. Если бы он только перестал ковыряться в носу и всё время мне улыбаться, то, наверное, и вправду мне понравился бы. Но целоваться с ним я не собираюсь.

Вторник, 30 ноября 1943 г.

Кое-кто уже начал вывозить свои вещи. Сегодня утром я видела, как папа Мейзи ехал по дороге на телеге, загруженной кроватями и стульями, кухонными шкафчиками, чайными ящиками и всем таким прочим. Мейзи сидела наверху и махала мне. Мы снова дружим, но теперь она уже не моя лучшая подруга. Наверное, сейчас мой лучший друг – Барри, потому что я знаю, что могу ему доверять по-настоящему. Потом я увидела, как мисс Лэнгли уезжает на машине, к которой сверху пристёгнуты чемоданы и сундуки. На коленях у неё сидел Джимбо, этот её кошмарный джек-рассел-терьер, – он загоняет Типс на дерево всякий раз, как увидит. Мама сказала, мисс Лэнгли уезжает к кузине в Шотландию, за тысячи миль отсюда. Я только что сообщила это Типс, и она вдруг замурчала, очень радостно. По-моему, это значит «скатертью дорога».

Многие собираются поехать жить к родственникам, и мы бы могли, только дедушка не хочет. Ферма дяди Джорджа всего в паре миль от нас, сразу за тем местом, где пройдёт забор из колючей проволоки. Мама уже начала с ним договариваться. Дядя ответил, что семья есть семья и он будет только рад нам помочь. Я слышала, как он говорил дедушке, что можно перевести к нему наших молочных коров, всех овец, всю технику, папин фордсоновский трактор – всё-превсё. Будет тесновато, сказал дядя Джордж, но, как говорится, в тесноте да не в обиде. А дедушка и слушать не захотел. Он не уедет, и точка.

Среда, 1 декабря 1943 г.

На перемене я нашла Барри, он сидел возле мусорных баков за навесом для велосипедов. Глаза у него были красные. Он плакал, но старался этого не показать. Сначала ему не хотелось говорить мне, в чём дело, но чуть погодя я из него всё вытащила. Он плакал из-за того, что больше не сможет жить у миссис Морвенны, когда она уедет в Кингсбридж на следующей неделе. Она ему очень нравится, да к тому же теперь ему вообще некуда идти. И чтобы его утешить, а ещё за то, как он позавчера подрался с Вонючкой из-за меня, я предложила пойти ко мне поиграть после школы, если только он не будет ковырять в носу. Тогда Барри повеселел, но куда больше оживился, увидев коров и овец. А когда я показала ему папин фордсоновский трактор, он прямо очумел. Как будто ему насовсем подарили новую игрушку. Я его никак не могла оттащить от трактора. Дедушка провёл Барри по всей ферме и позволил поводить трактор, что было нечестно: мне он никогда не разрешал. Когда они вернулись, оба были счастливые, как младенцы. Я уже сто лет не слышала, чтобы дедушка столько смеялся.

Барри набросился на мамин бисквитный торт со сливками и ел кусок за куском и всё время не переставая болтал о тракторе и ферме (и никто не сказал ему, что нельзя говорить с набитым ртом, и это тоже нечестно – меня-то мама всегда за такое ругает). Он бы и весь торт слопал, если бы мама не убрала оставшееся. Барри всё так же мне улыбается, но теперь меня это не так раздражает. На самом деле мне даже нравится.

Потом, когда мы вместе шли по дорожке к воротам фермы, он вдруг опять взял и скис. За всю дорогу почти ни слова не сказал и потом вдруг выпалил:

– А можно я у вас останусь? Я не буду мешать, честно, и в носу ковыряться не буду, честно-пречестно.

Я не могла сказать «нет», но и «да» говорить вот так сразу не хотела. Это же как будто у меня вдруг появится брат. У меня никогда не было брата, и я не уверена, что хочу брата, пусть даже Барри теперь вроде как мой лучший друг. Поэтому я сказала:

– Может быть, я спрошу.

И спросила за ужином. Дедушка даже думать не стал, сразу сказал:

– Парню ведь нужен дом, так? У нас есть дом. Барри нужно кормить. У нас есть еда. Давно надо было взять кого-нибудь из этих эвакуированных ребятишек, но до сих пор мне городские не нравились. А этот ничего, славный. Да и хорошо, если в доме есть парнишка. Будет как в старые добрые деньки, когда твой папа был маленьким. Ты передай, что он может перебираться к нам.

Дедушка даже не спросил, что я об этом думаю, и маму тоже не спросил – просто сказал «да». Это было так неожиданно, мы с мамой оказались к такому совсем не готовы. Похоже, теперь у меня будет как бы брат, который живёт с нами, нравится мне это или нет. Минуту назад пришла мама и села на мою кровать.

– Ты не возражаешь против Барри? – спросила она.

– Вроде бы он славный, – ответила я. Он такой и есть, если только не ковыряется в носу, конечно.

– Одно уж точно, дедушку это порадует, – сказала мама. – А если он станет счастливее, то, может быть, проще будет уговорить его уехать, перебраться к дяде Джорджу. Понимаешь, Лили, они нас всё равно выселят, так или иначе. – Она меня обняла и долго-долго не отпускала. Мама так не делала уже целую вечность. Наверное, она думает, что я для этого слишком большая или ещё что-нибудь, но нет.

Мне уже давно не снился кошмар про папу, и это хорошо. Но я о нём особенно и не думала, а это уже не так хорошо.

Среда, 15 декабря 1943 г.

Сегодня Барри переехал к нам. Он пришёл из школы вместе со мной и принёс свой чемодан. По дороге он чуть ли не всё время скакал и прыгал. Он будет спать в комнате в конце коридора. Дедушка говорит, там спал папа, когда был маленьким. Сразу после чая дедушка повёл Барри кормить коров. Когда Барри вернулся, то по его лицу я поняла: он считает, что попал в рай. Как он говорит, в Лондоне нет ни тракторов, ни коров, ни овец, ни свиней. Он уже решил, что больше всего ему нравятся овцы. И грязь ему тоже нравится, и нравится скатываться со склонов и уделывать куртку овечьими горошками. Маме Барри сказал, что любимый цвет у него коричневый, потому что он обожает грязь, а ещё сосиски. Сегодня я немножко лучше его узнала – маме он рассказывает больше, чем мне. Но я-то слушаю. Конечно, про своего папу Барри много не говорит, но его мама работает в лондонских автобусах «кондукторшей», как он сказал, – это женщина, которая продаёт билеты. Вот почти всё, что я пока о нём знаю, и ещё что он накручивает волосы на палец, когда расстроен, и не любит кошек, потому что кошки над ним смеются. С ним хорошо разговаривать, и он всегда мне улыбается. Но если он теперь живёт с нами, то лучше пусть будет поласковей с Типс, вот что я скажу. В школе он часто накручивает волосы на палец, я заметила это на уроке, – особенно когда что-нибудь пишет. У него не очень-то красиво получается писать. Миссис Блумфелд пытается ему помочь с почерком и правописанием, но он продолжает всё писать задом наперёд. (По-моему, он их боится – букв, я имею в виду). А вот с числами у него всё хорошо. Ему даже не нужно считать на пальцах. Он всё делает в голове, а я так не могу.

Дедушка по-прежнему всем говорит, что не собирается уезжать и никому не даст себя выдворить. Многие пробовали его уговорить: викарий, доктор Моррисон, даже майор Таккер приезжал к нам из усадьбы. Но дедушку не сдвинуть. Он просто живёт, как будто ничего не происходит. Половина деревни уже уехала, даже наш сосед, фермер Джент. Я видела, как вчера от него увозили последнюю технику. Всей его скотины уже нету, на прошлой неделе её отвезли на рынок. Его дом на ферме стоит пустой. Обычно из своего окна я вижу там свет, один или два огонька, но больше его не видно. Теперь там темно, черным-черно. Как будто дом тоже уехал.

Мы видим, что каждый день в деревню приезжает всё больше и больше американских солдат и грузовиков. Дедушка всего этого словно не замечает. Барри сейчас пошёл с ним доить коров. Я недавно видела, как они уходят вместе, топают по двору в высоких резиновых сапогах. Барри выглядел так, будто занимается этим всю свою жизнь, как будто уже давно здесь живёт, как будто он дедушкин внук. Честно говоря, я немного ревную. Нет, это не совсем правда. Я очень сильно ревную. Мне часто казалось, что дедушка хотел бы, чтобы я родилась мальчиком. Теперь я в этом уверена.

Четверг, 16 декабря 1943 г.

Когда завтра закончится школьный день, то закончится и триместр, и это на четыре дня раньше, чем мы ожидали. У нас четыре лишних дня каникул. Урра! Йо-хо-хо! Это потому что нужно вывезти все парты, доски, книжные шкафы – всё-всё, до последнего кусочка мела. Миссис Блумфелд сказала, что американские солдаты завтра придут и помогут нам выезжать. После Рождества мы пойдём в школу в Кингсбридже. Нас будут возить на автобусе, потому что пешком ходить слишком далеко. А сегодня миссис Блумфелд сказала, что так и останется нашей учительницей там. Мы все захлопали, и завопили, и радовались по-настоящему. Она самая лучшая учительница в моей жизни, только иногда я всё равно не совсем её понимаю из-за того, как она произносит слова. Оказывается, она из Голландии, и поэтому у нас на стене висят всякие картинки с Амстердамом. У них там каналы вместо улиц. Она повесила две большие картины, обе нарисовали голландцы: на одной старушка в шляпе, и художника зовут Рембрандт (смешное слово, но так оно и пишется), а на второй разноцветные корабли на берегу, их кто-то другой написал. Никак не могу запомнить его имя – вроде Ван-что-то-там. Я смотрела на эту картину сегодня, когда мы разучивали рождественские песни. Мы пели «Я видел три корабля», и вот они здесь, на стене, эти корабли. Забавно вышло. Я на самом деле не очень понимаю эту песню. Вот приплыли три корабля, но при чём тут рождение Иисуса? Зато мелодия мне нравится. Я её сейчас напеваю, пока пишу.

Мы все считаем, что миссис Блумфелд очень храбрая, раз вот так вот продолжает нас учить после того, как её муж утонул. Теперь все в деревне её любят. Она всюду ездит на велосипеде в своей синей косынке, звонит в звонок и машет нам, как увидит. Надеюсь, она не помнит, как мерзко я себя с ней вела, когда она только пришла к нам в школу. Наверное, не помнит, потому что выбрала меня солировать в концерте рождественских песен, в первом куплете «Средь зимы суровой». Я всё время тренируюсь петь: по пути домой, в полях, в ванной. Барри говорит, у меня здоровско получается, что очень мило с его стороны. И он больше совсем не ковыряется в носу и не улыбается мне всё время. Может, он понял, что не обязательно мне улыбаться – что он и так мне нравится. В ванной моё пение звучит совсем хорошо, что верно, то верно. Но я же не смогу взять ванну в церковь, так ведь?

Суббота, 18 декабря 1943 г.

Обожаю рождественские песни, особенно «Средь зимы суровой». Жалко, что мы поём их только под Рождество. Сегодня днём в церкви мы выступали с концертом, и мне надо было петь свой куплет перед всеми. Я чуть-чуть неточно взяла одну или две ноты, но это потому, что меня всю затрясло прямо перед тем, как петь. Барри сказал, что звучало всё отлично, но я поняла, это он только чтобы меня порадовать. И мне помогло, но потом я как-то задумалась. Штука в том, что Барри умеет петь лишь на одной ноте. Как тогда он смог понять, хорошо я спела или нет?

Осталось всего две недели до того, как всем надо уехать. Барри всё спрашивает меня, что будет с дедушкой, если он не согласится, – боится, что его заберут в тюрьму. Это потому, что вчера к нам приходили военные и полицейские и говорили дедушке, что он должен упаковать вещи и выехать, иначе у него будут большие неприятности. Дедушка их выпроводил и высказал всё, что про них думает, но они пообещали вернуться. Лучше бы Барри перестал меня спрашивать, что случится, потому что откуда мне знать? Никто этого не знает. Может быть, дедушку посадят в тюрьму. Может, нас всех посадят в тюрьму. Мне становится очень страшно каждый раз, как я про это подумаю, так что лучше постараюсь не думать. А если всё-таки стану, то надо просто начать волноваться о чём-нибудь другом.

Сегодня вечером мы с Барри сидели наверху на лестнице в ночных рубашках и слушали, как мама с дедушкой опять спорят обо всём этом внизу на кухне. Дедушка говорил так сердито, как я никогда от него не слышала. Он сказал, что лучше застрелится, чем уедет с фермы. И дальше стал говорить, что вообще не одобряет эту войну и никогда не одобрял, что он всю предыдущую войну провёл в окопах и страху натерпелся на всю жизнь и с него хватит.

– Если бы только люди знали, как всё это было на самом деле, – сказал дедушка, и мне показалось, что он сейчас заплачет от злости. – Если бы они знали, если бы видели то, что видел я, то никогда больше не послали бы молодых ребят воевать. Никогда!

Он просто хотел, чтобы его оставили в покое, а он бы спокойно занялся фермой.

Мама снова и снова пыталась его переубедить, объяснить, что все в деревне уезжают, а не только мы, что никто не хочет уезжать, но это нужно, чтобы американцы смогли натренироваться в высадке десанта, поехали во Францию и быстро закончили войну. Тогда мы все скоро вернёмся домой, и папа опять будет с нами, а с войной уже будет покончено. Это ведь ненадолго, говорила мама, они же обещали. Но дедушка не желал ей верить и им тоже. Он сказал, янки говорят это нарочно, чтоб его выгнать.

В конце концов он выскочил из дома, хлопнув дверью, и оставил маму одну. Мы услышали, что она плачет, и спустились. Барри налил ей чаю, а я держала её за руки и говорила, что всё будет хорошо, что я уверена: дедушка уступит и всё-таки уедет. Но я только так говорила. Он не уедет, по своей воле уж точно, ни за что на свете. Им придётся его вытаскивать, и, как мама говорит, когда они это сделают, у него сердце разорвётся.

Четверг, 23 декабря 1943 г.

Письмо от папы для всех нас с пожеланиями счастливого Рождества. Он пишет, что сейчас в Италии, и там только дождь и грязь, и когда забираешься на один холм, впереди тебя всегда ещё один, но, по крайней мере, с каждым холмом приближаешься к дому. Мы читали письмо за завтраком и только закончили, как в дверь постучали. Оказалось, это миссис Блумфелд. Она сказала, что принесла нам рождественскую открытку. Мама пригласила её зайти. Миссис Блумфелд была вся красная и еле дышала от своего велосипеда. Было так странно видеть её у нас дома. Она была совсем не похожа на нашу учительницу, а больше на тётушку, которая зашла в гости. Как только она уселась, Типс сразу запрыгнула к ней на колени. Миссис Блумфелд пила чай и говорила, какая Типс чудная кошка, даже когда та запускала когти ей в колени.

Потом миссис Блумфелд вдруг посмотрела на дедушку, он сидел напротив. Не помню всего, что она говорила, но что-то вроде этого:

– Мне кажется, мистер Трегенца, мы с вами – как это вы говорите по-английски? – разделяем много общего. – Дедушку это чуточку огорошило (здоровское слово). – Мне говорят, вы единственный человек в деревне, кто не собирается уезжать. Пожалуй, я вела бы себя точно так же, как вы. Я так любила наш дом в Голландии, в Амстердаме. Я в нём выросла. Всё, что я любила, было у нас дома. Но нам пришлось уехать, мы не могли поступить иначе. У нас не осталось выбора, потому что немцы подступали всё ближе. Они напали на нашу страну. Мы делали всё, что могли, изо всех сил старались их остановить, но ничего не получалось. У них было слишком много танков и самолётов, они оказались слишком сильны для нас. Мой муж, Якобус, был евреем, мистер Трегенца. И я еврейка. Мы знали, что они хотят сделать с евреями. Они хотят нас всех убить, словно крыс, избавиться от нас. Мы это знали, и потому нам пришлось бросить наш дом. Мы приехали в Англию, мистер Трегенца, где нам ничего не угрожало. Мой Якобус – он вступил в торговый флот. У нас в Голландии он был капитаном дальнего плавания. Мы, голландцы, умелые моряки, как и вы, англичане. Якобус был хорошим человеком и очень добрым, как и вы, – Барри мне рассказывал, и Лили тоже. Пусть они убили его, мистер Трегенца, но они не убили меня, пока ещё нет. Но они убили бы, если бы смогли. Если они придут сюда, то сделают это.

Дедушка не отрывал глаз от лица миссис Блумфелд всё время, пока она говорила.

– Вот почему я прошу вас покинуть ваш дом, как это сделала я, – чтобы сюда смогли прийти американские солдаты. Они попользуются вашим домом и полями несколько месяцев, будут здесь тренироваться. Тогда у них получится пересечь море и освободить мой народ, и мою страну, и много других стран. Тогда немцы ни за что не придут сюда, никогда не пройдут маршем по вашим улицам. Тогда страдания моего народа закончатся. Я знаю, это очень тяжело, мистер Трегенца, но я прошу вас сделать это для меня, для моего мужа, для моей страны – и для вашей страны тоже. И мне кажется, вы это сделаете, потому что я знаю, что у вас большое и доброе сердце.

Я видела, что дедушкины глаза полны слёз. Он встал, накинул на плечи куртку, надел шапку, не говоря ни слова. У двери он остановился и повернулся к нам: