Аргентина. Лонжа

Вместо черноволосого в кемпер неторопливо вплыл огромный букет белых лилий. Точеные лепестки, длинные, изящные стебли, перевитые широкой, синей с золотыми прожилками, лентой… Арман обнаружился уже за ним – букет парень нес в вытянутых руках.

– Всем добрый вечер! Давайте это куда-нибудь поставим. Вышел из такси, а там – цветочный магазин. Я подумал, что без цветов будет как-то неуютно. Люблю все красивое!

«И кто это у нас здесь роскошествует?», – задумчиво вопросила Мод.

Не вслух, конечно, про себя, но Жорж Бонис, явно догадавшись, выразительно огладил усы.

Подмигнул.

* * *

– А зачем нам радио? Жорж, где ваша гитара?

Покойный мсье Шапталь, дед по матери, остался бы доволен: работники, проявив завидный аппетит, очень быстро очистили стол, освобождая место для пепельницы и блюдца с нарезанным сыром. Прежде чем усач в очередной раз наполнил рюмки, Мод вспомнила о радиоприемнике, новинке от Galvin Manufacturing Corporation, вмонтированном рядом с откидным столиком. О гитаре же она напрочь забыла, тем более в каюте-столовой ее не оказалось. Вспомнил о ней Кампо, чем несколько смутил Бониса.

– Гитара? – не слишком охотно откликнулся тот. – В машине, на заднем сиденье. А зачем она? Я даже играть толком не умею.

И отвернулся.

На этот раз переглядываться довелось девушке и Арману. Мод хотела что-то сказать, но чернявый с заговорщицким видом приложил палец к губам.

– То есть немного играю, – задумчиво продолжил усач. – Но, знаете, у меня песни… разные. Не хотелось бы кое-кого… смущать.

Мод улыбнулась:

– Меня – точно не смутите. Разве что Армана, он у нас натура нежная…

– Да ладно вам, – махнул ладонью Кампо. – Я просто сделаю вид, что этих слов не знаю.

Жорж Бонис шумно вздохнул, встал и шагнул к выходу. Проводив его взглядом, девушка подождала, когда дверца хлопнет, и резко повернулась. Зацепила взглядом роскошный букет.

– Деньги – откуда? Только не лги! И не говори, что это не мое дело.

Ожидала обиды, все-таки круто взяла. Но и неприятностей не хотелось. За работу не руками парню денег не платят, перстень по-прежнему на указательном пальце, в карты черноволосый играть не мастак. Деньги не украл, конечно, но зачем ей неприятности с чужими заимодавцами? Еще погоню вслед пустят!

Обижаться, однако, Арман не стал. Приосанившись, тряхнул густыми кудрями.

– Аванс дали. Есть на свете люди щедрые!

Девушка прикинула, за какие подвиги такому положен аванс…

– А что? – парень недоуменно моргнул. – Заключил договор на книгу. Вот прямо здесь и буду писать, за столом. За месяц управлюсь.

Возразить было нечего, Мод и сама занималась не только будущей выставкой. Пока трудяга Жорж приводил в порядок «Вспышку», девушка успела ознакомиться и с историей Русской полярной экспедиции, и с великой загадкой Земли Санникова. А заодно изучить фотографии, что оказалось самым интересным.

Каждый ищет свой хлеб!

– Книжка-то о чем? – вздохнула она. – На мемуары замахнулся?

Арман внезапно подмигнул, точь-в-точь, как усач.

– Забытые кулинарные рецепты Франции! Их в каждой деревне – с две дюжины, на несколько томов хватит. И… Если нам на денек придется отклониться от маршрута… Ничего?

От маршрута? Мод набрала в грудь побольше воздуха, но тут вновь негромко хлопнула входная дверца.

– Вот! – невесело сообщил Бонис, предъявляя скромную, явно видавшую виды гитару на широкой брезентовой лямке. – Но, может, я просто сыграю? Понимаете, мой репертуар…

– Сейчас поймем, – пообещала Мод.

Усача тоже неплохо бы разъяснить. Эксперт Шапталь не очень верила, что парня арестовали за обычную песенку. На бомбиста-террориста не слишком похож, но…

Жорж Бонис, с обреченным видом отодвинув стул, присел, гитара скользнула в руки.

– Так вот, о репертуаре…

Я сквернослов. Из бранных слов Составил я свой часослов. Наш предок галл, Что редко лгал, Как четки их перебирал. От звонаря До короля Ругались люди почем зря, За бранью не лезли в карман, И бил искрометный фонтан: Что ты, morbleu, совсем ventrebleu! Да и какого ты cornegidouille…[10]

Оборвав песню на полуслове, усмехнулся, пригладил усы.

– И тому подобное…

– А-а! А дальше? – встрепенулся Арман. – Жорж, так не годится, на самом интересном месте!..

Усач промолчал, но выразительно поглядел в сторону Мод. Девушка и сама была не прочь узнать, что там, в искрометном фонтане, тем более успела оценить и голос, и манеру, но все же решила не смущать парня.

– А дальше мсье Бонис поработает над только что помянутым репертуаром. Чего-нибудь подходящее, думаю, все-таки найдется?

– Разве что про девушек, – задумался усач. – Но там, знаете, тоже…

Гитара вновь скользнула в руки.

Весь в мыле я примчался на свиданье к Маринетте – Неверную красотку обжимал какой-то тип. С букетиком своим я смотрелся очень глупо, С ним выглядел, ей-богу, как осел!

Поморщился, отложил инструмент.

– Это я еще немного смягчил… ради компании.

– Угу, – кивнула эксперт Шапталь. – Знаете, ребята, сейчас я покажусь невежливой, но на правах вашего начальника… Арман, погуляй, пожалуйста, минут десять…

– Не надо! – Жорж Бонис закусил губу. – Хотите узнать, как я с властями не поладил? Хорошо, спою от начала до того места, где мне руки крутить начали.

Сверкнул серыми глазами, поудобнее пристроил подругу-гитару.

– Песня называется «Король мудаков».

Прежде чем пальцы коснулись струн, Мод успела заметить, как весело блеснул взгляд красавчика Армана.

Так ведется с давних времен у народов всех и племен: Нам мешая жить по-людски, миром правят мудаки. Главы всех правительств и стран входят в этот родственный клан. Держит свора мудрых владык всю планету за кадык. Кризис, спад, дефолт и застой не страшны династии той. Мор, война, импичмент, мятеж – а у власти-то всё те ж. Да, их можно трона лишить – свергнуть или, скажем, пришить, Но на троне эдак ли, так вновь окажется мудак. Все на Рейне ждут втихаря: скоро ль фюрер даст дубаря, Чтобы завтра править страной стал мудак очередной…

Замолчал, взглянул с вызовом.

– В следующий раз ждем полный вариант, – невозмутимо заметила Мод. – Будем считать, Жорж, что ваш репертуар мы утвердили. Арман, вы согласны?

Арман Кампо ответил неожиданно серьезно:

– Не возражаю. «Все на Рейне ждут втихаря…» Эх, если бы так! «Знамена вверх! В шеренгах, плотно слитых, СА идут, спокойны и тверды…» И ничего нельзя сделать, ничего! И умереть – тоже нельзя!..

Мод настолько изумилась, что даже не нашлась, что сказать. Когда же собралась с мыслями, черноволосый вновь стал прежним – улыбчивым, беззаботным.

Красавчик!

5

– Нельзя! – как можно тверже проговорил Лонжа, отстраняясь от соседа. – Нельзя умирать!

Тот едва ли услышал. Поглядел белыми пустыми глазами и вновь зарядил свое:

– Умру! Умру! Умру! Умру!..

Худой, весь какой-то синюшный, на длинной дряблой шее – острый кадык. Сколько лет – не поймешь, то ли сорок, то ли все шестьдесят.

– Умру… умру…

– Доходяга, – послышался шепот справа, где сидел крепкий плечистый мужчина средних лет. – Сломали. Но не помрет, если не прикончат, такие – самые живучие.

Спорить Лонжа не решился. В этом аду он делал всего лишь первые шаги. Арест, «Колумбия», Плетцензее, теперь – арестантский вагон. Почти сутки в пути, пока еще никуда не прибыли. Неудивительно, час едут – три стоят. Теперь он был рад даже тучам, майское солнце бы давно превратило вагон в жаровню.

Теперь за окнами вечер. Они вновь стоят, уже больше полутора часов.

На этот раз словарь не пополнился. Вагон был просто вагоном с обычными деревянными скамьями, только окна зашиты жестью. Ему досталось место неподалеку от тамбура, где скучала «черная» охрана. Вагон оказался заполнен почти целиком, причем нескольких пассажиров привели прямо в цепях, словно галерных рабов. Этих разместили отдельно, посередине, оставив спереди и сзади по пустой лавке и обеспечив особой охраной.

Еда не полагалась, один раз выдали по кружке воды. Кто-то наивный попытался возмутиться, ссылаясь на инструкцию по транспортировке заключенных, и тут же заработал полноценных «пластырей». Сидеть ему уже не пришлось, так и бросили в проходе.

Разговаривать, естественно, запретили, но кое-кто все равно перешептывался, рискуя попасть под очередной «пластырь». Лонже не повезло – соседи попались необщительные. Молчали, а потом «доходяга» завел свою шарманку:

– Умру… умру… умру…

Теперь уже – еле слышным шепотом, перемежаемым хриплыми вздохами. Белые глаза закрылись.

– Нельзя умирать, – внезапно повторил тот, что справа. – Это ты верно сказал, камрад. За что тебя? Курил в кинотеатре?

Лонжа чуть подумал, раскрыл невидимый словарь – и ответил честно:

– Домой, в Германию, вернулся… А… А как правильно сказать?

Сосед быстро оглянулся и пояснил шепотом:

– Незнакомым о причине ареста не говорят. Но, чтобы своих отыскать…

Умолк, провожая взглядом лениво бредущего охранника.

– …Отвечают так. Уголовники – ни за что или что «безвинно» страдает. Коммунисты – что курил в кинотеатре. Не твой случай?

Лонжа виновато улыбнулся.

– Вижу… Если Черный фронт, то «поругался с шуцманом». У бродяг и бездомных – свой ответ, и у тех, с мужчинами которые, свой. Но этого, уж извини, не знаю, неинтересно. Значит, «черный»? За Отто Штрассера?

– Эмигрант. Вернулся – и оказался «черным».

Сосед вновь кивнул, поглядел внимательно, словно запоминая. Замолчал. Словарь пополнился, но поговорить толком не удалось. Курящим в кинотеатре не о чем беседовать с теми, кто ругается с полицией…

Легкий толчок, свисток паровоза… Поехали.

– Ма-а-алчать! – рявкнул вновь появившийся в проходе «черный» охранник – вероятно от великой скуки. А может, и проигрался: в тамбуре уже не первый час лупили картами по откидному столику. Лонжа внезапно подумал, что убить крикуна не составит труда. Нападения эсэсман не ждет, пистолет в кобуре, дубинкой же можно воспользоваться и самому. Пока остальные добегут, пока выхватят оружие и нашпигуют пулями, этому голосистому полный капут придет. И не надо будет ехать ни в какой «кацет»! Зато возьмут в Валгаллу, все-таки с оружием в руках, хоть это и трофейная дубинка.

А всем прочим урок будет. Пусть увидят, что люди остаются людьми, а не баранами на бойне. Кто-то должен стать первым.

Значит, не зря!

Лонжа закрыл глаза, резко выдохнул. Нельзя, нельзя! Путь в Валгаллу, на янтарный пирс, в зал с золотыми щитами, для него пока закрыт. Умирать запрещено, приказано выжить…

Стучали колеса на стыках, из щелей несло угольной гарью, сосед слева по-прежнему что-то бормотал. Поезд ехал из одной дурной бесконечности в другую, такую же дурную, и само Время, устав бродить по кругу, прервало свой вечный ход. Лишь сердце по-прежнему билось, отсчитывая отрывавшиеся от жизни секунды: – Тик-так, тик-так, тик-так…

– Никодим! – неслышно поманил его женский голос, – Никодим!..

Упрямый Лонжа сделал вид, что зовут совсем не его. Усмехнулся – и так же неслышно завел свое:

Печалям – ни дня, Да сгинет забота! Чертям пусть меня Поджарить охота. Не надо бояться Шутить и смеяться, Подумаешь, Ад: Нет мыслям преград!

* * *

Цирк был и оставался первой, незабытой и горькой любовью двух вчерашних мальчишек. Все бы сложилось проще, если бы в то далекое лето поднятые по тревоге родители забрали будущих Короля и Шута из веселой бродячей труппы Ринголи, выдернув с грядки, не дав прорасти и зацепиться корнями. Больно, обидно – и памятно, словно увиденное среди серой реальности случайное окошко в иной, яркий и сказочный мир. Сладость несбывшегося… Но кто-то из отцов, то ли наследный принц, то ли преуспевающий бизнесмен-торговец, вспомнил опыт предков, интриговавших у трона. Поступили зло и мудро – прислали адвоката. Бумага на бланке, короткий и ясный текст: работа во время каникул разрешается под полную ответственность имярек, однако с обязательством непременно вернуться в школу к началу нового учебного года. В противном случае в дело вступит закон со всеми вытекающими, вплоть до помещения в исправительное заведение.

Мальчишки подумали и подписали – не из страха перед «заведением», а из разумного желания закончить учебу. И попали в ловушку – цирковым нельзя стать за время коротких гастролей. Цирк, как и трон, выбирают на всю жизнь.

Через год, когда вновь настало лето, Король и Шут опять устроились в труппу Ринголи. Их приняли охотно – и вручили по метле. Как выяснилось, мести арену – тоже искусство. Мальчишки сцепили зубы – и согласились. Вскоре один снова работал в конюшне, второй, сделав шажок в карьере, стал помощником администратора, но стало ясно – дальше ходу нет. Второе лето подошло к концу – и сказка кончилась. Навсегда.

– Может, и к лучшему, – философски заметил повзрослевший Король. Парню уже объяснили, что клоуном ему не стать, и в самом удачном варианте быть ему униформистом, рабочим на арене. И то едва ли – ростом не вышел. Зато звали в администраторы, однако советовали для начала закончить школу. А ко всему – первая безнадежная любовь к красавице-акробатке, которая ходила по проволоке, махала белою рукой – и поначалу не удостаивала Короля даже случайным взглядом. Потом внезапно снизошла – и столь же молниеносно бросила, предпочтя ему силового акробата.

Шут же потерпел настоящий творческий крах. Начитавшись за месяцы учебы книг, он решил во второе лето переломить судьбу – подготовить конный номер. Удалось сдружиться с цирковым красавцем-конем с гордой кличкой Цезарь и даже начать потихоньку тренироваться – пока старшие коллеги не объяснили, что к чему.

– «Мазеппа», – начал свой рассказ Шут после того, как немного отмяк. – Нет, не гетман Иоганн Мазепа, который с царем Петром воевал, а именно так, через два «п». Трюк для жокея – привязывают к спине лошади, пускают по кругу, ну, а дальше – страшные муки и счастливое спасение. Точно как у Байрона, из его поэмы все это и взяли. Собственно, ничего особенного – езда в положении лежа на спине без поддержки руками, потом – вертушка… Сейчас – обычный элемент джигитовки. Но сделать можно очень красиво!

– Так возьми – и сделай! – удивился Король, но друг лишь горько вздохнул.

– Сделали еще сто лет назад, в цирке Франкони, во Франции. Но это не страшно, наш провинциальный зритель про Франкони не знает. Беда в том, что сейчас «мазеппа» – женский номер. В Штатах его впервые поставила Ада Айзекс, а потом пошло по всему миру. Если в афише «мазеппа», то все ждут красавицы в трико телесного цвета. Или без трико – если требуется поднять сборы. Только ты не смейся…

Король конечно же смеяться не стал, но, кое-что повидав за это лето, рассудил, что и у его друга есть некий шанс, особенно в глазах дам, которым за тридцать. Мысли спрятал подальше и выдал королевское резюме: