Аргентина. Лонжа

– А эти мужчины, Арман, молодые, старые? Сильно пристают?

Не дождавшись ответа, добавил решительно:

– Только уговор: я в этом не участвую.

– Жаль! – донеслось сзади. – Я, в общем-то, на вас рассчитывал.

Машина вновь вильнула, и Мод решила, что самое время вмешаться. «Вспышка» – особа габаритная, а шоссе, считай, переполнено. Не успела.

– Кажется, понял, – мрачно проговорил Арман Кампо. – А еще друзья! У меня, между прочим, драма! Может быть, даже трагедия. Из-за него!

– Жорж, не отвлекайтесь! – очень вовремя вмешалась эксперт Шапталь. Усач послушался и окаменел, слившись с рулевым колесом.

– Он… Он ужасный, страшный! Ни капли жалости!..

«Но ты его любишь», – так и рвалось с искусанного языка. Девушка постаралась тоже представить себя булыжником. Заодно подумалось о шефе. Хороший им подарочек подкинул!

– А у меня даже нет секундантов. Я думал, Жорж, вы согласитесь. Не просить же о таком Мод!

Бонис, пусть и каменный, громко сглотнул. «Вспышка», замедлив ход, свернула вправо и мягко причалила у придорожного кювета. Усач оторвал пальцы от баранки.

– Не знаю, как вы, а у меня перекур.

– У меня тоже, – согласилась эксперт Шапталь. – Выходим! Арман, это и тебя касается. И не прячься, все равно из машины вытащим.

Сама же вспомнила виденное у дверей бара в «Гранд-отеле». Роскошная дама при колье и прическе под Бэт Дэвис, платье от Мадлен Вионне, церемониальный поклон…

– А-а-а, – нерешительно донеслось с заднего сиденья.

– Бэ! – отрезала Мод и открыла дверцу.

3

Стойка униформиста. Для посторонних, которые не с арены, – почти такая же, как у черных «эсэсманов»: плечи вразлет, руки на бедрах, локти чуть назад, вверх подбородок. Но знающий увидит.

– Так точно! Цирковой.

Тот, кто стоял перед ним, увидел. Кажется, оценил, но в глазах – по-прежнему вопрос.

– «Униформа», значит? Сезонник?

Проговорил лениво, словно нехотя. Правая же ручища дрогнула, еле-еле заметно.

– С «униформы» и начинал, – как ни в чем не бывало улыбнулся Лонжа. – А вначале метлу дали.

Удар! Раскрытой правой ладонью – по левой щеке. Без размаха, короткой молнией…

– Ай-яй!

Лонжа ждал, потому и успел: сначала поймать ладонями чужую руку, словно пытаясь сдержать удар, затем – громкий хлопок, ладонь бьет в ладонь… И горестная гримаса, да такая, что увидишь – слезами изойдешь.

– За что, господин директор? Это не мы слону шампанского подлили, это все «пушкари»!

Эсэсман пожевал губами и наконец кивнул.

– Апач ловишь, одобряю. Но ты же не коверный?

На этот раз отвечалось легко, два полных летних сезона чему-то да научили.

– Так в «паузе» то и дело приходится, когда у коверного реприза. А то и сам шпрехшталмейстер угостит. А уж на «зелёнке» все стараются… герр начальник.

– Фридрих, – эсэсман протянул тяжелую ладонь. – Когда без свидетелей. А я, как ты можешь догадаться…

– Силовой акробат, – кивнул Лонжа. – Основание «пирамиды» – твое.

Эсэсман оскалил зубы, соглашаясь, но затем стер с лица улыбку.

– Был. И вроде бы и жалеть не о чем, но все равно – скучаю… Насчет «ты» не возражаю, только вокруг посматривай. Кстати, кому ты должен был привет передать?

Услыхав про Гроссштойсера, кивнул, почесал ногтями подбородок.

– В том, то и закавыка, парень. Сообщили про тебя, что, мол, из Штатов да еще цирковой. А у меня сразу уши дыбом. Почему из Штатов? Может, конечно, правда, а может и засланный, чтобы биографию проверить не смогли. Цирковой – иное дело, срисую сразу. Наших-то, из Фатерланда, почти всех знаю, а про остальных и спросить недолго.

Лонжа понимал: экзамен не кончен. Его не спросили ни про цирк, где он работал, ни про то, что делал в цирке. Значит, спросят, причем не один раз.

– А я, парень, здешний блокфюрер. Чего это значит, тебе еще расскажут. Звание – обершарфюрер СС, кличка – Медведь. На Медведя не обижаюсь, но если не просто, а Саксонский – сразу в морду. В Черном фронте не состоял, врать не буду, зато был помощником самого Грегора Штрассера, когда тот в СА верховодил. Потому и до сих пор в блокфюрерах хожу, даром что «старый боец»… А насчет тебя решим так. Сейчас зарегистрируют, отпечатки возьмут – и отведут куда надо. Там сиди тихо и не высовывайся, пока сам не найду. Если что не по делу спросят, ничего не говори и рожу криви, будто апач поймал. Кстати, у тебя кличка есть?

– Лонжа.

* * *

Приземистый, издалека похожий на мыльницу, барак был обозначен цифрой «8» – белая краска по кирпичу, но именовался не бараком, а ротой, соответственно восьмой. Несмотря на ясный день, за дверью клубилась тьма. Однако не она остановила, а густой спертый воздух, тяжелый и одновременно странно неживой, словно в склепе. Лонжа невольно замер на пороге.

– Идем, идем, – поторопил сопровождающий, местный Вергилий. – Привыкай, так и жить будем. Свет включают вечером, на два часа, а окон нет. Да имей в виду, там дальше узко, не повернешься.

За порогом, в коротком проходе между рядами деревянных нар, он вновь остановился, привыкая к сумраку.

…Есть край внизу, где скорбь – от темноты, а не от мук, и в сумраках бездонных не возгласы, а вздохи разлиты[18].

– На нарах не резвись, – продолжал инструктаж проводник-Вергилий. – Там и головы не поднять, вроде как в гробу. Заберешься – сразу попробуй слезть, быстро и никому, значит, не мешая. По команде «Подъем» все должны выскакивать, как тараканы из ведра с керосином.

Взял за локоть и безошибочно повел куда-то в самую глубь.

– Повезло тебе, все на работах, так что освоишься без помех и отдохнуть успеешь. А остальное тебе расскажут.

Придержал за руку и указал в самую темень:

– Туда! У тебя второй этаж, не ошибись.

Не ошибся. Скользнул на вытертые доски, вытянулся. Замер.

…Глаза можно не закрывать, по обе стороны век – одно и то же.

– Будешь здороваться, не говори «добрый день», – проговорили из мглы. – Здесь он добрым не бывает.

Он резко выдохнул.

– Понял.

– Прощай, – негромко отозвался Вергилий, прежде чем исчезнуть, и Лонжа еле удержался, чтобы не попросить того не уходить так скоро. Сжал кулаки до боли.

Доски сверху и снизу, могильная темень, могильная тишина…

Но тут где-то совсем рядом послышался сухой резкий щелчок. Неровный огонь зажигалки, чье-то незнакомое лицо в острых тенях. И голос, неожиданно, даже неприлично веселый:

– Новенький?

…И долгий страх превозмогла душа, измученная ночью безысходной.

* * *

Устроились за большим деревянным столом у самой кирпичной стены. Глаза постепенно привыкли, тяжелая мгла стала серым полупрозрачным сумраком, не скрывавшим явь. Долгие ряды трехэтажных нар, низкий давящий потолок, потрескавшаяся штукатурка по стенам. И новый знакомец обозначился яснее. Молод, невысок, худ до невероятия, на костлявых плечах – темный бушлат с треугольником на груди, на голове – уже виденный берет-бескозырка. А вот лица не разглядеть – серая маска с контуром носа.

– Зовут меня просто – Ганс. Ганс Штимме, из Гамбурга, портовый рабочий. Сегодня – дневальный, считай, бездельничаю. А про тебя мне уже сказали. Из Штатов, да? Неужто американцев сажать начали? Ну, тогда «коричневым» точно каюк.

Лонжа невольно улыбнулся.

– Пауль Рихтер, цирковой. Насчет того, что каюк, спорить не буду, но я – германский подданный, эмигрант. Будем знакомы!

Пожали руки, крепко, чуть не до боли. Лонже подумалось, что и это проверка. Доходяги здесь не нужны.

– Сюда не так часто новеньких присылают. Знаешь, куда попал, Пауль? Наша рота – постоянный контингент. Губертсгоф – пересылка, народу полно, тех – туда, этих – обратно, а мы всю карусель обеспечиваем. Поэтому в роте нет ни уголовных, ни всяких случайных, эти работать не станут… Тебя, кстати, за что арестовали?

Спрошено было легко, словно речь шла о погоде. Лонжа уже понял, что его ответ не понравится, но выбора не имел.

– С шуцманом поругался. А ты, как я догадываюсь, курил в кинотеатре?

– Точно. Курил…

Ганс Штимме не двинулся с места, но Лонже показалось, что между ними беззвучно опустилась плотная непрозрачная завеса.

– Ладно, Пауль, ваших тут полно, они тебе все объяснят. Главный – Михаэль Куске, бывший какой-то там «фюрер». Кличка – Гном. Увидишь самого длинного – он и есть…

– Погоди!

Лонжа встал, поглядел сквозь серую мглу. Этого он и боялся. Всякое царство…

– Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит… Нас станут давить порознь, как клопов. То есть не станут, уже давят. Передай это своим.

– А ты скажи это Гному, – Штимме тоже встал, подался вперед. – Ругаться не буду, но ты из Америки, Пауль, а здесь совсем иные расклады… Отдыхай, у меня еще дела.

Исчез. Растворился в сумраке.

* * *

После окончания училища Королю предложили годичную стажировку в одной из воинских частей. Учитывая отличные результаты, часть подобрали соответствующую – овеянный давней славой гвардейский полк, только что получивший первую партию танков. Машины были немецкими, но об этом предпочитали не вспоминать. Должность командира танкового взвода – совсем неплохое начало для эмигранта.

Король отказался. Вечно нейтральная страна в последний раз воевала в Наполеоновскую эпоху. Немецкие же танки были по сути учебными: слабая ходовая часть, тонкая противопульная броня, пропускавшая даже разрывные, и как насмешка – два не слишком надежных пулемета в башне. Такие он уже изучал в училище, главное же было в том, что ни этим жестянкам, ни славному гвардейскому полку наверняка не придется воевать еще лет двести.

Молодой офицер вернулся в Соединенные Штаты, помирился с отцом, выслушал полагающиеся поздравления – и собрался на войну.

– А подать-ка сюда баталию его королевскому высочеству! – возвестил Шут, листая карманный географический атлас. – Тебе какую, куманёк? Со славой – или чтобы помучиться?

Король хотел огрызнуться, но не успел. Легкий, переливчатый звон – в руках Шута оказался маленький, но звонкий бубенчик.

– Это я для достоверности, куманёк, – пояснил дурачина, – купил в магазине игрушек. Вообще-то он положен тебе, потому что спятил именно ты, а не я. Родителям уже говорил? Можешь не спешить, я тебе сам изображу, что потом будет. В лицах.

Спорить с другом трудно – Шут был не просто говорлив, но и убийственно логичен, да к тому же въедлив. Это же успели оценить не только преподаватели университета, но и весьма серьезные люди, пообещавшие выпускнику очень перспективную работу.

– Итак, для славы вашего королевского высочества в наличии имеют быть таковые театры военных действий. Первый – парагвайско-боливийский, газеты успели прозвать сие Войной Чако. Там, правда, уже все заканчивается… Эфиопия! А-ра-пы! Негус тебе будет, конечно, очень рад, но, боюсь, и туда не успеешь, итальянцы уже возле Аддис-Абебы. Или тебе больше нравится Дуче?

И вновь – звонкий голос бубенчика. Шут был в ударе.

Король насупился, закусил губу, сразу став похожим на фамильные портреты Виттельсбахов. Пальцы сжались в кулак. Шут оказался чýток, бубенчик исчез.

– В Европе будет большая война. С Гитлером, без Гитлера, но все равно будет.

Молодой экономист чуть подумал и кивнул:

– Через три-четыре года.

– Все рациональные аргументы мне известны. Но есть еще один – нерациональный.

– Знаю, – поморщился Шут. – Ты – законный наследник престола, а король должен знать, что такое война.

Полистал атлас, раскрыл на страничке с контуром Пиренейского полуострова.

– Думаю, здесь.

4

Сначала неспешно закурили: Мод – привычную, из пачки с цыганкой, усач, слегка удивив, длинную витую сигариллу. Посмаковали первую, самую сладкую затяжку, поглядели в яркое майское небо, потом друг на друга…

Арман Кампо курить не стал. И в небо не глядел, только под ноги. Мялся.

– Кайся! – наконец предложила Мод, стараясь сдержать голос. Красавчик Арман не дрогнул.

– А не в чем! – с вызовом бросил он. – Дело чести! Отказаться не могу, не имею права. Я предложил им, его секундантам, решить всё после моего возвращения, но он не хочет. Страшный человек, ужасный!.. А, я это уже, кажется, говорил… Он пошлет секундантов вслед за мной, а потом сам приедет. Выберем место где-нибудь в глуши, подальше от полиции…