В поисках совершенства в мире искусства. Творческий путь отца Софрония

Если говорить его собственными словами:

«Молитва есть бесконечное творчество, высшее всякого иного искусства или науки»[114].

«Под вдохновением я разумел присутствие силы Духа Святого внутри нас. Этого рода вдохновение принадлежит другому плану Бытия, по отношению к тому, что я принимал за художественное или философское таковое. И сие последнее, свойственное падшему естеству нашему, может быть понято как дар от Бога, но еще не дающий ни единения с Богом Личным, ни даже интеллектуального ведения о Нем»[115].

18 марта 1927 года послушник Сергий был пострижен в иночество с именем Софроний. У него было множество разнообразных послушаний, среди прочего он быстро выучил греческий язык для нужд монастыря. Через несколько лет, в 1930 году, он был рукоположен в иеродиакона, затем, в 1941 году, — в иеромонаха, и ему было дано послушание духовника для братии нескольких афонских монастырей, а также отшельников. К этому времени он сам жил как отшельник в «пустыне» на уединенных склонах Святой Горы.

«Смотря пристально на чистое голубое небо, я иногда останавливал мой взгляд в избранном мною направлении, а иногда пробегал его от края до края. Достигнув горизонта, я мысленно шел дальше, и уже умом видел его объемлющим нашу планету. Я всматривался в глубину его; стремился проникнуть до его пределов; но чем более я удерживал мое внимание на этом чудном явлении, — чем усерднее смотрелся в небесную сферу, исполненную света, тем более увлекала она меня своей тайной. Когда же по дару Свыше я удостоился узреть Несозданный Свет Божества, тогда с радостью узнал в голубом небе нашей “голубой” планеты символ сияния надмирной славы. Оно, сияние сие, повсюду; оно наполняет все бездны мироздания, пребывая не изменно неосязаемым, запредельным для твари. Голубой — есть цвет запредельности, трансцендентности. Многим на земле было дано блаженство увидеть сей дивный Свет. Большинство из них сохранили сие благословение как драгоценнейшую тайну их жизни и, увлеченные сим чудом, перешли в иной мир. Другим же было повелено оставить свидетельство ближним и дальним братьям о сей высшей реальности»[116].

Видение Нетварного света было дано ему также в детстве:

«Живого Бога я познал с самого раннего детства. Бывали случаи, по выходе, вернее сказать — выносимый на руках из храма, я видел город, который в то время был для меня всем миром, освещенным двумя родами света. Солнечный свет не мешал ощущать присутствие иного Света. Воспоминание о нем связывается с тихой радостью, наполнявшей тогда мою душу. Из моей памяти выпали едва ли не все события этого периода, но Света сего я не забыл»[117]. «Некоторое время тому назад, в мой афонский период, я так был занят мыслью об ином плане Бытия, что не оставалось в моем духе места для мысли о каком бы то ни было ином искусстве, кроме “искусства” приблизиться к Божественной вечной любви Отца и Сына и Святого Духа»[118].

Но самым главным событием за двадцать два года его жизни на Афоне была встреча с русским монахом Силуаном в 1931 году.

«Поразительно заботливым был о мне Промысл Божий: именно в нужный момент Господь допустил меня до встречи с Силуаном. Благодаря ему в моей внутренней жизни наступил решительный перелом. Он объяснил мне “держать ум во аде — и не отчаиваться”. Велика моя благодарность к отцу и старцу моему. Я увидел, что и меня в прошлом Господь вел к тому же, но я был слишком туп, чтобы уразуметь Божие водительство. Благодаря Силуану и мне было дано начало познания путей Господних, и я с трепетом благословляю Имя Его»[119].

Старец Силуан стал его духовным наставником и в конце жизни доверил свои записи отцу Софронию. Старец Силуан преставился двадцать четвертого сентября 1938 года, после чего отец Софроний ушел в «пустыню», в более отдаленную часть Афона, чтобы жить в уединении. Здесь он предался молитве за весь мир, особенно во время ужасов Второй мировой войны, которые причиняли глубокие страдания его душе.

«Для меня период войны совпал со временем моего пребывания в пустыне. Жилищем моим были пещеры в ребрах крутых, почти отвесных скал, в которые ударяли в бурные дни и ночи морские волны, и их удары я чувствовал, лежа на моем немягком ложе. В те жуткие для всей Европы годы море отдыхало от пароходов, кораблей и каиков, и я имел большее безмолвие, чем, возможно, в невоенные годы. О, это было время усиленной молитвы за мир во всем мире, особенно за Россию»[120].

Преподобный Силуан, ок. 1984 г. Рисунок, калька, карандаш, 545 × 370 мм

«В те кошмарные годы я подолгу молился, особенно по ночам. Часами рыдал я в моих молитвах “о мире всего мира”, больше же всего за Россию, за русский народ, которому грозила наибольшая опасность едва ли не полного уничтожения»[121].

Гора Афон, несмотря на свою отрезанность от всего мира, тоже пострадала от немецкой оккупации, так что монастыри находились под контролем и надзором оккупантов. Царила полная неопределенность, не хватало самого необходимого. После Второй мировой войны в Греции началась гражданская война, которая для страны была в некоторой степени даже страшнее. Отец Софроний, переживший голод во время немецкой оккупации, запасся сухим хлебом, но к нему за помощью стали приходить другие отшельники, которым он не отказывал, и снова страдал от голода, что не улучшило его и без того уже подорванное здоровье. Живя в монастыре, он перенес малярию, от которой чуть не умер.

Судя по тому, как складывалась ситуация, отцу Софронию не было суждено остаться на Святой Горе.

«Попал я во Францию, с тем, чтобы написать книгу о Старце Силуане, предполагая, что эта книга займет у меня только один год, но ошибся; книга потребовала больше года времени и таких напряжений всего моего организма, которые привели меня к болезни. Потом я был оперирован и, став инвалидом, уже не смог возвратиться в мою пустыню»[122].

Живя на Афоне, он впитывал в себя многовековые древние традиции, созерцал фрески, иконы и другие произведения церковного искусства, которыми богато это место. Ему особенно нравились росписи в монастырях Дохиар и Дионисиат. Они отличаются строгостью и простотой, что и привлекало отца Софрония.

Во время своего пребывания в монастыре он написал только две иконы. Его уговорили на это отцы. Вначале он написал икону, как ему казалось, самым лучшим образом, но когда показал ее отцам, она им не понравилась. Тогда он написал вторую, следуя их указаниям, но эта икона не понравилась ему самому. На этом его художественная карьера в монастыре закончилась[123].

Живя отшельником в пещере в пустыне Святой Горы, еще до того как получил благословение на духовничество, отец Софроний заметил, что у него остается свободное время. Тогда он заказал необходимые принадлежности и пособия у матери Феодосии[124], которая была его коллегой-художником из среды русской эмиграции в Париже, и начал писать иконы. Таким образом, он стал одним из первых, кто возродил иконопись в ее традиционном стиле на Афоне[125], где в то время в иконописи преобладал итальянский стиль Возрождения.

Однако для отца Софрония намного важнее было еще глубже погружаться в молитву и познание Бога, о чем он часто упоминает.

«Не раз мне было дано созерцать Божественный Свет. Нежно объятый им, я бывал полон неземной любовью. В некоторых случаях внешний мир терял свою материальность и становился невидимым. Происходившее со мною принадлежало иному плану бытия. Когда же недоведомым мне образом восстанавливалось обычное мироощущение, тогда тонкая печаль проникала в душу в связи с возвращением в плотскую жизнь»[126].

Как уже было упомянуто выше, отец Софроний был вынужден вернуться во Францию. В апреле он отплыл на корабле Cadio Panama из Пирея в Марсель. Путешествие проходило с приключениями, всю дорогу сильно штормило, но в конце концов он достиг Марселя[127].

Когда отец Софроний снова оказался во Франции, он разыскал своего старого друга Леонардо Бенатова. Бенатов продолжал свою художественную карьеру, выставлялся во всех крупных Салонах и достиг материального благополучия. Как уже говорилось, он приобрел поместье в Шеврёзе, старинном городе в сорока километрах на юго-запад от Парижа, с великолепным домом и угодьями. Помимо рисования, он начал коллекционировать антиквариат и произведения искусства. Леонардо Бенатов был заметной фигурой русской художественной среды. Доказательством тому служит тот факт, что художники М. Ларионов и Н. Гончарова попросили его быть исполнителем их завещания. У него также был совместный проект с Н. Гончаровой по оформлению внутреннего убранства часовни Сен-Любена в его поместье[128]. Когда отец Софроний вернулся во Францию, Леонардо захотел и его тоже привлечь к этому проекту. Идея заключалась в том, чтобы отец Софроний занялся духовной стороной, а Гончарова — художественной реализацией проекта. Однако по многим причинам сотрудничество не состоялось. Тем не менее, проект не отменили, и незадолго до своей смерти художница сообщила Бенатову, что надеется вскоре приступить к эскизам. Этому помешала ее кончина.

Отец Софроний отредактировал записи старца Силуана, сам подготовил издание и размножил на ротаторе. После того, как текст был издан, ему стало очевидно, что не достает вводной части, которая бы объясняла основной смысл этого текста образованным читателям, которым была не доступна простота старца. Это печатное издание появилось в 1952 году, украшенное декоративным фронтисписом, рисунок заглавных букв и другие элементы полиграфического оформления были также выполнены отцом Софронием. Дизайн этой книги явно напоминает графические тенденции в русском искусстве времен пребывания отца Софрония в России.

Русская община в Париже упрочилась. Все еще держась немного обособленно, русские эмигранты были теперь более интегрированы во французское общество. Они занялись профессиональной деятельностью и восстановили свою идентичность. Искусства процветали, художники и скульпторы участвовали в выставках, устраивались поэтические вечера, русские театральные постановки и музыкальные концерты, а также интеллектуальные дискуссии. Набирала силу молодежная организация РСХД, было основано Православное братство, которое издавало свой журнал. Не говоря о наличии русских магазинов, ресторанов, клубов и гостиниц.

После своего прибытия в 1947 году во Францию отец Софроний остановился у Бенатова. Затем жил недолгое время в Русском доме престарелых, потом переезжал с места на место, пока не нашел идеального для себя жилья, на третьем этаже круглой башенной постройки XIV века под названием «лё Донжон», которая принадлежала замку в городе Сент-Женевьев-де-Буа, расположенном в двадцати трех километрах южнее Парижа.

Люди стали стекаться к отцу Софронию в поисках духовного руководства, и вокруг него собралась небольшая группа. Таким образом, были посеяны первые семена для создания будущего монастыря. Некий господин Бедер-Хан, курд, предоставил в распоряжение отцу Софронию свой хлев, известный под названием «ля Бержери»[129], расположенный во фруктовом саду на другом конце города, куда отец Софроний ездил на скутере. Это была длинная низкая постройка: на первом этаже располагался ряд комнат с отдельным входом в каждую, и еще было несколько комнат наверху. Одна из них была превращена в церковь, следующая за ней комната была отведена под кухню, в конце была маленькая трапезная. Комнаты наверху использовались для жилья. Из письма отца Софрония:

«Объясню тебе насчет нашей церковки. Мы имеем небольшой дом, часть которого обращена в церковь. Это раньше было старое помещение, склады и сараи (каменные) одной сельскохозяйственной фермы. Это старое здание мы переделали таким образом, что там теперь могут жить четыре-пять человек и всегда находиться при церкви. Конечно, ты понимаешь, иметь СВОЮ церковь — это чрезвычайно редкая привилегия. Церковка наша небольшая. В нее не допускаются свободно все, кто хочет. Пользуемся ею мы, группа лиц, живущих в Сен-Женевьев-де-Буа; большинство из нас монахи и монахини. Всего нас 20 человек»[130].

Эту церковь все вспоминали с особой любовью и ностальгией. Несмотря на то, что уже после переезда отца Софрония в Англию, были предприняты попытки воспроизвести ее убранство, воссоздать эту атмосферу не получилось. Церковь имела прямоугольную форму, примерно четыре на восемь метров, и посередине была разделена стеной. Стена разделяла неф на две части, от задней стены до иконостаса. Это звучит странно и кажется необычным для церкви, но все, кто там бывал, говорили, что это была самая прекрасная церковь, которую они когда-либо видели. Отец Софроний создал особый цветовой интерьер: пол был красный, стены — коричневые, а потолок — голубой. Это должно было символизировать, что мы стоим в аду (красный), окруженные землей (коричневый), и стремимся к небу (голубой). Иконы иконостаса были написаны отцом Григорием (Кругом)[131]. Отец Софроний попросил его использовать палитру земляных красок, что придавало иконам особенно смиренный вид в отличие от обычной цветовой палитры, используемой Кругом. Отец Софроний очень дружил с ним и с его духовным наставником, отцом Сергием (Шевичем). С последним отец Софроний вел переписку со времени пребывания на Афоне. Отец Сергий и отец Григорий жили в Свято-Духовском скиту в Ле-Мениль-Сен-Дени. Отец Григорий расписал там церковь, в которой находится его знаменитая фреска Воскресения. Впоследствии отец Григорий был похоронен в скиту, за алтарем церкви.

Отец Григорий (Круг) изучал иконопись вместе с Н. Гончаровой. С тех пор, как Гончарова переехала в Париж, помимо работы над сценическими декорациями для С. Дягилева, она также развивала иконописное и духовное видение, стараясь соединить его со своим художественным стилем. Несколькими годами ранее датируется замысел балета о Литургии, который не был осуществлен, однако большая часть эскизов декораций была ею подготовлена. Один из них — набросок фигуры архангела в полный рост, в византийском стиле, с шестью крыльями, изящно сложенными вокруг его тела, — соединяет в себе традиционный иконографический рисунок в сочетании со стилем, объединяющим модернизм и динамическую композицию. Стоит привести некоторые слова Н. Гончаровой в защиту ее религиозного искусства, поскольку они показывают достаточно глубокое его понимание:

«Спорят и спорят со мной о том, что я не имею права писать иконы: я не достаточно верую. О Господи, кто знает, кто и как верует… Мои иконы, говорят, имеют другой облик, чем старинные. Но какие старинные. Русские, Византийские, Малороссийские, Грузинские, самых первых веков или самого последнего, после Петровского времени. Что ни народ, что ни век — другое обличье. Человек самые отвлеченные вещи может понять только в тех формах, которые он чаще всего видит, плюс все, что он видел созданным искусством, то есть закрепленным в каком-нибудь материале, пониманием или, вернее, воспоминанием предыдущих художников, конечно, из всего этого материала он воспринимает только то, что звучит в один тон с ним»[132].

Были и другие художники, которые обратились к иконописи. Самым выдающимся из них был Д.С. Стеллецкий, расписавший храм Сергиевского подворья в Париже, превратив бывшую лютеранскую церковь в теплый православный храм.

В начале 1900-х годов художниками русской эмиграции было учреждено общество «Икона», куда вошли отец Григорий Круг, Георгий Морозов, сестра Иоанна Рейтлингер, Тамара Ельчанинова, Иван Билибин и другие. Они занимались организацией выставок и семинаров, стремясь сохранить живую традицию русской иконы.

Существует групповой снимок, сделанный в «ля Бержери» 11 сентября 1958 года, где среди прочих присутствует также Леонид Успенский[133]. Именно ему отец Софроний доверил написание первой иконы тогда еще не канонизированного старца Силуана. Святой повернут к зрителю в три четверти, держит свиток и обращает свое прошение ко Христу, Который изображен в голубом полукруге в верхнем левом углу иконы. Слова, написанные на свитке, были выбраны Успенским как главная тема писаний старца Силуана: «Молю Тебя, Милостивый Господи, да познают Тебя Духом Святым все народы земли»[134]. Отец Софроний был очень доволен выбором именно этих слов, и с тех пор они стали изображаться на всех последующих иконах святого. В то время Успенский преподавал иконопись, и отец Софроний посылал на эти занятия своих монахов. Успенский написал еще две иконы для отца Софрония: большой запрестольный образ Христа-Пантократора и небольшую икону св. Серафима Саровского.

Среди русских иконописцев была также мать Феодосия, которая снабдила отца Софрония художественными принадлежностями, когда он был на Афоне; преподобномученица Мария (Скобцова), с которой, впрочем, отец Софроний никогда не встречался, поскольку она погибла в концлагере за несколько лет до его приезда во Францию (однако он был знаком с ее матерью, Софьей Пиленко).

Несмотря на то, что второе пребывание отца Софрония в Париже длилось около двенадцати лет, мы не будем останавливаться на этом периоде его жизни, поскольку в это время он почти не занимался иконописью. Одной из причин было состояние его здоровья: в 1951 году он перенес серьезную операцию, которая ослабила его здоровье на несколько лет.

«Я был оперирован и, став инвалидом, уже не смог возвратиться в мою пустыню. Началась новая жизнь: живу среди людей — самого различного характера, различного происхождения, различного социального положения. Многие сотни людей поведали мне свою жизнь. Так, слушая, я получал опыт жизни через других людей, расширялся мой кругозор, мое восприятие мира становилось все более и более объемлющим страдания и часто радости людей»[135].

«В настоящее время я отдаю свои силы и время на служение главным образом людям страдающим, отчаянным, сокрушенным бедностью или презрением со стороны окружающих, и подобное. Опыт пустыни мне помогает в этом служении. Если бы я сам не познал такую нищету, о которой в современных европейских странах не имеют понятия, то я не смог бы встречать бедных и униженных (а их у меня большинство) с таким искренним уважением к их личности и пониманием их страданий, которое мне теперь дано. В пещерах, где голая скала над головой и по сторонам, в ночной тишине дух человека освобождается для созерцания всего мира с момента сотворения до завершающего историю часа, и того, что предварило сей мир, и того, что лежит за гранями земных времен. Если бы я не имел “досуга” пустыни для неотступной мысли о судьбах человека, о смысле прихода его в сей мир, то не смог бы я помогать интеллигентным людям (а их тоже немало) с чутким сердцем, ищущим исхода из создавшегося в мире положения для самих себя и для всего человечества. Так я пребываю теперь в состоянии самой глубокой благодарности Божию Промыслу обо мне; за трудные дни больше, чем за легкие, так как в страданиях рождается мудрость…»[136].

Это был очень важный период, потому что именно тогда отец Софроний начинает писать книги и учить.

Со временем небольшая группа, собравшаяся вокруг отца Софрония, стала разрастаться, и появилась необходимость поиска более постоянного жилья, поскольку монахи и монахини жили в съемных комнатах в окрестности. В 1958 году нашлось место в Англии, в сельской местности графства Эссекс. Отец Софроний переехал туда со своей небольшой общиной в 1959 году.

Глава 4. Создание монастыря

В 1959 году отец Софроний с небольшой группой сподвижников переехал в Англию и поселился в «Олд Ректори»[137], в деревеньке Толлешант Найтс[138] в графстве Эссекс.

«Живем мы в месте весьма тихом. Настолько, что даже по сравнению с моей афонской пустыней здесь я наслаждаюсь покоем природы и тишиной, ночей особенно. Для Европы — это глухая деревня. Из окон нашего дома, обращенных на юго-восток, открывается вид на поля, кое-где покрытые деревьями, садами, а дальше, в четырех приблизительно километрах, море, где “стоят”, а иногда “бегают” корабли. Между нами и морем почти нет никого. В пяти минутах — одна ферма. Дальше — старинная церковь XII века, которую отдали мне в пользование также. И это все, если не считать двух или трех домов в расстоянии двух-трех километров от нас»[139].

Община отца Софрония разместилась в доме, где раньше жил приходской священник. Потребовалось время, чтобы приспособить это здание для монастырской жизни. В первую очередь нужно было обустроить храм. Для этого в бывшей гостиной приходского дома установили иконостас работы отца Григория (Круга), который привезли с собой из Франции. Было приложено немало усилий, чтобы воссоздать на новом месте храм из Сент-Женевьев-де-Буа, и хотя использовались те же тона интерьера, и иконы остались прежними, атмосфера получилась иной. Тем не менее, этот домовый храм стал местом, вдохновляющим на молитву. Как и весь монастырь, он был посвящен св. Иоанну Крестителю.

«Храмик наш вышел очень красивым, несмотря на те малые средства, которыми мы располагали и располагаем. Почти всегда приходилось искать “выхода” или “разрешения проблемы” в тех пределах, которые нам предлагались и предоставлялись действительностью. Это подобно тому, как если бы заказать художнику роспись храма с обязательством пребыть в тех рамках, которые указаны архитектурой, или написать портрет в таких-то размерах, и только такими-то красками, и только в такой-то позе. Словом, ни в чем не было у нас свободы выбора, возможности поставить вещи или иметь нужное так, как мы сами это думаем или хотим. И если учесть сказанное, то при этом нужно признать достигнутые результаты более чем удовлетворительными. И мы так полюбили наш храм, что теперь нам повсюду кажется уже не так удобно и не так красиво. Службы наши проходят в храме всегда при закрытом окне, то есть почти в полной темноте, когда мы служим наши вечерни. Только две лампадки, и перед ними еще стоят маленькие заградительные экраны, чтобы свет не резал глаз. Когда долго остаешься в условиях такой “темноты”, то после получаса первого все начинаешь видеть вполне отчетливо и, странным образом, нередко кажется, что света еще слишком много. При служении литургий, конечно, света мы открываем больше. Электрическое освещение, но и оно рассчитано так, как необходимо для того, чтобы возможно было читать и петь. Иметь такую глубокую тишину в храме, которая позволяет совершать всю службу, не повышая голоса, но произнося слова (возгласы и ектеньи) голосом обычного комнатного разговора, — чрезвычайно драгоценная привилегия»[140].

Отец Софроний, ок. 1960 г.

Художественным вкусом и эстетическим чувством отца Софрония проникнуто все устройство монастыря. Он уделял особое внимание не только убранству храма, но и выбору цвета для кабинета, библиотеки и даже келий. Часто только одна стена в комнате окрашивалась в определенный цвет, обычно спокойный, серо-зеленый, а остальные красились в светло-бежевый. Потолки всегда были чисто белыми, но нередко по верхней части стены шла светло-зеленая линия, тем самым выделяя форму потолка. Полы и покрытия полов выбирались с той же тщательностью.

Однажды появилась возможность купить старые деревянные панели из церкви, где проводилась реконструкция. Они пригодились в нескольких местах. Иконостас в домовом храме св. Иоанна Крестителя облицевали панелями с изображенным на них традиционным английским узором[141]. В кабинете нижняя часть стен была облицована деревянными панелями, а верхняя — выкрашена в характерный синий цвет. Отец Софроний сам смешивал краски: «В кабинете у меня был трудноперевариваемый промышленный синий цвет[142], я добавил немного красного и немного черного, и получился прекрасный цвет»[143]. И вообще, он часто облагораживал цвета, добавляя немного черного. Остальная часть старых панелей была использована при изготовлении рам и для других декоративных целей.

Как только основные работы по обустройству были выполнены, насельники смогли начать монастырскую жизнь. Именно тогда отец Софроний снова взялся за кисть, но теперь уже для того, чтобы писать иконы. После долгого периода упражнения в молитве, когда он не занимался живописью, но ощущал и углублял свое понимание искусства, наступило время глубокой зрелости. Подвижник с абсолютным знанием внутренней жизни, выражающий себя в живописи, — это редкое явление. Это был не начинающий художник, которому предстояло найти свой стиль, а подготовленный и зрелый мастер, который мог уверенно выразить себя. Однако это не означает, что отец Софроний не находился в постоянном поиске правильных средств выражения. Он считал, что художник, которому неведомы сомнения, который понял, как надо писать, и расслабился, далек от правильного пути. Искусство — это постоянное стремление к совершенству выражения, особенно это касается литургического искусства, где полноты достичь невозможно. Лишь помня об этом, человек продвигается вперед. «Ничего не достигается без страдания. Даже в духовной жизни. И чем больше проходит времени, тем хуже человек думает о себе — это и есть совершенствование». Отец Софроний часто повторял фразу, которую говорили, когда он был студентом в художественной школе: «Хорошие краски можно купить на Понте Веккьо во Флоренции, но хорошая картина может получиться только трудом бессонных ночей». И всегда добавлял: «Ничего по-настоящему хорошее не достигается без страдания».

Первой монастырской постройкой стала иконописная мастерская; вдоль всего потолка были прорублены окна, чтобы помещение купалось в свете. Но оказалось, что в летнее время в комнате слишком светло и чересчур жарко, так что окна затянули хлопчатобумажным светло-серым полотном, чтобы создать ровный, спокойный, рассредоточенный свет. Условия были идеальными, и внутри мастерской можно было передвигаться и работать в разных местах в зависимости от освещения в течение дня. Вначале отец Софроний работал здесь, принимая заказы от храмов и частных лиц. Ему помогали члены общины, которые знали иконопись или изучали ее. Самым большим заказом была огромного размера икона «Христа Вседержителя» («Спас в силах») для храма в Веллинге, в пригороде Лондона.

Отец Софроний рассказывал об этой работе в письме к своей сестре:

«Недавно, после 36 лет перерыва, я написал большое панно, два метра на метр тридцать; “вышло” лучше, чем я предполагал, тем более что технически я стоял перед совершенно неизвестными мне материалами. Я писал “темперой на яйце”. Эта техника очень сложна, когда речь идет о кладке даже на панно краски, потому что она очень жидкая и течет. Нередко приходилось класть на стол или писать с большой предосторожностью. Словом, несмотря на все это, результат получился такой, что многие остались вполне довольны. То есть по обычаю это довольство высказывается в формах восторженных, но я сам не был вполне удовлетворен, и поэтому похвалы не влияли на меня. Однако возможно, что я в дальнейшем буду делать другие подобные панно, и даже значительно больших размеров, как когда-то в былые времена моей молодости. Меня почти увлекает задача покрыть все стены моего большого дома фресками. Кроме того, я также почти увлекаюсь идеей расписать одну старинную церковь. Но эта работа много сложнее еще и потому, что для нее понадобятся “леса”, предварительная подготовка стен, новая штукатурка — специальная, еще и немало других вещей. Словом, работа эта потребует не только сил “физических”, не только работы над разрешением сложной живописной проблемы, но и “материально”, то есть деньгами. А идея эта мне теперь нравится потому, что та церковь, которую я имею в виду, старинная, в весьма тихом месте, и при ее архитектурной простоте она производит очень приятное впечатление. Расписанная, она может стать великолепной в глубоком смысле этого слова»[144].

«Спас в силах» — это традиционная икона XIV века, на которой в синей мандорле изображается Христос, сидящий на троне в окружении ангельских сил. Икона написана с соблюдением иконографических канонов. Она имеет строгую графическую и геометрическую структуру. На синий овал наложен остроконечный ромб красного цвета, а под овалом изображен другой остроконечный ромб. По краям второго ромба изображены символы евангелистов. От Христа исходят лучи света. Отец Софроний расположил эти лучи, передал их движение с величайшей точностью, остановив его как раз там, где следовало, чтобы не повредить лик и не нарушить графический характер всего изображения. Взятые сами по себе, эти линии напоминают рисунки Кандинского и принципы лучизма (см. с. 121).

Христос Вседержитель («Спас в силах»), 1974 г. Яичная темпера, дерево, 2133 × 1524 мм

Алтарь церкви Святого Михаила, Веллинг Публикуется с любезного разрешения настоятеля церкви Св. Михаила.

Однако жизнь общины развивалась по-другому и стало ясно, что иконопись не может быть главным источником дохода. Все же отец Софроний всегда проверял художественные способности каждого нового члена общины, раскрывал и взращивал различные скрытые таланты, которые впоследствии расцветали.

Одним из первых проектов была покупка и реставрация старой приходской церкви Всех Святых, которая находилась в конце дороги, идущей от «Олд Ректори». После проведения работ по укреплению здания, внутри была возведена перегородка, отделяющая алтарь от хора[145]. Это создало очень удобное литургическое пространство: жертвенник находился в восточной части, за перегородкой, престол же был размещен на месте бывшего хора. Таким образом, никто не мешал служащему священнику, вся деятельность алтарников происходила в отдельной части алтаря. Отгораживающую стену выкрасили в серо-сине-зеленый цвет и повесили туда большую икону Христа. Конструкцию потолка с темно-коричневыми балками оставили открытой, пространство между ними было выкрашено в синий цвет, стены побелены. Иконостас изготовили из кованого железа, на нем поместили только две иконы, в остальном он остался совершенно открытым. Алтарь закрыли большой завесой, но она оставалась открытой во время всех богослужений. Таким образом было проявлено уважение к архитектуре старой приходской церкви, и одновременно ее приспособили для совершения православной литургии. Все паникадила выполнены из кованого железа, в основе каждого было обычное колесо телеги, к которому крепились подсвечники. Все изделия из железа были изготовлены местным художником, Мак Картером, а иконы иконостаса написаны отцом Григорием (Кругом).

«Ты видела наш старинный храм. Он многим, быть может, всем казался совершенно безнадежным. И я знаю, что он был “приговорен” к падению и исчезновению. Теперь этот храм стал одним из наиболее красивых (так думают те, кто его видел в пасхальную ночь). Строители-каменщики закончили свою работу лишь в первых числах марта, и с тех пор до Пасхи, то есть за сравнительно короткий срок, нам нужно было его окрасить, построить ПРЕСТОЛ, ИКОНОСТАС, устроить освещение, выровнять пол и многое другое. Надо было найти немало вещей и решить немало проблем художественного порядка. И все это при наличии весьма скромных материальных возможностей»[146].

Тем временем шло строительство, и монастырь расширялся. Художественная натура отца Софрония проявлялась в каждой детали строительства: план, месторасположение и окраска зданий. Внешние формы были обусловлены местными законами, но отец Софроний компенсировал это, сосредоточившись на внутреннем убранстве. Особенно это касалось создания церкви прп. Силуана, которую мы подробно опишем ниже. Помимо всего прочего, отец Софроний очень большое внимание уделял саду. Он по-настоящему творчески подошел к разработке плана разбивки садовых зон, тропинок, посадки деревьев и расположения: разграничил пространство сада с помощью живых изгородей, растений, деревьев и кустов. Это должно было создать «архитектурное пространство», иначе остался бы просто пустой открытый участок. Возможно, под влиянием работы над пейзажами отец Софроний очень любил большие величественные деревья, дающие густую тень. В саду высаживались молодые деревца, и нужно было следить за тем, чтобы они росли как можно прямее. Отец Софроний никогда не переставал восхищаться природой. В письме к своей сестре Марии он описывает красивого фазана, который важно разгуливал по саду[147]. Но вся творческая работа по планировке сада была произведена в соответствии с жизненными нуждами общины. Ничего не планировалось абстрактно, в отрыве от реальности.

Когда строился корпус для сестер, отец Софроний подобрал фасадные цементные панели с необычной поверхностью. Волокнистая фактура серой цементной панели была выпуклой, что создавало ощущение глубины, рельефности и тени. Отец Софроний заметил эстетическую ценность этих панелей и поместил их над входными дверями в корпус[148].

Отец Софроний нарисовал символ монастыря, который представляет собой крест, стоящий на сфере, окруженный тремя концентрическими ветвями с каждой стороны, и означает то, что Христос пришел и покорил материальный и духовный мир (см. стр. 124). Крест символически представляет Христа, стоящего на земле, на земном шаре, и заполняющего небесное пространство, три ветви символизируют сферы вокруг земли. По заказу отца Софрония этот символ был выполнен из кованого железа художником-кузнецом в Сербии и водружен на пьедестал на гравийной дорожке напротив «Олд Ректори».