Перелом

Но и в этом случае сотни лаборантов сутками напролет готовили материалы — проводили химические реакции, очищали кристаллизацией, перегонкой, возгонкой; сотни техников создавали изделие — формовали металлические или стеклянные основы, наносили активные вещества, запекали, обрабатывали газами, крепили электрические выводы, запаивали в стеклянные баллоны, откачивали воздух. А затем за дело брались другие сотни лаборантов, которые выполняли исследования характеристик изготовленного прибора. Так что работа шла простая по сути и сложная по факту из-за своего объема. А потом еще оформители результатов по графикам и цифрам строили графики в нужных разрезах, по которым самые опытные из ученых, техников и лаборантов выявляли зависимости между параметрами прибора и окружения, составляли план дальнейших исследований, чтобы их эффективность была максимально высокой с точки зрения улучшения качества будущих приборов и технологий. И все повторялось. А потом, выявив по ограниченному набору параметров области с наилучшими характеристиками, проводили уточняющие опыты уже по другим параметрам, зафиксировав уже пройденные в более узкой области значений. Например, найдя зависимость чувствительности от размера зерна фотокатодов, мы исследовали уже само зерно, точнее — его производство — как его лучше сушить — сколько и с какой скоростью прогревать, сколько времени прокаливать, сколько и с какой скоростью остужать — и смотрели на поведение приборов, использовавших зерно одного размера, но сделанное по процессам с различающимися параметрами — из звездного скопления значений вырастал рукав по направлению одного из параметров.

Так мы и брутфорсили законы природы, чтобы поставить их себе на службу. Только за первый "научный" год мы поставили более миллиона опытов, в среднем по сотне на сотрудника. Искусственное топливо, пороха и взрывчатка из растительного и животного сырья, стекловолокно, стеклопластики, напыление металлов и керамики, катоды для радиоламп, ИК-элементы — вот что было основным направлением нашей научной деятельности. За следующий год — с лета сорок второго до лета сорок третьего — мы выдали на гора уже пятнадцать миллионов опытов, в среднем по пятьсот на сотрудника — увеличилось как количество сотрудников, так и материальная база для исследований. Из них более двенадцати миллионов опытов пришлись на исследования в области электроники — я "гнал" прежде всего это направление — чтобы выжить, нам нужен рывок в новой технологии, пока ее не заценили другие участники гонки. Хотя транзисторы в частности и полупроводники вообще тут были уже давно известны. Лосев изобрел свой кристадин в двадцать втором, Иоффе еще в тридцать первом опубликовал статью с названием "Полупроводники — новые материалы электроники". Более того, полевой транзистор был запатентован в США Лилиенфельдом еще в двадцать шестом — он модулировал проводимость полупроводникового канала входным сигналом, описывая его работу исходя из принципов электростатики. В тридцать пятом немец Хейл получил в Англии патент на полевой транзистор с изолированным затвором, Шокли тоже предложил два вида транзистора, но работа была прервана войной. Так что мои идеи насчет исследования и производства полупроводниковых приборов не вызвали какого-то удивления сами по себе, народ лишь удивился, зачем они вообще нужны, с довольно посредственными характеристиками. Удалось пропихнуть эти работы под предлогом создания схем для замены реле, то есть для работы в режиме ключа — как раз то, что и было нужно для цифровых компьютеров, и уже потом народ стал исследовать и аналоговые способы применения транзисторов. Так что опытов требовалось море. И без автоматизации научных исследований мы провели бы от силы половину из этих двенадцати миллионов опытов — двадцать тысяч реальных людей, работавших в лабораториях и опытных производствах, с помощью автоматизации превращались уже в девяносто семь тысяч "работников", с перспективой выхода к концу сорок третьего на двести тысяч только за счет автоматизации работ — у нас наконец появлялась целая система научного оборудования, которую мы назвали Единая Система Научно-Исследовательского Оборудования — ЕС НИО.

Эта система появлялась у нас постепенно, и все началось с термошкафов. Для разделения веществ и проведения реакций требуется выдерживать определенные температуры, причем зачастую — изменяющиеся по графику. Поэтому уже в начале нашей деятельности у нас стало развиваться производство этого оборудования. Поначалу оно было с ручным управлением — оператор следил за температурой по показаниям термометра и изменял температуру поворотом рукоятки. А при нагреве или охлаждении веществ зачастую требуется не просто выставить температуру и пойти заниматься своими делами, а выдерживать график ее изменения. И вот человек сидит, наблюдает за термометром и понемногу подворачивает температуру реостата — увеличивает или уменьшает скорость нагрева. Эта "работа" явно напрашивалась на автоматизацию. И хотя ею занимались как правило люди с небольшим образованием, но все-равно — их ведь можно было засадить за парты, чем заставлять заниматься такой "интеллектуальной" деятельностью.

Поэтому, хотя один человек мог управляться сразу с несколькими шкафами, научники вскоре начали колдовать над автоматизацией — пытались приделывать разные конструкции, вплоть до часов-ходиков с изменяемой длиной маятника — с их помощью реостат сдвигался с заданной скоростью и соответственно менял нагрев. Поэтому, когда в достаточном количестве появились вакуумные лампы, народ тут же приспособил их для этой деятельности — RC-цепочки задавали скорость нарастания напряжения, которым управлялись реостаты, как правило — через электромоточики — поначалу использовали уже существующее лабораторное оборудование, навешивая на него разные приспособления. Ну а операционники позволили апроксимировать графики изменения температуры как душе угодно. С автоматизацией этой работы человеку оставалось только загрузить исходное вещество, выставить подвижными рукоятками множества проволочных резисторов, как на музыкальном пульте, график изменения температуры, масштаб шкалы температуры и масштаб времени, указать теплоемкость вещества — и электроника сама начинала отслеживать температуру, интерполировать ее изменение по контрольным точкам, увеличивать или уменьшать нагрев в том числе и с учетом тепловой инерции системы — с этими аппаратами мы получали вещества с чистотой до трех девяток, применяя только лишь перекристаллизацию, возгонку и перегонку. Один человек мог обслуживать уже до сотни термошкафов, особенно если процесс должен был идти длительное время. И таких шкафов и муфельных печей мы изготавливали уже семьдесят штук в день, под разные диапазоны температур — от минус пятидесяти до нуля, от нуля до двухсот, от ста пятидесяти до семисот и от шестисот до тысячи двухсот — последние шли в том числе стекольщикам и металлургам — первые исследовали новые сорта стекла и способы его изготовления, а вторые игрались со сплавами.

Но изменение температуры по заданному закону стало лишь первым шагом автоматизации научных исследований и производства чистых материалов. Автоматизированные термошкафы стали тем зародышем, вокруг которого постепенно кристаллизовалась целая система оборудования и средств управления. Сначала кому-то потребовалось делать перекристаллизацию при пониженном давлении, и они врезали в стенку термошкафа переходник на вакуумный насос — просто варварски просверлили отверстие, ввернули штуцер, протянули трубу до насоса и получили то, что хотели. Правда, пришлось учесть изменившийся теплообмен стенок через незапланированную дырку (назвать ее отверстием язык не поворачивался) — сначала они попытались задать ее исключительно уравнениями на операционниках, но потом плюнули, поставили два датчика температуры — внутри и снаружи около отверстия (так и быть) — и завели их показания как новые входные параметры для электронной схемы управления.

В принципе, этим их шагом можно было гордиться. Мы ведь натаскивали народ на то, чтобы учесть максимально возможное количество параметров и условий процессов — еще на этапе обучения студенты должны были рассказывать преподавателям и кураторам весь ход экспериментов, до мельчайших подробностей — как пойдут реакции, как будет проходить перенос масс, теплоперенос — это позволяло студентам не только глубже изучить предмет, научиться мыслить системно, но и давало возможность преподавателям комплексно проверить уровень учащегося, его готовность к профессиональной деятельности. Поэтому, начав работу в лабораториях и на производстве, бывшие студенты уже просто привыкли так действовать, порой даже перебарщивая. Но тут уж лучше перебдеть, чем недобдеть — слишком много проектов погорело именно из-за неучета каких-то мелочей, оказавшихся фатальными. Да и "бывшими" студенты были условно — их курс обучения продолжался, менялось лишь соотношение времени, затрачиваемого на учебу и на работу — после прохождения очередного курса они работали по полученным знаниям, а потом снова садились за парты.

В общем, эти рационализаторы стали первым звоночком, так как вскоре другой группе исследователей захотелось делать перегонку растворов, причем при повышенном давлении. Ну а что? Термошкаф поддерживает нужную температуру — почему бы и не использовать это его свойство? Эти ввернули уже два штуцера — для нагнетательной системы и для холодильного оборудования — змеевика с системой охлаждения. Поколдовали с датчиками давления и температуры, пошаманили с добавлением операционников — и получили желаемый результат. Причем они надыбали операционники разных версий, так недолго думая, сделали сопряжение электрических уровней.

И зажили бы они долго и счастливо, если бы все это безобразие не увидело начальство в моем лице. Я как раз делал очередной набег на лаборатории, чтобы прочувствовать обстановку, подпитаться атмосферой творчества, да и просто узнать — чего новенького, чем живут наши исследователи, какие есть проблемы — живое общение с непосредственными исполнителями порой давало столько новой информации, что не получишь и за десяток планерок, где информация выдается уже в виде сводных параметров, без тех особенностей, что присущи любому живому делу — нет в сводных таблицах тех страстей, что кипят "на земле", а по ним зачастую можно понять — взлетит дело или нет. И вот, увидев этого франкенштейна из с миру по нитке собранных деталей и узлов, я задумчиво сказал "Та-а-а-ак…!", и потом пять минут отбивался от научников, что грудью встали на защиту своего детища, доказывая, что с ним работа пошла в три раза быстрее, "а если еще добавить ввод перекиси водорода по таймеру, то тогда мы сможем…" — и еше три минуты они рассказывали, как все у них будет замечательно с этим блоком. Да я, в общем-то, и не спорил, вот только пора было брать процесс в свои руки, так как это была уже не первая самоделка, что я встречал в лабораториях — на ней у меня лишь сложилась общая картинка, что надо ставить всю эту вольницу на научно-промышленную основу, анархии у нас и без них хватало.

Так у нас и стала появляться Единая Система Научно-Исследовательского Оборудования — ЕС НИО. Причем появлялась она постепенно. Первым шагом стали новые термошкафы, в которых отверстия для подключения дополнительного оборудования были уже стандартным элементом. Причем сначала было предложение сделать только четыре отверстия, но я напомнил, что сколько ни сделай — все-равно окажется мало, так что сделали сразу десять — шесть снизу и четыре — сверху. Неиспользуемые отверстия закрывались заглушками с теплоизоляцией, да и штуцера имели такую же защиту, чтобы температурные поля внутри камеры были бы максимально однородными. Хотя некоторым исследователям требовались, наоборот, неоднородные поля, но их они получали введением местных электрических нагревателей или охладителей — змеевиков, а то и просто трубок с подачей холодного воздуха — соединить холодильный агрегат с нагнетательным насосом — вот и холодный воздух. А потребуется чистый воздух — поставить еще блок фильтров — один, два, три или четыре, хотя больше у нас пока не было — только фильтровый, где воздух продувался через фильтры, циклонный, где он закручивался внутри аппарата и отбирался по центру, жидкостный, где воздух пропускался через жидкость, да электростатический, где он проходил между пластинами и проволоками, на которые подавалось высокое напряжение, притягивавшее частицы пыли и дыма. Естественно, вместо воздуха мог подаваться любой газ, да и жидкости и фильтры были разных марок.

И все это хозяйство соединялось штуцерами и патрубками. Штуцера были либо обычные — одиночные, двойные, тройные переходники, либо имели стандартизированные разъемы для подключения датчиков внутри реакторной камеры — через корпус штуцера выходили электрические провода, а с внутренней стороны камеры штуцер имел крепления для установки датчиков — давления, температуры, светового потока — кому что потребуется. Ну а снаружи к этим штуцерам подключалось дополнительное оборудование — холодильные агрегаты для перегонки, возгонки или местного охлаждения, вакуумные насосы, позволявшие снизить давление в камере, нагнетатели, очистители воздуха. Потом потребовалось добавить различные исполнительные устройства — мешалки, дозаторы, заборщики проб, нагреватели — термошкаф с помощью этого набора оборудования и датчиков превращался в практически универсальный химический реактор.

Да и физики использовали оборудование ЕС НИО очень активно, для них потребовалось создать отдельные системы для работы с вакуумом — вакуумноплотные штуцера, уплотнители, механизмы, которые выделяли меньше газов и жидкостей. А из оборудования им потребовались ионизаторы, электростатические и магнитные линзы и системы развертки, подвижные механизмы для манипуляции твердыми образцами.

Ну а для самых жадных пришлось выпускать термошкафы в виде наборных конструкторов, в которых стенки реактора составлялись из колец — сплошных либо с набором отверстий для подключения аппаратуры — тут уж можно было вводить до сорока трубок и исполнительных устройств. Так что все эти отверстия, резьбовые и уплотнительные соединения, переходники были как бы интерфейсами расширения термошкафов, через которые исследователи могли собирать стенды под конкретное применение — насколько только хватит фантазии и возможностей аппаратуры.

Но реакции и исследования — это только одна часть дела. Не забывали мы и про подготовку веществ. Для той же перекристаллизации требовалось растворить исходное вещество в растворителе — воде или другой жидкости, причем надо это делать при определенной температуре, тщательно перемешать, и уже затем можно проводить эксперименты. Или, представьте — требуется, например, исследовать фотопроводимость фоточувствительного элемента в зависимости от температуры и времени спекания, с сеткой десять значений температуры и для каждой — пять значений длительности спекания. То есть надо подготовить пятьдесят образцов, для которых необходимо тщательно отмерить исходные компоненты, размешать их, спрессовать в таблетки — и только потом помещать в печи. До начала автоматизации все эти действия выполняли люди — насыпали на положенные на весах бумажки исходные вещества, причем каждое вещество — отдельно, чтобы отсыпать излишек, затем смешивали компоненты каждой порции, затем последовательно помещали под небольшой пресс, и полученные таблетки помещали в тигли, которые ставили в печки и засекали время. Тонкая и кропотливая работа, и основная трудоемкость приходилась именно на подготовку смесей.

С аппаратами подготовки все пошло гораздо быстрее. Восемь бункеров для сыпучих и четыре для жидких веществ позволяли создавать довольно сложные комбинации. Вещество из нужных бункеров по виброжелобу высыпалось на чашку весов, откуда после отвешивания нужной массы ссыпалось в смесительную пробирку, потом следующее вещество, потом следующее — сколько будет задано настройками. Причем можно было задавать постепенное увеличение или уменьшение навески каждого из исходных веществ — трудоемкость опытов, связанных с исследованиями влияния концентраций разных веществ, резко снизилась. И вот, набрав шихту, наборный аппарат передавал емкость на смесительный аппарат, а сам вдвигал под себя следующую — лабораторные установки позволяли составить до сорока составов из одной кассеты с пробирками, а потом просто подавали звуковой и световой сигнал, что надо установить новые пробирки.

Вместимость смесительного аппарата составляла всего десять пробирок, зато он позволял как смешивать сыпучие вещества, так готовить и жидкие образцы, причем с поддержанием температуры. Оператор, услышав очередной "дзыньк" или увидев, что на каком-либо аппарате потухла красная и загорелась зеленая лампочка, доставал емкость и помещал ее в термошкаф для кристаллизации, или передавал пробирки для прессования таблеток, или менял кассеты с пробирками — в зависимости от аппарата и выданной им сигнализации — загрузка и выгрузка была пока автоматизирована только на некоторых участках, больше относящихся к производству чистых материалов для промышленности, чем к исследовательским лабораториям. Но даже при такой неполной автоматизации первые три аппарата по набору смесей, что мы изготовили в конце сорок второго, экономили нам более сотни человеко-часов каждый день.

Глава 9

К середине сорок третьего общая экономия составляла уже двадцать семь тысяч человеко-часов. Ежедневно. Теперь для тысяч операций по подготовке веществ для опытов или производства мы задействовали уже не двенадцать тысяч людей, как было раньше, а всего четыре тысячи, да и те работали по четыре часа, все остальное время уделяя обучению — мы натаскивали народ на решение научных и производственных задач, чтобы они не только выполняли составленную кем-то программу исследований, но и сами уже могли бы составлять такие программы. Да, еще несколько тысяч человек по-прежнему продолжали выполнять все эти рутинные и элементарные действия по старинке, вручную управляя термостатами и следя за показаниями приборов — уж слишком много требовалось и исследований, и чистых материалов для производства, но с каждым днем мы все больше и больше насыщали наши лаборатории и опытные производства автоматическими системами. Но, несмотря на всю эту автоматизацию, народа все-равно требовалось все больше и больше — просто если раньше мы делали только наиболее важные эксперименты, то сейчас у нас появилась возможность резко расширить исследования. Аппетит приходил во время еды. И без людей тут было никак — уж составить план экспериментов, подобрать аппаратуру, настроить ее — этого наши электронные машины пока не умели, и научатся еще не скоро — про экспертные системы подготовки экспериментов я пока даже и не заикался. Собственно, на это направление и уходили высвобождавшиеся от рутинных действий сотрудники — пощупав руками работу экспериментатора, они приобрели навык, нюх, который позволял им составлять схемы прохождения эксперимента с учетом имевшейся аппаратуры, и не только исполнительных приборов, но и, прежде всего, программной обвязки — она ведь тоже быстро эволюционировала, и у людей все больше складывалось мнение, что именно программа является главной частью всей системы исследований.

Поэтому программное обеспечение — что в виде электрической схемы, составленной из операционных усилителей, что в виде нулей и единиц в памяти цифрового компьютера — постоянно эволюционировало. Так, для аналоговых программ в начале работ по автоматизации еще не было устоявшейся системы разделения алгоритмов по блокам. Некоторые конструктора пытались создать для каждой установки, что они собирали из "кубиков", одну большую управляющую схему, куда заводили все сигналы от датчиков и затем набором операционников пытались выудить из нее нужные управляющие сигналы для приводов исполнительных устройств — двигателей и электромагнитов. Вот это мне как-то не понравилось — большинство попыток создать монолит заканчивалось тем, что его просто переписывали под модульную структуру, которую хоть как-то можно было сопровождать — отлаживать отдельные ошибки или расширять алгоритмы обработки. Для небольших схем это еще как-то могло сработать, но, раз мы создавали Систему, то ее надо было создавать не только в части железа, но и в части схем управления. Поэтому я хотел разбивать все на блоки с самого начала. Но тут меня раз за разом малость обламывали, создавая вполне рабочие агрегаты с единым управляющим блоком — просто на тот момент, в начале сорок третьего, мы еще не дошли до комплексных систем, требовавших сложного управления — все наши помыслы были направлены на то, как бы побыстрее все размолоть, навесить и смешать, а потом спечь или выпарить — просто не где было появиться заковыристым алгоритмам. Так что мне оставалось только терпеливо ждать, когда наши задачи дорастут до достаточно высокого уровня, требующего набора подсистем.

Например, то же устройство для подготовки смесей. Весы являются аналоговым прибором — тут спора нет. А вот задание набора смешиваемых веществ, точнее, контейнеров, из которых будут смешиваться вещества — это уже дискретный набор данных, он прерывист и скажем, десять миллиграмм из контейнера номер один никак не зависят от пятнадцати миллиграмм из контейнера номер два.

— … То есть подходы разные! И как вы это запихнете в одну схему? Явно надо делать отдельные блоки. — продолжал я свою мысль.

— Н-н-н-уууу…. Их ведь все-равно надо подавать последовательно, соответственно переключим вход на другой резистор, задающий вес из второго контейнера.

— Вот! А как переключите?

— Поставим компаратор, и как только сигнал от весов сравняется с сигналом от резистора первого контейнера — сработает реле или сразу электромагнит и, допустим, механический переключатель переключит вход на второй резистор.

Мда… вывернулись… Компараторы сигналов у нас были — в обратную связь операционного усилителя включалась мостовая схема ограничения тока на диодах, на один вход такого операционника подавалось опорное напряжение от регулировочного резистора, задававшего развесовку, на другой — напряжение от весов, обратное ему по знаку — и как только суммарное напряжение достигало нуля, операционник менял положительное напряжение выхода на отрицательное. Ну а уж электромагнит его не пропустит, только надо включить нормально, чтобы он толкнул переключатель на очередной шаг, ну, может еще добавить усилитель, чтобы хватило мощности. А после переключения на компараторе снова положительное напряжение — новый резистор следующего контейнера, на который переключилась схема, задает какое-то напряжение, которое явно меньше напряжения, идущего от весов, соответственно электромагнит возвращается и никого не толкает.

— Так! А почему напряжение от весов меньше? Мы же уже насыпали на них сколько-то вещества… весы будут выдавать сигнал.

— Ну, либо ссыпать перед очередной навеской, либо просто запомнить это напряжение, инвертировать его и просуммировать с напряжением от весов — вот их и обнулим.

— Да, наверное подойдет… А ведь перед этим надо остановить отсыпку из первого контейнера, и после переключения включить отсыпку второго. — продолжал я играть роль адвоката дьявола.

— Тогда добавляем блок задержки… механический переключатель отрубает отсыпку из первого, перекрывает его желоб электромагнитом, и включает отсыпку из второго, но с некоторой задержкой. Она, кстати, подойдет и для остальных контейнеров. То есть переключателем последовательно пройдем каждый контейнер, и отсыпем столько, сколько установлено его резистором, ну а если нисколько не установлено — система сразу перейдет к следующему.

— Ага… то есть обнуленное напряжение от весов сразу равно напряжению от этого "нулевого" резистора… компаратор снова перекидывается с плюса на минус и толкает электромагнит…

— Ну да.

— А как компаратор вернется-то в плюс с минусового от предыдущего резистора?

— Ну, поставим еще какую-то отсечку… подумаем. А дойдет до последнего контейнера — переключится на смену пробирки — эту вытащит и поставит следующую. Только там тоже надо следить, что пробирка встала на место, то есть нужен датчик, что первая пробирка ушла дальше, после его срабатывания — продвигать следующую, и только когда она встанет — снова вращать механический переключатель… о! а еще надо ставить отсечку по времени — мало ли какая-то заминка — не ждать же вечно. Начали вдвигать новую пробирку — запустили таймер на RC-цепи. Прошло, скажем, три секунды, а датчик новой пробирки не сработал — подаем сигнал оператору — как раз оба сигнала будут нулевыми — что датчика, что таймера. А! А еще нужен и сигнал от переключателя — если он уже начал новую последовательность, то сигналы от датчика и таймера не важны… хотя… сигнал от датчика-то — это ведь сигнал наличия пробирки в гнезде — если пробирка есть, то он будет ненулевым… получается, сигнал от переключателя не нужен.

— А пробирку-то чем менять будете? Что будет управлять этой сменой?

— Да переключатель поставим… отдельный, наверное — все-таки это не основная программа действий…

— Ага, подпрограмма смены пробирки.

— Вот! Да! Подпрограмма! А когда она отработает — снова запускается основная программа на своем механическом переключателе.

— Да, для стандартных смесей такое подойдет.

Мы действительно сделали сначала такой вариант. Он использовался в производстве, где надо набирать множество шихт одинакового состава, да и для исследований тоже применяли, разве что оператору после набора каждой шихты надо было передвигать резисторы, чтобы задать другой набор отвешиваемых масс — но это все-равно было быстрее, чем самому отвешивать все эти граммы-миллиграммы. Помню, когда заработал первый вариант этого устройства, народ, как завороженный столпился вокруг него и просто смотрел. Мы как раз вошли в лабораторию, чтобы посмотреть как идут дела, и увидели плотную круглую стену из спин, а из центра доносился тихий зум виброжелобов, легкие щелчки электромагнитов, перекрывающих или открывающих заслонки бункеров, солидный мягкий щелчок переключения управляющего барабана на следующий бункер и шесть коротких резких стеклянных и металлических звуков при смене очередной засыпанной пробирки на пустую. И так — каждую минуту. Щучье веленье, только рукотворное. Я и сам минут пять попялился на работу этой скатерти-самобранки, сделанной нашими руками, да еще и при моем непосредственном участии. Даже не знаю, что меня переполняло больше — гордость или восторг. Думаю, то же чувствовали и остальные, по крайней мере, судя по тону коротких, не всегда цензурных междометий, людям нравилось то, что они сотворили, а уж их горящие глаза предрекали пока еще не решенным проблемам скорую погибель.

Да черт возьми! Скоро эти вундеркинды решили и задачу изменения навешиваемых между циклами масс! Они использовали… перфоленту! Как я ни хотел избежать этих "дырочных" технологий, этого сделать не удалось. Ну да — какой еще сменный носитель сейчас доступен? Да никакой! Вот эти рационализаторы его и применили. Ну, тут я сам "виноват", когда рассказал про цифро-аналоговое преобразование — они сложили два плюс два и выдали элегантное решение. Набив на ленту нужные последовательности, они вставляли ее в считыватель, который продвигался тем же электромеханическим переключателем, нули и единицы поступали на ЦАП, его сигнал и был ограничителем для весов. Так мало того, что это решило проблему изменения программы насыпки, это еще избавило от необходимости ставить переменные резисторы — их роль теперь играл тот самый ЦАП, а "программа" — масса насыпаемого из каждого контейнера вещества — пробивалась на перфоленте. Оператору только надо было следить, чтобы выставленный на аппарате масштабный коэффициент соответствовал набитым значениям, а то ведь "восемь" может значить и "грамм", и "миллиграмм" — перфоленте-то все-равно, и лишь напряжение на ЦАП окончательно определяет — что это за величина. Ну, эту проблему решили сразу же — стали писать на перфоленте размерность ее значений. На нее даже добавили сигнал для окончания работ, сделав одно из значений служебным — если встречались все единицы, ЦАП выдавал самое сильное напряжение, которое отлавливалось дополнительным компаратором, и срабатывала сигнализация об окончании программы. Так что схема очень упростилась. В итоге даже убрали электромеханический переключатель — его роль теперь играл шаговый механизм протяжки перфоленты, а для надежности его работы ввели отдельную полоску со служебной единицей, сигнализирующей о том, что линия отверстий установилась напротив считывателя. В общем, теперь на перфоленту набивали нужное количество последовательностей — скажем, если надо сделать пятьдесят навесок из трех контейнеров, то набивали пятьдесят последовательностей по десять цифр — контейнеров-то десять, соответственно меняя вес веществ от последовательности к последовательности, после каждой — сигнал ее окончания — и запускали перфоленту в обработку.

Причем эти фанатики сначала набивали перфоленту вручную, каждое отверстие. Потом им сделали наборные пробивники, и уже было достаточно выдвинуть штифты единиц, надавить на рукоятку — и пробивалась целая цифра. Но перевод в двоичный код все еще делали вручную. Тут я над ними сжалился и мы выделили несколько десятков цифровых микросхем для перевода десятичного кода в двоичный, а то они собирались делать все на операционниках. Уж не знаю как. Но электронщики пару дней ходили довольно задумчивыми. А так — набьют на клавиатуре цифры, аппарат их переведет в двоичный код, пробьет на ленте и сдвинет ее на следующую позицию — красота! Конечно, мы не отсыпали микросхемы в буквальном смысле этого слова — просто собрали такие аппараты, расположили их в секретных комнатах институтов, и сотрудники с допуском ходили туда и набивали нужные последовательности. Сами аппараты были тумбами с половину письменного стола, внутрь были напиханы трансформаторы, лампы, конденсаторы, и между всей этой бутафорией и были установлены микросхемы, которые и выполняли работу — мы хотели сохранить в тайне и полупроводники, и микросхемы как можно дольшее время, так что термитные заряды, настороженные на открытие крышек, на падение давления в аппаратном блоке, на отвинчивание некоторых винтов — были уже чуть ли не стандартными блоками нашей цифровой техники, так что если уж они сработают, воры получат сплавленные в бесформенный комок металлические и стеклянные детали радиоламп и конденсаторов. Да и сами микросхемы имели маркировку резисторов — ну а что? резисторная сборка — так это официально и называлось по всем документам. Мы секретничали.

Так что с перфолентами схема управления существенно упростилась. А вот схема калибровки весов, наоборот, все усложнялась. Проблема была в дрейфе характеристик и недостаточной линейности применявшихся усилителей датчиков — что пьезоэлементов, что магнитных, что резистивных, что емкостных — мы пробовали разные варианты. Поэтому каждые два часа приходилось выполнять регламентные работы — класть на весы последовательность эталонных масс и резисторами выгонять в ноль расхождение. Собственно, резисторы, что ранее задавали массы отсыпаемого из контейнеров веществ, перекочевали на панель регулировки весов — их сопротивления теперь были входными сигналами для аппроксимации показателей весов. Ну, зато потренировались в исправлении ошибок измерений, а то ранее они составляли до пяти процентов — замеры одного и того же куска на разных весах все время давали разные результаты.

В общем, в автоматизированных аппаратах навески справились почти без разделения управляющей схемы на блоки — разве что смена пробирок была выделена в отдельный блок. И в первое время казалось, что так будет и дальше — все работало, все были довольны.

Ну, ладно — навеска веществ оказалась не такой уж сложной штукой. Но вот например подготовка компонентов. Там ведь надо и размолоть с определенной тонкостью зерна, и просеять, и провести отмучивание — действия уже достаточно разнообразные. И тут уж без контролеров в каждом устройстве, без общего дирижера — никак было не обойтись — слишком уж разные и действия, и контроли. Ну, как я думал. Обошлись. Во многом потому, что все это можно было поставить на поток — ссыпай исходные материалы из бункера в мельницу, прокинь из нее виброжелоб до сеялки, от нее к истирателю и затем к отстойникам — и все дела. Тонкость помола достаточно задать реостатом на мельнице, набор сит — вообще штука автоматически пока несменяемая — все-равно потребуется останавливать агрегат, а их наклон, период и размах колебаний тоже не требуется перенастраивать динамически — задали установочными винтами и реостатом под конкретные характеристики просеиваемой массы — и все. Конструктора даже сделали индивидуальные как наклон, так и период вибраций для разных сит — ведь просеиваемость зависит в том числе и от размера еще остающихся частиц, но это все подбирали опытным путем, проведя за полтора года более пяти тысяч опытов, и останавливаться на этом не собирались.

Разве что отмучивание можно было бы сделать на каком-то алгоритме, но тут все упиралось в набор емкостей — их количество на поворотном круге все-равно было ограничено, поэтому работник вручную убирал уже засыпанную емкость и ставил вместо нее емкость с чистой водой — и безо всякой автоматизации.

Обошлись без центрального управляющего блока даже когда захотели молоть исходные материалы с продувкой — просто ввернули в штуцер трубу от нагнетателя, а в другой — трубку от фильтра и уже за ним — воздушного насоса — такого же нагнетателя, но включенного в обратном направлении — и на этом лабораторном аналоге пылесоса ловили себе на здоровье что им там было надо поймать в этой пыли. Да ладно! Даже вакуумный размол, точнее — размол в среде с разреженным воздухом, обошелся без центрального пульта — подключили вакуумный насос — и все дела. Уж не знаю, зачем им потребовалось что-то молоть в вакууме — я когда увидел, просто посмотрел и ничего не сказал. А что тут скажешь, если нашей политикой была максимальная свобода действий? Тем более что по другому и не получится — контролировать все — времени не хватит, да и чтобы контролировать, надо влезать в тонкости процессов и знать материал не хуже самих научников — просто не хватит времени все изучить. Так что оставалось следить за их деятельностью по косвенным признакам, по их поведению, по тому, как они делали обоснования своих работ и результатов — если в отчетах есть "вода", значит, или сами не знают, что делают, или их постигла неудача и боятся признаться. Ну, таких мы научились выводить на чистую воду с полпинка, так что в последнее время, если что-то не получалось, они так честно и писали — "Не получается, и пока не знаем почему".

— А что ожидаете-то?

— То-то и то-то…

— Какова вероятность успеха?

— Процентов двадцать.

Ну, неплохо — если даже не получится, то хотя бы набьют руку — я исподволь проводил политику венчурного финансирования, только не называл это такими словами, больше упирая на "Людям надо учиться" и "Отрицательный результат — тоже результат" — неизвестно, как выстрелит даже неудачный эксперимент — вдруг натолкнет на что-то интересное, пусть даже и в другой области. Прокормим.

— Хорошо. Работайте и держите в курсе — доклады каждые три дня.

… или "день", или "пять" — все зависело от расходуемых ресурсов — как материальных, так и трудовых — по себе знал, что иногда лучше временно отступиться от проблемы, чтобы она вылежалась в голове, когда вдруг все становится предельно понятно, наступает кристальная ясность и вопрос решается чуть ли не сам собой, с песнями и плясками.

Так первые аппараты и работали практически самостоятельно. Пока не пошли поломки и нештатные ситуации — тут-то наши светила и начали понимать, про что я толковал уже больше полугода.

Аппаратура ломалась. Она была не вечной. Слетит шкив — и мельница перестает размалывать материал, тот забивает приемный бункер — и вот материал в лучшем случае просыпается на пол, а в худшем клинит вибромеханизм питающего бункера. И хорошо если поломка случается близко к началу цепочки обрабатывающих агрегатов — как-то раз вышел из строя откачивающий насос, пыль забила сначала фильтры, потом осела на стенках камеры ультразвуковой очистки, быстренько разъела уплотнения, пробралась в блок электроники, закоротила схему, аппарат перестал проталкивать через себя сыпучий материал, тот забил приемный бункер, а так как выход с электросита был подключен непосредственно ко входу аппарата очистки, пространство над ситами также быстро забилось, схема контроля прилагаемого усилия это дело обнаружила, отрубила работу сит — и привет — работа встала. Как назло, "экспериментаторы" "отошли пообедать" — привыкли, понимаешь, что "все же работает!".

Ну еще бы не работать — до этого они проводили опыты по очистке содержащих кварцевый песок смесей с применением кавитации, то есть "мокрыми" методами. Набор аппаратов и схема их включения, естественно, другие, и результаты были умопомрачительные — исследователи научились выделять зерна кварцевого песка чуть ли не из любого мусора, причем с довольно высокой степенью чистоты. Еще бы — своими микровзрывами воздушных пузырьков ультразвуковая кавитация сдирала с них мельчайшие частицы железосодержащих пород, глину, разбивала довольно твердые агломераты из нескольких частичек, высвобождая зерна кварца чуть ли не из бетонных смесей, даже счищала пленки гидрослюд и каолинита, пропитанные гидроксидами железа — кварц выходил с содержанием железа менее десятой процента чуть ли не из обычного речного песка. Ну, после отделения от шлама всякими циклонами, отстойниками, всевдокипящими колоннами и чем они там еще разделяли фракции. А тут они решили попробовать сухой метод очистки, и все поначалу работало — ну, подкрутят регулировку насоса, поменяют фильтры — пыли-то образуется много. И в какой-то момент расслабились, и пыль с высоким содержанием железа их за это и наказала.

Но это еще ничего. На экспериментальной установке по непрерывной разливке стали с управляемой кристаллизацией с помощью ультразвука вдруг застопорилась подача расходного ультразвукового волновода — проволоки, которая и "подавала" в желоб расплавленного металла ультразвуковые колебания, заодно расплавляясь там сама — жертвовала собой, чтобы уменьшить осевую ликвацию за счет уменьшения температуры, которую она отбирала на свое расплавление, а за счет передаваемого ею же, пока не расплавилась, ультразвука — ускоряла дегазацию и уменьшала размер образующихся зерен. Сама по себе технология выглядела как настоящая алхимия, только работала — та же танковая броня, созданная по этой технологии, была в среднем на восемь процентов прочнее, в зависимости от сплава. Правда, пока она отливалась периодической, не непрерывной отливкой, и в ограниченных количествах, так что ее хватало только для танков прорыва, да и то только для брони передней проекции. Но и это сэкономило нам две тонны веса, так что немцев в скором времени ждал небольшой сюрприз — мы пока не выпускали наших зверьков, чтобы не спугнуть фрица раньше времени. Но перспективное направление надо было развивать — применение ультразвука в электрошлаковой сварке давало просто превосходные результаты, и нам хотелось распространить эту технологию и на материалы для самих конструкций танков, а не только на соединительные швы. Поэтому опыты велись днем и ночью, и вот, в один отнюдь не прекрасный момент, проволока перестает подаваться в перемещающийся по охладителю расплав, тот, естественно, остывает медленнее и доползает-таки до прокатного стана в виде бруска, но еще с жидкой сердцевиной. Прокатный стан его хрумкает, ломает затвердевшие стенки — и жидкий металл начинает изливаться на все что ни попадя. Никто не пострадал, но стан восстанавливали три дня.

И подобные вещи случались все чаще, так что мужики сказали "Ага…!" и начали дружно вводить цепи обратной сигнализации.

Собственно, в аппаратуру уже начинали встраивать средства контроля — прикладываемое усилие, превышение по температуре, разница давлений до и после фильтра. Эти параметры уже использовались для сигнализации о "здоровье" агрегата — скажем, если разница давлений воздуха перед фильтром и после него становилась больше определенной оператором величины, то фильтр можно было считать засорившимся. Или, если усилия на мельничных жерновах возрастали, значит, либо увеличилась твердость породы, либо износились насечки на жерновах. Но в любом случае надо как минимум уменьшить подачу материала для размола — этот-то сигнал и подавался на один из выходов мельницы. Соответственно, если в питающем бункере сделать вход, управлявший скоростью ссыпания материала, и завести на него этот выход с мельницы, то таким образом можно дополнительно управлять периодом и амплитудой колебаний виброжелоба — подача материала на мельницу изменится.

Вот эти-то обратные связи и начали массово встраивать в технику — всего-то и надо добавить на вход дифференцирующий операционник, чтобы его сигнал складывался с управляющим сигналом самого агрегата — увеличилось входное напряжение, операционник отследил это увеличение — и внес поправку в работу своего агрегата — двигатель стал вращаться медленнее. Причем, если сигнал увеличился сильнее, то и поправка больше, соответственно и подача материала уменьшится резче. Ну а если последующий агрегат разобрался со своими проблемами — сам или с помощью оператора, то его выходной сигнал уменьшится, входной операционник воспримет это изменение как команду "Наподдай! Чего телишься?" — и двигатель станет вращаться быстрее. На одном этом производительность нашего лабораторного оборудования возросла на тридцать процентов, а несколько производственных конвейеров подготовки материалов дали прирост уже в пятьдесят семь процентов — просто они работали больше времени в течение суток. И все за счет такого гибкого управления — тут ведь уже управлял не медленный оператор, который пока отследит показатели приборов, пока сообразит, что надо сделать, пока покрутит рукоятки — нет, электроника позволяла выжимать каждую секунду буквально крохи, но, складываясь, эти крохи давали ощутимый прирост производительности. Вот если бы автоматика еще бы и не ломалась — цены бы ей не было. А так мы пока не уменьшали выпуск оборудования — не было времени ждать взросления новых технологий, материалы были нужны сейчас. Так что, несмотря на поломки и сбои в работе, средняя выработка росла — новая техника пока работала на уровне старой прежде всего из-за сбоев, а выработка росла за счет ввода в строй новых агрегатов.

И количество таких автоматизированных линий, в которых отдельные агрегаты общались между собой, постоянно росло. В той же установке по непрерывной разливке стали конструктора добавили контролеры непрерывности подаваемой проволоки, чтобы отлавливать ее обрывы, контролер усилия подачи, чтобы отследить — не уткнулась ли она куда, контролеры температуры — и эти сигналы завели на систему охлаждения, которая увеличивала подачу охлаждающей жидкости в полости желобов, куда выливалась сталь, чтобы те интенсивнее охлаждали застывающую в них сталь в случае проблем с подачей проволоки. Конечно, структура металла будет уже не та, но хотя бы обойдемся без аварий. Одновременно притормаживался выпуск стали на разливку, так что и остывающий объем уменьшался, а уж останавливать ли разливку совсем — это решал оператор, так как могла быть временная задержка, и лучше пометить неудачный участок, по команде оператора вдавив в его начало и конец железные штыри, по которым потом его и вырежут, а мог быть и выход проволоки из направляющих, и тогда ее надо будет обрубить, заправить обратно, и уж тогда снова пускать разливку стали.

Но и необходимость прямой, по ходу обработки, связи скоро стала очевидной. Для тех же связок фильтр-насос, когда проходимость газа через фильтр постепенно ухудшалась из-за забивания фильтра, он подавал на насос сигнал увеличить тягу — собственно, этот сигнал и был разницей давлений до и после фильтра.

Таким образом наши доселе разрозненные устройства, связанные между собой лишь желобами и трубами, передававшими по цепочке обрабатываемый материал и технологические жидкости и газы, стали организовываться в некое подобие живого организма с собственной нервной системой. И, хотя пока части этой системы оставались довольно независимыми, без центрального мозга, они уже начинали работать в связке, демонстрировать "командный дух", "нацеленность на общий результат", проявлять заботу не только о себе, но и о своих коллегах. Соборность.

Глава 10

А конструктора продолжали автоматизировать операции. Еще когда мы проектировали первые автоматизированные механизмы по обработке веществ, где-то на горизонте маячила проблема смены емкостей. Их мог менять только человек — вытащить наполненную обработанным веществом, вставить новую, дождаться окончания работы, повторить. Сотни и тысячи раз. Да, на некоторых технологических процессах обработка могла вестись непрерывно, но во многих, особенно в лабораторных исследованиях, действия были дискретными. Таким образом, даже если автоматизируем саму обработку, то есть разберемся с одним узким местом, мы все-равно оставляем другое узкое место. Поэтому в начале сорок третьего на бирже проектов стали появляться задания по автоматизации смены дискретных элементов — контейнеров, заготовок, колб и пробирок — для каждого аппарата — свое задание. И аппаратов было уже много, и просматривалось увеличение их номенклатуры, так что у конструкторов появлялось новое поле деятельности, где они смогут заработать дополнительные баллы и тем самым повысить свои возможности и влияние.

Конструктора ведь сделали роботизированный манипулятор! Взять ту же смену емкостей для отстаивания взвесей. Сначала они пытались сделать жесткую систему — захват въезжает в гнездо, где установлена емкость, которую необходимо вытащить, сдвигает клешни, приподнимает колбу, вытаскивая ее из гнезда, затем выносит назад, за пределы поворотного стола, в котором установлены колбы, и затем относит на поднос. Проблемы были как раз с надежным вытаскиванием колбы, даже с установкой на свободную позицию подноса они справились быстрее. Сама позиция отсчитывалась двумя цифровыми счетчиками — счетчик рядов и счетчик позиции в каждом ряду. Их значения заводились на АЦП и с ними сравнивались значения, приходящие от проволочных резисторов, протянутых вдоль обеих направляющих аппарата — тот отводил руку назад, пока не достигнет позиции в ряду, и затем двигал ее вбок, пока не будет достигнут нужный ряд. Ну и затем запускалась схема опускания колбы — тут работал третий проволочный резистор, отмеривавший высоту, и даже если аппарат не доносил колбу до поверхности, ничего страшного не случалось — ну, упадет с высоты в пару сантиметров — не расколется.

А вот надежно захватить колбу все никак не удавалось, колбы стояли в гнездах с некоторым разбросом относительно оси гнезда, иначе их было бы сложно опускать смесителю, и из-за этого было сложно отрегулировать степень сжатия клешней — получалось то слишком слабо, так что колба все выпадала, когда ее пытались подхватить, то слишком сильно, так что иногда она раскалывалась. В группе, разрабатывавшей эту конструкцию, тоже произошел раскол. Большинство выступало за перепроектирование самого поворотного стола, и тогда схема работы существенно упрощалась — колбу уже не надо было поднимать. Но было трое человек, что выступали за увеличение степеней свободы захвата. Да, первый вариант был проще, по нему на техническом комитете и выделили ресурсы на дальнейшую разработку — материалы, станочное время, человеко-часы слесарей и фрезеровщиков трех квалификационных классов — работы предстояли разные по степени сложности. Но и второй вариант мне чем-то запал в сердце, что-то он мне навевал до боли знакомое, поэтому, несмотря на общее мнение о его бесперспективности на данном этапе, я все-таки выступил поручителем по данному решению, благо научных баллов набрал уже немеряно. Народ поскрипел, но ресурсы также выделил — другому, может, и отказали бы вопреки принятым положениям о научно-конструкторской деятельности, сославшись на военное время, нехватку ресурсов и прочие вполне разумные причины, но только не мне, с моим административным весом. Тем более что я бросал его на весы обсуждения нечасто, так что люди относились к этому моменту терпимо — "Ну, видимо опять что-то придумал".

Так что, пока "меньшевики" работали над своей конструкцией, основная группа разработала элегантную систему автоматизированной смены колб. Они просто поменяли конструкцию поворотного стола, который подавал колбы в смесительный аппарат — сделали у гнезда плоское дно, так что колбу теперь не требовалось поднимать, добавили выталкиватель колбы, расположенный внутри периметра поворотного стола, а принимал колбу виброжелоб, по которому она соскальзывала на поднос — плоское дно колбы и высокие стенки желоба не давали ей завалиться. После переноса очередной колбы желоб смещался на одну позицию влево, а когда доходил до последней позиции в ряду, поднос сдвигался на один ряд, а желоб переходил в крайнюю правую и был готов принять следующую колбу.

Конструкция вышла значительно более простая и надежная. Ну еще бы — за основу была взята идея роторных линий с их жесткими схемами передачи обрабатываемой детали от позиции к позиции, виброжелоба тоже у нас уже были, и потребовалось "лишь" разработать схему отсчета позиции, в которую надо поставить очередную колбу. Так что свои баллы группа получила заслуженно, но проект мы оставили открытым, так как у нас появилась догадка, что сами аппараты надо сразу проектировать с учетом последующего автоматического перемещения результатов их работы на следующий участок. Взять тот же поворотный стол — изначально мы сделали его с глубокими гнездами, и уже при работе над автоматизацией смены колб пришли к мнению, что их надо делать плоскими. Вот подобные моменты и хотелось бы выявлять на самых ранних этапах разработки оборудования. Как именно это выявлять, пока было непонятно — система сопряжения агрегатов между собой тоже только сейчас начала зарождаться. Было лишь понятно, что мало выполнить обработку, надо потом куда-то переместить продукт. И не факт, что именно на поднос. Но вот куда — это еще предстояло придумать, может, сразу в другой аппарат — посмотрим, что будет получаться.

И, пока еще несколько групп и отдельных исследователей подхватывали все новые проекты, "моя" группа работала над манипулятором. Вскоре я сообразил, что они предложили разработать — ни много ни мало — роботизированный манипулятор. Мне и самому было интересно, как это у них получится, без нормальных компьютеров-то… А они и не догадывались, что для этого нужны компьютеры, поэтому работали взахлеб. Решая проблемы одну за другой. Так, надежно захватывать колбу им удалось после того, как поставили обратную связь по усилию сжатия — если оно было недостаточным, насос подкачивал воздух в пневмоцилиндры правого или левого тросика, которые и сводили захваты — воздух одновременно и создавал усилие, и был демпфером, предотвращая излишнее сдавливание колбы. Одного тросика на обе клешни тоже оказалось маловато — рука не всегда ориентировалась точно по центру колбы, и когда обе клешни начинали синхронно сдвигаться, колбу в лучшем случае накреняло одной из клешней, а могло и расколоть. А так — каждая клешня в конце концов упиралась в колбу с нужным усилием, причем мостовая схема выравнивала усилия — если какая-то клешня упиралась сильнее, то заслонка направляла больше воздуха от насоса в цилиндр другой клешни — схема была примитивнейшая, но работала. Причем — все было сделано на аналоговых схемах, безо всяких компьютеров. Ну, да — операционники делали вычисления — то же дифференцирование по усилию, чтобы потом плавно менять давление в цилиндрах.

Собственно, после этого все наконец-то уверовали в работоспособность схемы, хотя точно так же все было ясно, что конструкция первой группы более экономична и надежна. Но моих "меньшевиков" это не останавливало — ведь я сам их подзуживал на усложнение конструкции — мне хотелось понять, чего мы можем достичь на уровне доступной нам техники, так как массовые компьютеры еще только проглядывались в далекой перспективе, а заполучить манипуляторы, чтобы народ набил руку на работе с ними, хотелось бы как можно раньше. Так, вскоре мы добавили контроль глубины вдвижения манипулятора — иногда он задвигался вглубь гнезда слишком сильно и также в лучшем случае наклонял колбу, а в худшем — она опять же растрескивалась. Это пока мы не догадались использовать металлические емкости — привыкли, понимаешь, что в лабораториях применяется в основном стеклянная посуда, да и было ее уже как грязи — несколько роторных линий прессовали ее из размягченного стекла сотнями штук в день.

В общем, с металлическими емкостями уже можно было бы смириться с неточностью работы манипулятора, но тут уже взыграл спортивный интерес — хотелось довести работу до идеала. Так что добавили еще и контроль поперечного движения. Сначала задачу решили механикой — перед поворотным столом установили ограничители движения, а на манипулятор посадили датчики давления — как только закрепленная на них проволока начинала давить на ограничитель, рука начинала двигаться в противоположную сторону, и сигнал от датчика постепенно уменьшался. Датчик с другой стороны тоже упирался, уже в свой ограничитель — шло уже два сигнала. А мостовая схема выравнивала оба сигнала, выдавая разницу на двигатель горизонтального поворота манипулятора, пока сигналы с обоих датчиков не сравнивались. Такой же принцип использовался и для ориентации по вертикали, только там датчик был всего один — манипулятору ведь придется вытаскивать колбу вверх. Поэтому схема нижнего датчика только поддерживала нужное давление на его проволочный щуп. Так, словно кошка усами ощупывая узость входа в гнездо, манипулятор и продвигался вперед к колбе. Ну и для определения колбы добавили еще один датчик — на "ладони" — как только он упирался в колбу, включалась схема захвата. А как только она выдавала нормальные сигналы сдавливания колбы — запускалась схема подъема, ну и так далее — было задействовано уже семнадцать операционников и шесть датчиков давления.

Конструктора были довольны, но тут я задал вопрос — "А оптикой это как-то можно сделать?". Те почесали репу три с половиной месяца и позднее, к концу сорок третьего, выкатили первую систему технического зрения. Конечно, о распознавании образов в привычном мне смысле речи не шло. Просто на вход поворотного стола нанесли метки разных цветов, добавили фотоэлементы, перед ними установили светофильтры, чтобы к элементам шел свет только нужного цвета, поигрались с порогами воспринимаемого излучения, чтобы фон, в котором тоже присутствовали те же желтый и красный, не сбивал электронику с толку, и почти получили те же ограничители движения, только теперь работающие по оптическому каналу. Разве что пришлось помудрить с определением положения цветовых пятен, но и тут справились — добавили еще вращающийся диск со щелями, который модулировал световой сигнал, и по его отклонениям схема сглаживания выдавала расхождение с направлением на цветовую метку, а компенсировать это расхождение мы уже научились на предыдущем этапе, когда применили "кошачьи усы". В дальнейшем еще усложнили схему, добавив учет относительного смещения цветовых пятен при движении вперед — если пятна сдвигаются по углу медленно, значит манипулятор еще далеко от цели и можно поднажать, а если они сдвигаются все быстрее, значит, уже близко, и лучше притормозить, чтобы ничего не порушить. Прямо как пчелы. Вот так вот — каких-то сотня ламп — и мы получили почти универсальный манипулятор. А заодно научились определять относительное положение световых пятен. И в эту тему я вцепился мертвой хваткой, не пожалев поручиться ажно десятью процентами своих баллов для продолжения разработок — конструктора обещали поиграться с разными рисунками щелей на вращающемся диске, с разными схемами определения смещения — и амплитудный, и фазовый, и еще что-то там. А я, скрестив пальцы, с нетерпением ожидал результатов — если выгорит — немцам точно кранты. Пускай пока мои баллы, которыми я выступил поручителем по этим проектам, оказались заморожены и соответственно недоступны для развития каких-то других проектов, но то, что они отобьются с лихвой, в этом я не сомневался — принципиально новая военная техника все окупит. А в том, что эти баллы вернутся, можно было быть уверенным — не зря же я проталкивал всю эту балльную систему оценки научно-конструкторских достижений — тут и без моего административного ресурса все выгорит. Делал-то ее под себя. Ну и под тех, кто может придумать и создать что-то новое.

Систему балльной оценки научно-конструкторской деятельности я начал продумывать после попадания сюда, как только сошло первое ошеломление от самого факта попадания. Точнее, после того, как я понял, что после моих художеств с поддельными документами и расстрелами комсостава к Сталину лучше не соваться. Ну, пока не зарекомендую себя настолько, что все это будет по-тихому списано и забыто. Но точно так же может быть забыто и все полезное, что я сделал — фактов затирания людей полно в истории любого государства. Надо было сделать так, чтобы "не забылись" хотя бы сами факты, а насчет оттирания буду думать потом, по ходу дела.

То есть нужна была какая-то система, позволявшая фиксировать вклад, прежде всего — мой. Ведь у меня куча знаний, и если я их просто так выдам, то может оказаться так, что мне скажут спасибо — и все, типа "А дальше мы сами". Знаю я, как они "сами" — порежут корабли и артиллерию с авиацией, засадят все кукурузой — и типа "вот какие молодцы, со всем разобрались". Нет уж, все-таки обычно автор лучше всего и представляет, как можно пользоваться новыми разработками. Ну, пусть я по факту всего-лишь источник знаний, но другие-то про это не в курсе и будут считать меня автором, а уж по способам применения тех же компьютеров я сейчас самый авторитетный специалист во всем мире. В общем, нужна была система, желательно максимально формализованная, которая позволяла бы сразу определить права конкретного человека, в том числе и меня. Типа званий у военных. Но только для ученых и конструкторов.

Так что потребность в системе, которая позволит мне пользоваться плодами своих пусть и не заслуженно, но все-таки свершенных достижений, которые я выдаю на-гора — эта потребность буквально требовала конкретной реализации. Выплачивать деньги за научные идеи не прокатывало, так как и что я на них куплю, да и неприлично для общества — иметь столько денег. Не поймут, обвинят в стяжательстве, заодно до кучи навешают еще собак, а поэтому затея встретит массовое сопротивление и прогорит. Нужно было что-то эдакое с социалистическим уклоном, в духе времени. А если все выдам "за просто так" и останусь на бобах, ни с чем, то придет какой-нибудь горлопан и начнет мною командовать — "прекратить заниматься генетикой!", "кибернетика — лженаука!", и пусть последнее частично было верным, но этот лозунг замазал и все полезное, что скрывалось за этим словом, сильно ударил по развитию программного обеспечения — мало кто различал вычислительную технику и кибернетику, для большинства это было одно и то же, так что, наверное, не раз случалось, какой-нибудь вундеркинд еще сто раз подумал, прежде чем идти на факультет вычислительной техники — больно надо потом выслушивать "А! Кибернетика… все с тобой понятно…". Такого тоже не хотелось. А хотелось сказать "Шел бы ты, дядя — у меня всего и без тебя хватает".

А вот чего именно у меня "хватает" — это и надо было продумать. У военных, с моей подачи, мы как раз начинали вводить летом сорок первого балльную модель — много незнакомых друг с другом людей, и быстро понять кто чего стоит им было сложно, от этого страдало выполнение заданий — пока выяснишь, кого можно поставить на свежезатрофееное орудие наводчиком — пройдет несколько минут. А немецкие танки — вот они, их уже давно пора бить. Так что балльная система хоть как-то позволяла формализовать отбор кандидатов при распределении заданий, повышении в должности и звании. Поэтому мое предложение ввести такую же систему и для конструкторских разработок не вызвало большого сопротивления — я ее начинал проталкивать под соусом "Мы же всего-лишь считаем". В общем, я решил "варить лягушку" понемногу, тем более что и сам еще до конца систему не продумал — надо было посмотреть как пойдет хотя бы подсчет баллов. Но первый шаг был сделан — люди начали получать баллы за исследовательские и конструкторские работы.

Сразу же стали вылезать острые углы — когда идет коллективное обсуждение проблемы — как выяснить, кто предложил идею? А если один предложил идею, второй ее улучшил, третий на ее основе предложил другое решение, которое и пошло в серию? Ввели должность секретаря научных групп, который только и делал, что записывал кто и что сказал при обсуждении. Да и сами сотрудники стали ходить с блокнотами, чтобы заносить в них свои идеи и потом регистрировать в журнале — почти как в IBM, с которой я и слизал эту идею — не зря ведь они ее ввели, наверное, поэтому и лидируют по количеству патентов.

Но трения все-равно были. Как оценить вес конкретной идеи? Насколько она повлияла на решение? Ввели арбитражные комитеты из маститых или просто опытных ученых или конструкторов — в зависимости от тематики. Они и принимали решения по таким вопросам. Причем вскоре арбитраж стал многоуровневым — зачем теребить, скажем, академика, если вопрос могут решить уже на уровне доцентов или даже начлабов — это поначалу, пока не стал вырисовываться пул людей с достаточно большим количеством баллов, по которым и стали делать отбор в арбитражные комитеты. Так что если кто-то из оцениваемых не согласен с решением — тогда да — выносили на более высокий уровень. Да и то — позднее ввели ограничение по весу рассматриваемого вопроса — из-за рацпредложений по упрощению насечки жерновов генконструкторов нечего беспокоить. Потом еще ввели и градации по уровню самих участников разбирательства. Скажем, студентам или начинающим конструкторам давали зеленый свет вплоть до самого верха — их надо было поддержать, не дать заглохнуть интересу к работе в самом начале трудового пути, когда каждая неудача может фатально отразиться на мотивации — можем потерять грамотного специалиста. Вот когда отрастят толстую кожу, станут более устойчивы к неудачам — тогда уже до академиков не всякий и добирался. Так что начинающие были даже в каком-то привилегированном положении относительно "старичков", но и врать им было сложнее — опыта-то еще нет. А уж врать вообще было еще и опасно — в случае раскрытия человек терял о-о-о-очень много, многие пути закрывались на разные промежутки времени, так что человек терял как минимум несколько лет, прежде чем снова получал возможность карабкаться вверх по выбранной стезе, порой ему имело смысл устроиться комбайнером, чем снова пытаться идти в науку. Такие случаи, и не только по науке, мы освещали в прессе максимально широко, и, возможно, эти статьи остановили какое-то количество людей от совершения неблаговидных поступков.

Была актуальна и проблема паршивых овец, когда показания обеих сторон были равнозначны. Тут уж баллы присваивались обоим, но одновременно за ними начинали следить — если кто-то продолжал зарабатывать баллы, а второй оказывался ни рыба, ни мясо — скорее всего, он и врал. Порой проходило несколько лет, прежде чем по ряду таких моментов наступала ясность. Ну, тот, кто врал, все-равно не получал большого веса — баллов-то он потом не накапливал, то есть это его вранье было бесполезно. Хотя, думаю, некоторые проныры, хотя бы по ряду эпизодов, таким образом и ускользнули от "правосудия".

Ну а чтобы народ работал все-таки на решение проблемы, а не копил свои достижения по углам, часть баллов "стоимости" проекта стали выделять "за групповую работу", когда они распределялись между всеми участниками. Хотя, увлекающимся людям было трудно что-то утаить в себе — захваченные решением проблемы, они просто не могли сдержаться, чтобы ее не выдать на всеобщее обозрение в рамках данного проекта, а не замутить втихую свой. Да и те же комитеты по новым проектам тщательно смотрели — не касается ли идея того самого проекта, в котором человек работает в данный момент — в таком случае открывать новый проект запрещали и человека брали на карандаш — не будет ли он и далее стараться урвать что-то себе в ущерб общей работе.

В общем, за полтора года было много изменений, с помощью которых мы старались уравновесить личное и общественное. Но, после двадцати лет Советской власти, попыток строить коммунистическое общество, было не так уж много тянущих одеяло на себя, особенно среди молодежи. Да и русская культура сама по себе этому не очень способствовала. Была как раз обратная проблема — излишняя щепетильность, когда человек всячески старался приуменьшить свой вклад в общее дело — "Да ладно вам, все ведь работали". Э нет, батенька — заработал — будь добр получить награду. Иначе как мы потом разберемся — кто достоин двигать вперед нашу науку и технику. "Это же не только твое личное дело, это дело всего социалистического общества!", так что, помявшись, человек все-таки ставил подпись в приходной ведомости проекта. И таких тоже брали на карандаш, но уже по другой причине — встречались люди, которые норовили сесть им на шею и карабкаться вверх, питаясь их идеями. Поэтому надо было развивать и здоровую конфликтность — по этой теме психологи проработали не одну сотню человек.

Так что, тяжело, со скрипом, но система подсчета баллов понемногу набирала обороты. А я не спешил с нововведениями — пусть хотя бы это войдет в привычку. И вскоре многие стали подмечать, что да, если человек показал свою расчетную книжку, то можно выбирать людей для работ чуть ли не автоматом — главное, правильно определить требования к рабочему месту. По ходу дела пришлось ввести градацию типов работ — один человек лучше справлялся с подготовкой материалов, другой — с составлением планов опытов, а это все-таки разные по характеру работы. Так что помимо непосредственно самих баллов ввели еще и систему допусков. Скажем, если человек прошел курсы по организации лабораторных испытаний веществ, если у него есть баллы по работе лаборантом — он получал допуск уже к организации экспериментов и начинал зарабатывать баллы на этом поприще. Причем, в общем-то человек мог и не разбираться в предметной области, по которой шли работы — его дело — в тесном сотрудничестве с заказчиком исследований подобрать оборудование, сетку испытаний, подведение промежуточных итогов, последовательность уточняющих опытов — то есть работа больше техническая и организационная, чем научная. Естественно, если этот человек разбирался в предметной области — это было ему плюсом — тут он мог даже обойти того, кто имел больше баллов, но не знал про предмет исследований. А вот заказчиками могли выступать уже другие люди. Прежде всего, выдвинувшие новые идеи.

Из моих туманных мечтаний начинала вырисовываться Система. И я лишь затаившись, опасаясь спугнуть, наблюдал, как все больше народа вовлекалось в этот процесс. Да, приходилось вносить правки, когда мы на совещаниях ломали копья по вопросам подсчета и распределения баллов, как собирали факты, чтобы на следующем заседании подкрепить свою точку зрения конкретными примерами, ну или наоборот — согласиться с оппонентом. Много времени затрачивалось и на арбитраж, особенно поначалу — ведь мало кто в сорок первом понимал, что это за зверь, я и сам продвигался вперед наощупь, и вел, тащил, тянул за собой еще более слепых людей.

Так что работа кипела, но где-то в глубине научного сообщества, высветившись во внешний мир лишь вначале — постановлением Верховного Совета Республики, а потом — канула куда-то в тину, как будто ничего и не было. И хорошо — не надо туда лезть людям, которые не занимаются непосредственно научными разработками. А то еще наворотят, или просто убьют кучу моего времени, когда придется объяснять что и как. Пока мы поработаем по-тихому, в сторонке, чтобы все устаканилось, приобрело какую-то более-менее четкую организацию, ясность, формальность, когда это будут уже не благие мечтания, а рабочий инструмент. Вот тогда ее и можно будет постепенно, небольшими порциями, вытаскивать в свет — материальные блага, набор и очередность актуальных научных и конструкторских проектов — что там еще можно будет под нее подверстать. Пусть наберет вес. Ведь система, узаконенная не только де-юре, но и де-факто, система, имеющая хоть какую-то историю, лучше, чем какая-то новоиспеченная новинка — система с историей всем известна и понятна, тогда как все новое потребует многих объяснений. Причем — каждый раз для любой новой аудитории, да и не новой — наверняка будут возникать дополнительные вопросы. А так — постепенно народ привыкнет, круг знающих постепенно разрастется, вещь будет все больше известной и привычной — и уже хотя бы не надо будет объяснять что это такое, можно будет тратить время уже на объяснение необходимости проектов, а учитывая, что система, в идеале, позволит продвигать проекты чуть ли не автоматически — время на всякие согласования чертовски сократится по сравнению с тем вариантом, когда каждый проект надо продавливать через "инстанции" — посмотрят на количество баллов у инициатора, на стоимость проекта — если первых хватает — "вперед!". Да, будет опасность, что кого-то может занести не в ту сторону. Ну так если человек набрал много баллов — значит, он себя ранее уже зарекомендовал как адекватного человека, способного нанести обществу немалую пользу, поэтому вероятность негативного исхода невелика. А если человек имеет еще немного баллов, то и "стоимость" доступных ему проектов невысока, то есть и возможные потери будут небольшими. В общем, задумка мне нравилась, а уж что из нее получится — посмотрим. Сначала ей надо выжить, укрепиться. И чем дольше действует система, тем сложнее ее поменять — все уже привыкли, приспособились. Поэтому я и набирал инерцию, массу — не только по времени существования, но и по "замазанным" в системе людям — чем больше людей будет заинтересовано в ней, чем больше людей будет обладать баллами — тем сложнее будет сковырнуть эту систему — народ ведь все-равно будет сопротивляться переменам, но если раньше он сопротивлялся введению системы, то потом он будет сопротивляться уже ее отмене. Время работало на меня, ну а заодно — и на нашу науку.

Глава 11

Органично из балльной системы родилась и биржа проектов. Точнее — система бирж. В начале исследовательских работ сами задачи порождались насущными проблемами конкретных тем — изучить эффективность напыления металлов в зависимости от насыщенности топливом газовоздушной смеси, влияние формы входного канала на плотность напыляемого слоя, до каких скоростей звука надо разгонять пламенный поток, чтобы получить пористость в одну десятую процента — и так далее. Задачи решались самими коллективами, что их и породили, благо группы собирались под конкретный проект и так по нему и работали. Постоянно возникали и рацпредложения — например, приспособление по обработке критических сечений форсунок аппаратов напыления, станок по изготовлению фильер переменного сечения для вытягивания стеклонити, который позволил уменьшить толщину волокон до трех микрометров. И так далее — народ бурлил решениями.

Но еще больше он бурлил идеями, которые пока не были решены. И я, как участник множества технических комитетов, видел этот ком нерешенных задач. Да и по ряду уже решенных проблем были сомнения — так ли уж они эффективны? Нельзя ли решить их проще и элегантнее? Вопрос был в том — кто будет заниматься решением этих проблем. Ведь они рождались в рамках ограниченных групп — пять, десять, двадцать человек — и они пытались их решать своими силами. И этих сил не всегда хватало, да и не всегда возникающие вопросы были в компетенции самой группы — скажем, прикидки показывали, что стекловолокно из двух сортов стекла, с ядром и оболочкой, может дать отличные результаты в плане своих свойств — прежде всего прочности. Ну да — композиты порой казались просто сказочным материалом. Но вот не было у них под рукой специалиста, который взялся бы за попытку изготовить аппарат для вытягивания такого волокна. Специалиста надо было искать.

А так во всем — современная технология редко когда затрагивает только одну область, а больше норовит залезть в пару-тройку смежных областей. То же стекло потребовало привлечения специалистов по электролитам, когда оказалось, что при повышенных напряжениях на металлических выводах мощных электронных ламп стекло начинает диссоциировать и вести себя как электролит — собственно, оно таковым и являлось — там же и металлы, тот же натрий, и диэлектрики. А от этого происходило перемещение ионов натрия в толще стекла, у отрицательного вывода их становилось все больше, стекло меняло свой химический состав — плотность, температурный коэффициент, соответственно, режимы работы становились нерасчетными, то есть диапазон температур, в которых изначальный состав стекла работал нормально, вдруг переставал подходить для стекла нового состава, образовавшегося в процессе работы лампы, оно отвечало на такое издевательство микротрещинами, через которые воздух просачивался в баллон лампы, давление возрастало, электроны все чаще сталкивались с молекулами воздуха, возникавшие ионы все сильнее бомбардировали катод, разрушая его покрытие и меняя его химический состав, и лампа переставала работать. И кто бы мог про такое подумать? Никто и не думал, пока не провели химический анализ такого разрушенного стекла очередной вышедшей из строя лампы. Да и провели-то его уже с горя, когда после нескольких недель безуспешных поисков выхода ламп их строя наконец прислушались к голосу самого молодого участника рабочей группы — не посмеялись, так как смеяться над предложениями было запрещено в административном порядке под угрозой штрафов, а при многократном повторении — увольнением, но все-таки хмыкнули. И оказалось, что "молодой"-то был прав! За что он сразу и огреб кучу баллов в свою копилку. Так послойный химический, а потом и кристаллографический, анализ разрушенных или просто изрядно поработавших деталей вошел у нас в стандартную практику исследований. Естественно, с автоматизацией самого процесса. Точнее, процессов — материалы-то разные, и одинаково сослаивать их не получится.

Так что у нас образовывалось все больше групп и группочек, которые как могли решали свои проблемы. Но их проблемой было то, что они варились в собственном соку. Как первобытный бульон. Из которого произошли клетки. Потом организмы. А в организмах — кровеносные системы. Обмен жидкостями. Обмен!!! Я, конечно, не Менделеев, но идея обмена мне действительно приснилась. Четко помню, как я подскочил в кровати, и, опасаясь упустить слабую ниточку рассуждений, минут пять сидел и тупо пялился в пустоту перед собой, стараясь удержать в сознании слабый огонек мысли-сна. Наконец идея прочно закрепилась в мозгу, и можно было уже спокойно ее обдумать. А то бывало, что проснешься с какой-то вроде бы умной мыслью, а потом — бац, бац — и забывается буквально через минуту, и остается только ощущение того, что только что помнил и уже забыл что-то важное и нужное. Не люблю такие моменты. Но в этот раз все было по-другому — идею обмена я не упустил, оставалось теперь облечь ее в конкретные организационные формы. Вот уж точно — "идеи первичны, материя — вторична". Так что — к черту марксизм, даешь гегельянство! или наоборот…? в общем — надо следить за языком, а то как бы не ляпнуть такое на людях… ну да к этому я уже привычный. Штирлиц.

И вот, пользуясь тем, что я участвовал во множестве технических комитетов, а, значит, видел общую картину, я и начал исподволь продумывать и проталкивать новинку. Начал с составления перечня наиболее интересных или важных проблем, которые не могли решить какие-то группы. И с этим перечнем я ходил по другим группам и специалистам, чтобы они посмотрели, подумали, предложили какое-то решение или человека, который мог его предложить — народа было уже много, и всех, естественно, я не знал, так что в своих поисках я активно пользовался картотекой кадровиков, в которой помимо стандартных "ФИО — даты рождения — мест учебы — и так далее" указывались и области их работы, интересы, хобби и предпочтения — мы с самого начала собирали по людям максимально возможную информацию — кто знает — что когда выстрелит? По каждому человеку в картотеках было несколько групп карточек, каждая группа содержала несколько индексов по ключевым словам, в качестве которых выступали пробитые отверстия — скажем, если человек занимался аналитической химией, его карточка присутствовала в группе карточек "химия", и на позиции "аналитическая химия" было пробито отверстие, а если он еще занимался нефтехимией — отверстие было пробито и в этой позиции — всего по одной только химии мы собрали уже семьдесят критериев в двух группах-индексах. Поэтому из этих индексов можно было вытянуть — вручную или на сортировальной машине, скажем, группу "аналитическая химия" и по номерам и ФИО отобранных карточек получить перечень людей, занимавшихся этим вопросом. Да, возня с кипами картонок, скорее — перфокарт, в которых были пробиты отверстия под наличие-отсутствие нужных признаков, была не такой быстрой, как поиск на компьютере, но мне даже нравился такой анахронизм — как будто искал сокровища. По сути, так и было.

Так что, побегав таким образом пару месяцев, я ухватил суть этой деятельности, и теперь можно было уже не самому бегать-искать нужных людей, а чтобы они искали проекты-задачи — пора было и горам походить-подвигаться. За это время у меня уже образовался штат помощников чуть ли не из тридцати человек — они и стали персоналом по обслуживанию биржи проектов — пока еще единственной. Помощники подбирались как обычно — если кто-то проявлял инициативу, задавал толковые вопросы, делал разумные предложения — "Ну-ка братец, а давай-ка ты этим и займешься". Некоторые так и оставались в этой структуре, некоторые возвращались обратно "в науку", но, главное, подбирались в основном люди, работавшие "на земле", знакомые со спецификой тем и проектов. "Со стороны" приходили в основном технические специалисты — секретари, расчетчики, хозяйственники, но и они постепенно проходили курсы, на которых изучали области тех проектов, по которым они работали — направлений было много, и скоро народ начинал специализироваться. Со временем эта структура разрослась до нескольких сотен человек, которую мы назвали Координационный Комитет по Научным Разработкам — ККНР, в обиходе — КоКоН.

Собственно, эта биржа проектов была нашим очень удачным нововведением. Она состояла из перечня проектов, в которых давалось само описание проекта, сроки, стоимость в баллах — и любой желающий мог подать заявку и поучаствовать в конкурсе на разработку. Ну, не любой и не для каждого проекта — доступ ограничивался количеством баллов, уже заработанных ранее на других проектах, поэтому для небольших проектов или задач в рамках больших проектов — да, был доступ чуть ли не у любого конструктора и даже студента. А вот задачи посложнее могли разрабатывать только зарекомендовавшие себя разработчики, а если это был коллектив — какая-то лаборатория или просто несколько скооперировавшихся в научную артель людей — тут уж им требовалось иметь определенное условиями проекта число участников с минимальным количеством баллов. Причем баллов — научных, а не, например, военных или журналистских — у тех была своя балльная система, хотя мы и продумывали, как бы между ними провести параллели, чтобы знаки отличия за набранные баллы воспринимались бы обществом одинаково положительно — работа в лабораториях хотя обычно и менее опасна, но не менее важна для общества.

Конечно же, были проекты совершенно секретные, которые просто не выставлялись на биржу, были проекты, по которым было желательно наличие участников с опытом работы в той же области. Но если по какому-то проекту не удавалось найти решения, или же никто просто не брался за проект по каким-то причинам, то он сначала "дорожал" — за него увеличивалось количество баллов, а потом начинал спускаться на все более низкие уровни — доступ к нему получал все более широкий круг людей, расширяя базу потенциальных разработчиков — ведь даже среди студентов находились не только амбициозные, но еще и толковые люди, чей если не опыт — откуда ему взяться? — то хотя бы ум, объем знаний, желание попробовать себя в сложном проекте, позволяли решить проблему и сразу заработать кучу баллов. И все это поначалу обслуживалось вручную — отслеживание сроков, переоценка стоимости, понижение уровня доступа, печать бюллетеней с перечнем актуальных проектов для каждого из допусков, хотя постепенно мы переводили все на перфокарты с обслуживающей ЭВМ — скоро мы автоматизировали даже печать, точнее — набор матриц для печати бюллетеней.

И вот, узнавая из этих бюллетеней о проектах, коллективы и отдельные ученые, техники, технологи, инженеры, студенты подавали заявки на участие в конкурсе по конкретным проектам. Участники конкурса сначала предоставляли эскизное описание своего решения, а уже потом комитетом конкурса принималось решение — продолжать или нет работы — в том числе и сравнением с другими проектами. Причем все решения были доступны и другим коллективам, участвующим в том же конкурсе, а также независимым экспертам, набравшим определенное количество баллов — им это вменялось в обязанность, и за рассмотрение эскизных проектов начислялись баллы, причем тоже — если они в конце концов оказывались правы — дополнительно еще доначислялись баллы, а если ошибались — баллы снимались, да еще и при наличии нескольких ошибок человек мог вылететь из списка экспертов, несмотря на количество баллов. То есть участникам сразу же была доступна критика и дополнения по их решению — таким образом они выполняли проверку своих идей, получали их разбор с тем, чтобы улучшить какие-то моменты, получали они и новые идеи из решений других участников или заключений экспертов — тут уже главное, чтобы фиксировалось — чья именно идея применена в том или ином проекте — чтобы не забыть наградить баллами автора или авторов. Если и после разбора было неясно — чей проект лучше — работы продолжались по паре-тройке вариантов. Все эти моменты отслеживал секретарь проекта — он вел журнал идей — кто что выдвинул — и на основе этого подбивались итоги. Руководил же проектом либо один человек — руководитель проекта, либо проектная комиссия — тут все зависело от важности, стоимость и секретности проекта. Занимать эти позиции также могли только люди, набравшие определенное количество баллов и прошедшие минимум через три успешных проекта в данной области. Поначалу, когда еще внедряли эту систему таких людей, естественно, просто не было, но с середины сорок второго уже начал набираться пул потенциальных экспертов и руководителей проектов — дело понемногу раскручивалось.

И, получив "добро", конкурсанты начинали трудиться над проектом. Баллы за проект начислялись по сложной системе. Была первоначальная стоимость проекта, которая пока определялась довольно произвольно и формализация этого процесса лишь просматривалась в туманном будущем. И потом шли коэффициенты — за скорость, за простоту и надежность решения, а потом еще по результатам эксплуатации могли доначислиться или сняться баллы — то есть ввели и обратную связь.

Это были баллы, выделявшиеся на проект. И затем они распределялись между участниками — конкурсантами, руководством и техперсоналом проекта. Внутри коллективов, работавших по проекту, действовала примерно такая же система, так что даже люди, не выдвинувшие идей, но честно отработавшие по идеям своих коллег, получали баллы, пускай и меньше, чем генераторы идей — не все же могли выдвигать идеи, и вместе с тем крепкие середнячки были опорой для творцов, поэтому их тоже надо было поощрять. В принципе, со временем они даже могли выбиться в эксперты или руководители — рассмотреть чужие идеи, организовать их обсуждение — тут важнее опыт, когда просто "видишь", что сработает, а что — нет. Ну а если "видишь" неправильно, то с потерей баллов вскоре потеряешь и возможность оказывать влияние на проекты. Так что биржа была тем местом, где можно было заработать баллы за научно-конструкторскую деятельность. Точнее — одно из таких мест — человек мог наработать баллов даже вообще не участвуя в новых разработках, а лишь обучая студентов. Мы даже в качестве эксперимента начали вводить и "доплаты" за качество обучения — если, скажем, чей-то студент начинал показывать отличные результаты, то "капало" и его преподавателям, подумывали и о штрафах преподавателей, но тут еще надо было подумать, хотя идея таких обратных связей по результатам деятельности мне нравилась все больше и больше.