Золотой конвой. Дилогия

— Да, сразу, — Паша ужался. — Должен же я был на вас посмотреть.

— Не доверял, до конца, значит. — Я посмотрел на него с прищуром.

— А ты бы такое сразу доверял? С Ваней я был знаком, на тебя в пути посмотрел.

— И чего?

— Нормально. Я в людях разбираюсь.

— Польщен, — фыркнул я. — Ладно, займитесь чем-то полезным. Мне теперь нужно сравнить нашу древнюю рукопись с современными планами. — Я пододвинул к себе рюкзак, и залез в планшет. Надо привязаться с учетом изменений местности…

Много времени мне не потребовалось. Иван успел принять душ, Паша готовился его сменить, когда я оторвался от электронных карт на планшете.

— Так, братцы, — дело упрощается. — Относительно недалеко от точки теперь есть какой-то поселок. Называется «Алгатуй». На старой карте его нет вообще, видимо уже появился при советской власти. Сейчас там какой-то угольный разрез.

— Э! Они не могли там наш клад выкопать? — Встревожился Паша, завинтив от тревоги в руках полотенце.

— Я же сказал, относительно недалеко. Это значит ближе всех других. А пешком ты еще офигеешь тащиться. Тут Тайга, знаешь ли… От Нижнеудинска до Алгатуя идет местная железка. Это нам все сильно упрощает.

— Значит, — на Алагатуй?! — Ероша влажные после душа волосы, провозгласил Иван.

— Да, ближайшим транспортом. — Согласился я. — А пока бы, схарчить чего, а мужики?

Мужики поддержали.

— Пожрать, я сейчас организую, — пообещал Иван, и повернулся к Павлу. — А ты давай пока, в душ. А после еды, давай еще раз, во всех подробностях, чего тебе рассказывал прадед. Вдруг чего еще важное вспомнишь?

3

Мороз стоял лютый. Крупья снега под ногами не сминались, а хрустели, будто битое стекло. Гулять в такую погоду было удовольствием сомнительным. И тем не менее, на улицах было полно народа. Городок был переполнен людьми. Красные напирали, будто поршень шприца вколачивая в тонкую «иглу» сибирской железной дороги всех от них бегущих. Части русской армии, союзники, мирное население, — все бежали на север, заполонив дороги, станции и полустанки. Бардак был дичайший. Местные жители рвали с беженцев бешенные деньги за постой. Беженцы проклинали, но платили — куда деваться? Часто их проклятия сбывались раньше, чем сами они могли предположить — в дом вваливались военные, и вышвыривали на улицу и постояльцев и хозяев.

У Медлявсого с Гущиным было где преклонить голову. Их вагон был прицеплен к одному из литерных эшелонов Верховного. Конечно это был не пульмановский пассажирский вагон, в основном эшелоне Колчака. А всего лишь грузовой четырехосный, — но по нынешним временам, и это было много. Беда была в том, что эшелоны верховного правителя, уже почти неделю как застыли на месте. Чешские союзники — заслуживали ли они такого слова? — объявили район от Новониколаевска до Иркутска операционной зоной своего отступления. Свои эшелоны они пускали первоочередно, а поезда верховного стояли. Ситуация была взрывоопасной. Нередко вспыхивали драки, переходящие в стрельбу, между русскими и чехо-словаками. Верховный отдал приказ проявлять сдержанность, — потому что чехи формально все еще были союзниками. А неформально, по-военному, — на этом участке у них было полное преимущество.

Медлявский и Гущин выбрались из вагона, просто чтобы согреться. Запасы дров к буржуйке таяли, вагон выстывал. Долгая неподвижность вводила в оцепенение и ум и тело. Вот они и вышли, движением разогнать в жилах кровь. Чтобы не бродить бесцельно, спросили у местного, нет ли в городке какой достопримечательности? Мужик в треухе объяснил, что достопримечательность в городе есть, в виде арки построенной в честь наследника престола царя Николая. А еще есть базар, ныне шумный… Царя нет, а арка есть, — заметил Гущин. Давайте приобщимся к местным памятникам, а Медлявский?.. Увольте, уж лучше к базару…

Ни до арки, ни до базара офицеры, впрочем, не добрались. На улице, рядом с торговой точкой у костерка в бочке, столкнулись с безобразной сценой: — Торговка молоком не могла сойтись в цене с беженкой. Беженка, интеллигентного вида дама, с муфтой для рук, упирала на распоряжение о предельной цене. Торговка задирала. Беженка, пригрозила обратиться в милицию, за спекуляцию. Рядом тут же действительно объявилось два милиционера. По их рожам было видно, что они более озабочены не охраною законности, а возможностью пощупать кошелек торговки. Но баба-торговка пошла на характер: — «раз власть цену ставит, пусть-д-ка она молоко и делат!» Баба выставила нагретый бидон из тулупа, сильно толкнула ногой, тот рухнул — и побежало молоко по грязному снегу, отдавая тепло густым парком. Вслед за бидоном тут же рухнула и сама торговка — без передних зубов, — только кровянка по снегу брызнула. Это вдал проходящий мимо солдат, — как увидел бегущее молоко, побелел. «Люди на холоде и голоде дохнут, а — ты!».. Товарищи солдата тоже навалились. Били ногами, прикладами. Торговка верещала звериным воем. Кто-то из солдат сдернул со спины винтовку, снял с дула перевернутый по-транспортному штык, и зажав его в руке сунулся в кучу-малу. Животные стоны торговки переросли в утробный хрип. Окрестные бабы гомонили. Милиционеры оттягивалась от драки подальше, старясь слиться с бревенчатой стеной жилого дома.

— Прекратить! — командирским голосом рявкнул Медлявский, выпустив тепло из горла, осевшим дымным парком. — Он сбросил рукавицу, повисшую на ремешке, и оставив руку в тонкой вязанной перчатке, вытянул из кобуры «Наган». -Прекратить, я сказал!

Медлявский вытянул руку вверх, и нажал на спуск — сухо и хлестко грохнул в морозном воздухе выстрел.

Солдаты бившие торговку обернулись. Было в их позе что-то от хищников, застигнутых за трапезой. — Стерегись, офицерьё! — крикнул один. И всей толпой они рванулись в ближайший проулок, снимая с плачей винтовки. На утоптанном снеге, в уже подмёрзшем молоке осталась лежать неподвижная торговка, свернутая в калачик штыковым ударом. Беженка в шляпке застыла статуей, белее снега, полуприкрыв лицо руками с муфточкой. Со стороны послышался свист — по дальнему концу улицы бежал чехословацкий патруль. Милиционеры отлепились от стены, и приняв распорядительный вид двинулись к трупу.

— Проверьте бабу, может жива, — Приказал Медлявский милиционерам.

Милиционер, коротко наклонившись над телом, вытер руки.

— Отмучилась…

— Милиционер Кружкин, — прибросив руку к козырьку, обратился к Медлявскому второй, тот что был ближе, — Акт бы составить, ваше благородие.

— Узду в пизду, тебе, — Кружкин. — Отозвался на предложение из-за спины Медлявского Гущин, демонстративно не засовывая в кобуру свой небольшой «Сэвэдж». — Ты скотина, порядок охранять поставлена, а не к стенкам жаться. И без твоих актов жить душно. — Пойдемте, Андрей Севастьяныч, — он обернулся к Медлявскому.

— Но как же — Замялся Медлявский. — Порядок требует…

— Где вы видите порядок? — Поморщился Гущин, глядя на приближающийся патруль. — Вам угодно пообщаться с чехословацкими лыцарями? — Уходим, я вам говорю.

Гущин схватил Медлявского под локоть, и протиснувшись мимо дамы с муфтой, — пардон мадам! — увлек его через толпу, в проулок противоположный тому, где скрылись солдаты.

— Главное, — непонятно кого в этой ситуации жалко, — продолжал рассуждать Медлявский, пока они пробирались между двумя глухими стенами в проулке. Из-за холода он был так закутан в башлык, что черты его лица полностью скрывались, кроме торчащего носа и заиндевелых усов. — Солдаты озверенели. Но эта дура тоже хороша. Выливать молоко…

— Верно говорят, «жадность крестьянская», — согласился Гущин. — Это она за какие-никакие деньги не хотела отдавать. А представляете, — если фуражировка? Не зря Верховному пришлось продолжить продразверстку. Эти нас скорее голодом уморят, чем от себя лишний кус оторвут. — Он помолчал несколько шагов. — Заметили, какой части были солдаты?

— Нет, — мотнул головой Медлявский. — У Унтера звание на рукаве. Беспогонники. Явно из дальних частей. Куда теперь?

— Черт нас дернул на эту прогулку, — Поправляя папаху выдохнул Гущин. — Давайте уж обратно к составу.

— Согласен, поручик. Пойдемте.

* * *

Станция жила. Горели разведенные железнодорожниками костры, для прогревки состава. Горели костры в бочках, у которых грелись патрули и часовые. Готовились пропускать очередной чехословацкий состав. Союзники высовывались из вагонов, и переговаривались с часовыми на похожем, — и все же чужом языке. Гущин с Медлявским миновали здание станции, и выйдя на пути, пошли к обходным колеям. Русские эшелоны загонные на обходную колею, выглядели как гигантские замерзшие змеи. Картину оживляли только дымки, вырывающиеся из труб вагонных печурок. Пути никто не расчищал, за неделю они обледенели, и закрылись снегом. Железнодорожных рабочих не хватало. Миновали эшелон Верховного. Там горели окна, и хотелось верить, что правитель там находит какой-то выход из сложившейся ситуации… Часовые в тяжеленых постовых шубах, стоявшие у вагонов, напоминали детских снеговиков; — занесенные снегом, и расширенные внизу. При приближении офицеров они отдавали честь. Снег при этом сыпался с папах, и становились видно что верхушка, иначе «дно», у папах красное, — отличительный признак конвоя главкома.

Миновали главный поезд. У второго состава вагоны пошли попроще, обычные грузовые. И папахи у часовых были обычного, армейского цвета. Отдали честь проходившему мимо грузному полковнику. Состав растянулся, а их вагон был почти в самом конце. Крики стали слышны еще на подходе. В середине состава, кроме часовых, в ряд смирно, была поставлена команда солдат, перед которой выхаживал коренастый, широченный в плечах старший унтер.

— Как?! — Вопил унтер дико пуча глаза, на одного из рядовых. — Как я тебя спрашиваю?! Образина мразоскотская! Свиное рыло!!! Как можно вставить в винтовку пачку не той стороной?! Конструктор специально для таких ущербанов как ты сделал на её верхней стороне оребрение! О-ре-бре-ни-е! Это значит, что она морщинистая как харя твоего забулдыги-отца, и старый зад проститутки, которая была твоей мамашей! Макака! Чурбаноголовая! — Лицо рядового было уже влажным от слюны, которой брызгал начальник. — На кой мне во взводе тупарь, который не может запомнить, чем отличаются два конца у железки?! На кой ты в армии?! Пока ты в строю, весь взвод в опасности! Вся, так твою, Россия-матушка в опасности; боже нас храни!!! У тебя дети есть?! — Неожиданно взвизгнул унтер, не снижая тона.

— Что? — Ошарашенно вякнул Рядовой.

— Дети! Есть у тебя, козлина?!

— Я… — Рядовой отчаянно цеплялся за австро-венгерскую винтовку, которая видимо, и была причиной всех его текущих бед.

— Что ты бормочешь, чушкарь! Я задал вопрос!!! Следует отвечать, «да» или «нет», рядовой!

— Нет, господин старший унтер-офицер!

— И не будет!!! — Зловеще пообещал унтер. — Такой как ты в первую брачную ночь даже срамное место у девки не найдет! А если отыщешь, — случайно! — все равно вставишь свою крохотную висюльку не тем концом! Одна радость, что ты плесень сырая, не сможешь размножаться! Ты слишком туп даже для этого! У таких как ты дети всегда на соседа похожи! Раньше деревенские девки баловались с ослами, — так и то из их отпрысков можно было сделать нормальных солдат! А тебя мамаша не иначе понесла от лягушачьей икры! Жаба ты!.. Пупырчатая! — Унтер был красным как свекла. Наверно нормального человека от такого напряжения давно бы хватил удар…

— Что за неукротимый идиот? — Шепнул Гущину на подступах к строю Медлявский.

— Наверно у него очень здоровые сосуды, — вяло отметил Гущин.

— Но пока ты здесь, под моим началом, — продолжал голосить унтер, наседая на рядового — я заставлю тебя быть добросовестным, исправным солдатом! Если у тебя в черепушке куча дерьма вместо мозгов, ты у меня будешь делать вид, будто твоей коровьей лепешкой можно думать! Какой стороной нужно вставлять в винтовку пачку?!

— Э… Правильной стороной, господин старший унтер-офицер!

— Я тебя в нужнике утоплю, рядовой!!! Ты что издеваешься, остолоп?! Что значит «правильной», вошь казарменная?!

— Той… которой… втыкать без… ореберения!..

— Втыкал ты на гражданке в древесное дупло! Потому что нормальная девка от тебя как от оспы бежит, слякоть! Пачку в винтовку следует что?! — Заглубить! Заглубить в приемное гнездо магазина! Каким концом?!

— Без ореберения, господин старший унтер-офицер!

— Без! Ореберения!!! Оребрение ты должн чувствовать сверху, положив на пачку свою ладонь. Даже у такого как ты, руки не могли загрубеть настолько, чтоб не чувствовать разницу; — хоть ты до основания свой вялый хобот сотри, рукоблуд! Конструктор специально позаботился, чтобы солдат мог даже наощупь найти нужную сторону пачки, хоть в темноте, хоть после попойки! Он только не мог знать, что винтовка попадет в руки к пеньку в поганках вроде тебя! Если еще раз вставишь пачку не той стороной, я тебе её в рот загоню! Так чтоб ты из неё все патроны проглотил и сзади по одному выстрадал!!! Ты меня понял, Васюков?!

— Так точно, господин старший-унтер офицер!

— Щас саданет, — лениво отметил Гущин.

— Ну а вот тебе для памяти, корыто ты скотное!.. — Унтер придвинулся, и коротко, с точно отмеренным усилием вложил рядовому под дых. Шинель не спасла, рядовой крякнул на выходе, и сгорбился.

— Смирно рядовой! — Заорал унтер, свирепо потрясая усами.

Рядовой с трудом распрямился, опираясь на винтовку, и подергиваясь, заставил себя стоять смирно. Унтер снова придвинулся, придирчиво оглядел. Дернул ремень, поправляя подсумок.

— Голову выше! — Рявкнул унтер. — Живот втяни! Прибери зад! Что ты его растопырил, как жена лавочника?! Бурдюк! Штафирка! Я недостаточно уделял тебе времени, Васюков. Но теперь-то уж…

Зловещее обещание унтера осталось незаконченным. Краем глаза он увидел подходящих офицеров. — Смирна-а! — Словно фигурка на постаменте, будто подсолнух к солнцу, унтер повернулся к офицерам, и отточенным идеальным движением отдал честь. Во всем виделся кадровик старой, довоенной, школы. Как называли их на военном жаргоне — «отчетливый». «Странно, что его не повысили до обер-офицера, когда мы угробили почти весь свой состав в Великой Войне», — подумал Медлявский.

Медлявский и Гущин небрежно сбросили снег с папах.

— Унтер, как фамилия? — Спросил Медлявский.

— Старший унтер-офицер Погорелов, ваше благородие! — отбил безупречную скороговорку унтер.

Медлявский оглядел застывших солдат. Лица были коровьи, тупые. Может быть, даже слишком тупые. А в глазах тлел злой огонек.

— Вольно.

— Вольна-а! — Эхом гаркнул унтер.

— Занимаетесь с личным составом? — Уточнил Медлявский.

— Так точно, ваше благородие! — Кивнул Погорелов. — Извольте, выдали нам австрийские винтовки, где их только достали на нашу голову. Так у них вместо обоймы — пачка. Вставишь не там концом — и затык. А эти, деревенские… Попризывали сброд на мою голову.

— Да… А без лупцевания, не пробовали?

— Как же? — Растерялся унтер. — Ведь дисциплина! Не доходит до них, без мордобоя. Сколько раз объяснял, — а этот снова винтовку в клин. Только кулаком слово и подпихнешь.

Медлявский вздохнул. Определить грань просто проходя мимо было нельзя. Не зная, что и как происходило до этого. Это мог — и должен был — знать непосредственный командир унтера. Некоторые рядовые, призванные из деревень, и правда были непроходимо дремучи, — спасибо отечественному «просвещению». Искать командира и пытаться выяснить у него, что из себя представляет Погорелов, — глупо. Но в голове стояли сказанные когда-то ему — тогда еще сопляку — слова штабс-капитана Дымова: — попробуйте понять солдата; это не так трудно. Дымов был мертв, наверно уже года четыре как. Медлявский уже успел сравняться ним в звании…

— Распустите солдат, старший унтер-офицер, — Приказал Медлявский. — Слишком холодно для занятий. Пусть греются.

— Слушаюсь!

— Бедлам какой-то. — Двигаясь дальше переговаривался с Гущиным Медлявский. — Солдаты бегут от нас целыми полками. Кто по домам. Кто к красным. Верховного чехословаки на неделю стерножили. А этот драит рядовым морды, — будто сейчас начало 14го.

— Думаете, — там не чистят? — Поинтересовался Гущин.

— Где?

— У красных. Там ведь унтера из тех же самых школ.

— Не знаю, не видал. Этот Погорелов рискует. Ведь разбегутся так все. В лучшем случае. А в худшем — словит в бою в спину.

— Реликт. — Резюмировал Гущин.

— В смысле?

— Погорелов этот.

— У меня иногда ощущение, что все мы — реликты. — Как-то устало признался Медлявский. — Динозавры, после похолодания. Как жить знаем. Только вот в новых условиях это не работает. И вроде никто не виноват. По крайней мере из тех, кого знаешь лично.

За разговором добрались до своего вагона в конце состава. Гушин дернул за сдвижную деверь.

— Да, черт его… примёрзло что-ли? Помогите, штабс-капитан…

Вдвоем дернули дверь, и стронули с места.

— Кто там? — Крикнули изнутри, голосом Гарткевича. — Гущин, вы? Закрывайте же дверь господа! Не выстуживайте остатки тепла!

Гущин полез в вагон, поскользнулся по снегу, снова чертыхнулся. Забрались, и закрыли дверь.

— О, — сказал Медлявский, распуская на шее полосы башлыка. — После улицы здесь кажется премило и тепло.

— Разве? — Отозвался прапорщик Краузе. — Не замечаю… Тоже что-ли пойти прогуляться? Что там снаружи, господа?

— Бардак, — отозвался Гущин.

— Бардак — в смысле женщины? — По профессиональной привычке оживился гусар Азначеев, подскочив с нар, где он штопал дыру в перчатке.

— В смысле — хаос. — Объяснил Гущин.

— А-аа, разочарованно угас Азначеев. — Тоже мне, новость…

— Как вы можете думать о женщинах в такой холод, Азанчеев? — Поинтересовался с другого конца вагона Гарткевич. Сидя на нарах, он разложил на тряпице разъятый на части манлихеровский пистолет-карабин, смазывая в нужных местах оружейным салом.

— Женщины согревают-с, — отозвался Азанчеев. — Попробуйте хоть раз, и узнаете.

Гарткевич безобидчиво улыбнулся, продолжая смазывать оружие. Большелобый, плотный, крупный лицом и телом. Он бы уникально спокойный в своей ограниченности, человек.

— А кроме того, — продолжал Азанчеев. — Раз уж мне выпало быть единственным гусаром среди вас, я должен поддерживать реноме полка. Пятый Гусарский, не оставляет после себя полных бутылок и опущенных юбок. Откупориваем всё! Ах, господа, знали бы вы, какие женщины в Самаре…

— Уймитесь, поручик, — отозвался Краузе, плотнее кутаясь в полушубок. — Мне противны ваши представления о женщинах.

Азанчеев ухмыльнулся.