Остров Чаек

– Наша госпожа Скиталица очень устала… – Возвращаться к людям Хатин не спешила.

– Тогда пусть отдохнет, а то еще захворает, – прошептала старушка. – Думаю, слухи правдивы, и Скитальцев поразил бич. Сегодня та ночь, когда в этой хижине должен побывать разум каждого Скитальца на острове, но ни один не прибыл.

– Доктор хранительница… откуда вы знаете?

– Чувствую, – запросто ответила старушка. – Каждый умеет ощутить взгляд затылком. Разве есть разница, даже если глаза эти смотрят на тебя за много миль? Я приучилась ловить на себе взгляды Скитальцев, но сегодня ночью ни один из них тут не побывал.

Хатин так и уставилась на нее. Она ни разу не слышала, чтобы кто-то ощущал присутствие Скитальца, и подумала: не сказалась ли на разуме старушки одинокая жизнь на вершине скалы? И все же… эта женщина может оказаться неожиданным союзником. Вдруг у них вместе получится убедить людей, что Арилоу больна, что ей нужен отдых, больше времени…

– Пара глаз, давно закрывшихся, – прошептала старуха, возвращаясь на место, где сидела. – Серебристых, устремленных к звездам глаз. – Она провела по рукам кончиками пальцев, словно прогоняя мурашки. – Когда-то я заглядывала в них, – пробормотала она, и Хатин заметила в ее собственных бледных глазах слезы. – Когда-то, когда была очень молода. Он был Скитальцем, и хотя он не смотрел прямо на меня, я чувствовала дрожь, если его взгляд змеей скользил по мне. И весь остаток дня ощущала, как он следит за мной.

За обвисшей кожей и раздутым животом Хатин тщетно пыталась разглядеть молодую, стройную девушку.

– Мне пришлось в туман возвращаться в нашу деревню, и он, должно быть, потерял мой след. Долгие месяцы, когда мне доводилось стоять на пронзительном ветру или подставлять лицо волнам, я ощущала холод и думала о нем, и на мгновение мне верилось, что он отыскал путь ко мне. Но, увы…

– А он… потом все же отыскал вас? – Несмотря на волнение, Хатин слушала завороженно.

– Да уж, я позаботилась об этом единственным доступным способом. Разогнав прочих женихов, подалась в хранительницы. В первый день я запалила фитиль одного из фонарей и снова ощутила это – как будто меня нежно погладили перьями холода. Я научилась ощущать и взгляды других, но те были торопливые – словно по щеке трепали. Этот же – единственный задерживался.

«Ты променяла жизнь на взгляд», – в недоумении подумала Хатин.

– Сегодня он впервые не явился на встречу, – сообщила хранительница, потирая руки, как делают бабушки на похоронах. – Он не пропустил бы встречу, если бы его глаза были открыты. А они закрылись, теперь уже навсегда.

От двери вдруг потянуло ветром. Один фонарик погас, выпустив струйку дыма. На глазах у Хатин старуха принялась переходить от одного фонаря к другому, поднося к ним ладонь, пока не нашла погасший. И только наблюдая, как она возится с фитилем, Хатин поняла, отчего старуха двигается столь медленно, на ощупь. Она была слепа.

Хатин поспешила помочь, поправила фитиль. Хранительница улыбнулась и тепло взяла ее за руку кончиками морщинистых пальцев. Коснулась плетеных травяных колец, ракушечных браслетов на запястьях. Утопленные в тенях складки на ее лице задрожали. Старуха оттолкнула руку Хатин.

– Прочь от меня! Грязная маленькая хитроплетунья! – Ее слепые глаза напоминали мраморные шары.

– Хатин… – в дверях возник встревоженный Лоан. Все еще потрясенная порывистой, как море, сменой настроения старухи, Хатин вдруг осознала, что толпа снаружи ропщет. – Ты должна с ними поговорить. Оттягивать больше нельзя.

Дрожа, Хатин вывела Арилоу на улицу. Шум моментально смолк – все приготовились услышать тихие, расплавленные слова прорицания.

– Жители Погожего, – голос Хатин надломился, – я отсылала разум вдаль, и теперь встревожена. Мой дух устал, и я не могу разглядеть огни прочих хижин. Возможно, их еще не осветили…

Голоса забурлили в толпе: взволнованные, возмущенные, недоверчивые.

– Зачем впустили ко мне хитроплетунью? – опаляя ночную тьму, раздался голос старой фонарщицы. – Почему не сказали, что в хижине у меня раковинозубая хитроплетунья? Кто дал ей право касаться грязными руками моих фонарей?

Ж-ж-ж, ж-ж-ж. Пчелы что-то заподозрили, пчелы гневаются.

– Что ты сделала с фонарями? – выкрикнул кто-то.

– Что вы сделали с фонарями в остальных хижинах? – выпалил еще кто-то.

– Почему не говорите нам, что творится в других частях острова?

– Ой, да перестаньте уже, детишки! И так ясно, почему нас держат в неведении. – Этот громкий и насмешливый голос Хатин узнала бы где угодно, даже если бы его исказил новый прикус. Где-то в разгоряченной толпе стояла Джимболи, обнажив в улыбке сверкающие зубы; птичка скакала у нее над головой, точно неспокойная мысль. – Подумайте! Во всех хижинах темно, кроме этой? Все Скитальцы, кроме хитроплетуньи, мертвы? Что же они, по-вашему, сделали? Что, по-вашему, говорил в письме инспектор Скейн? Вы сами все слышали! Он знал, что умрет, что его убьют хитроплеты. Его и прочих Скитальцев на острове! Наверное, так он и записал в дневнике – на страницах, которые хитроплеты потом вырвали!

Джимболи знает. Откуда?!

– Вот! – Хатин наконец разглядела ее угловатую фигуру в толпе: она размахивала листком пергамента над головой. – Вот вам и доказательство! Письмо, записанное у кровати господина Минхарда Прокса, которого море выбросило на берег у Сапфировой Крепости! Он сказал, что сидел в лодке, а веревку перерезали, что его отправили дрейфовать в море! Скейна с ним не было! Они солгали! В чем еще они лгали?

«Возможно ли такое? Минхард Прокс выжил?! И если да, то как его письмо попало в руки к Джимболи, а не в карман губернатора?»

Ж-ж-ж, ж-ж-ж, рев. Хатин ощутила ненависть горожан, как волну жара.

– Я ваша госпожа Скиталица! – закричала она, пытаясь заглушить вал, который готовился накрыть ее. – Я ваша госпожа Скиталица и требую…

Арилоу внезапно взвыла и выгнулась назад. Хатин обернулась посмотреть и увидела, как сестра облизывает разбитую губу: кто-то бросил в нее чем-то. Стон Арилоу превратился в грубый, истошный вопль – она взмахнула руками и угодила ребром ладони в лицо мужчине, который пытался ухватить ее за накидку.

– Мой глаз! – Он тут же согнулся пополам и скорчился на земле. – Она мне глаз прокляла!

Хатин отчаянно пыталась отпихивать протянутые к сестре руки. Из темноты выскочила молодая женщина в траурном чепце и схватила Арилоу за плечи.

– Верни душу моей малышки! – закричала она. – Это ты украла ее и выпила ради силы – я вижу, как она смотрит сквозь твои глаза!

Это уже были не люди. Их лица пучились и выгибались, принимая новое выражение, пока не стали похожими на сжатые кулаки. Приливом рук Хатин и Арилоу мотало из стороны в сторону.

– Оставьте меня! – завопила Хатин, когда ее ухватили за волосы. – Я ваша госпожа Скиталица! Вы еще не знаете, на что я способна… если не уберете руки, я…

И, словно в ответ на повеление, несколько человек вскрикнули. Толпа расступилась, и стало видно золотое сияние. Дверную раму сорочьей хижины лизало пламя.

Раздались еще крики; люди кинулись забрасывать огонь землей, сбивать его фартуками и голыми руками. Болезненная хватка на волосах Хатин наконец разжалась, и она взяла Арилоу за дрожащие руки. Пройдет мгновение-другое, и люди вспомнят о госпоже Скиталице, увидят, как помощница отчаянно увлекает ее за собой по темной тропинке…

Внезапно рядом появился Лоан и подхватил Арилоу за другую руку, заставляя девочек прибавить шагу. Вечная улыбка никуда не делась, зато в глазах его сверкали искорки испуга.

– Идем к Землям Праха, – прошептала Хатин. Лоан молча кивнул. Они оставили тропинку и скользнули на просторы погоста.

– Лоан, – через какое-то время спросила Хатин, – это ты подпалил хижину?

– Надо было их отвлечь. Они бы вас на куски разорвали. Не ранили?

– В Арилоу чем-то бросили, губу поцарапали. Было немного крови, но зубы вроде целы.

– Вообще-то, я имел в виду тебя.

Хатин тупо покачала головой.

– Мне нельзя возвращаться, – тоненьким голоском сказала она.

– Никто тебя об этом и не просит. Горожане напали на госпожу Скиталицу, так что не видать им теперь госпожи Скиталицы. Посмотрим, как им это понравится.

– Нет… Я про то, что мне теперь в деревню нельзя. Я… потерпела неудачу.

– Не ты, – мрачно пробормотал Лоан. – Просто кто-то людей подбил, вот и все. Перед тем, как найти тебя, я пробежался по городу и подслушал разговоры. Мне в голову пришла мысль, что кто-то затеял поиграть в слухи. О, если надо на кого-то вину свалить, то горожане сразу на нас оглядываются, но острие копья наводит она. Она указывает им цель.

Знаешь, почему пеплоход бродил по округе? Кто-то пошел к нему и наплел, будто смерти Скитальцев – это убийства и будто все горожане хотят, чтобы ему выдали лицензию на охоту. И вот люди, увидев, как он ошивается тут, втемяшили себе в голову, что Скитальцев и правда убили. Они каждый день повадились ходить к дверям губернаторского дома и спрашивать, почему пеплохода еще не наняли. Она по-своему пересказала письмо инспектора Скейна… и как-то завладела его дневником… Но я ума не приложу, зачем она мутит воду.

– Это не так важно, – слабо ответила Хатин, почти не слушая Лоана. Ее ошеломленный разум едва ли мог найти объяснение вспыхнувшему, как лесной пожар, гневу людей и их обвинениям. Впрочем, одно она понимала: Арилоу камнями погнали из Погожего. Горожане отвергли ее. Давняя игра проиграна, и уже ничто не стоит между Плетеными Зверями и разрушением. – Все кончено. От меня требовалось выполнять одно, и я не справилась. Теперь не знаю, как все исправить. Больше от меня проку нет, я подвела всю деревню.

Они достигли вершины скалы, с которой была видна деревня, и на которой однажды Когтистая Птица расставил травяных ягуаров.

Лоан остановился и закусил губу.

– Эти старухи хлопот тебе не доставят, – заверил он. – Пусть даже не пытаются. У тебя смелости больше, чем у них всех вместе взятых. Ты для защиты деревни делала такое, на что ни одна из них не отважится. Я знаю, на что ты решилась, Хатин. Когда нашли Скейна, я подумал и сообразил, как получилось, что ты пришла к берегу туда, куда моя мать завела Арилоу. Там лучше всего искать иглы морских ежей.

– Что? – дрожащим голосом вымолвила Хатин.

– Я никому не сказал, – кротко произнес Лоан, – и не скажу. Я с самого начала помогал хранить твою тайну. Кто, по-твоему, перерезал веревку на лодке второго инспектора, когда вас с Арилоу вывели из дому и ты уже не могла действовать?

– Ты… – Хатин уставилась на него. – Ты отправил его… Думаешь, это я убила инспектора Скейна?

Теперь уже Лоан уставился во все глаза на Хатин; его лицо, как зеркало, отразило ужас на ее собственном. Над ними Повелитель Облаков распустил по ветру султаны траурных одежд, а под ногами у них тряслись в беззвучном хохоте орхидеи; рядом разверзлась шипящая бездна темноты. Ни Лоан, ни Хатин уже не могли успокоиться.

– Надо спуститься в деревню, – быстро и напряженно произнес Лоан.

– Мне нельзя, – ошеломленно прошептала Хатин. – Просто… нельзя.

– Ладно, оставайся тут с госпожой сестрой, – Лоан глубоко вздохнул, однако Хатин глядела ему под ноги и не видела выражения на его лице. – Я пойду и расскажу им о случившемся, а после вернусь и передам их ответ. Вас можно тут оставить?

Хатин кивнула, не смея поднять на него своих глаз.

Больше Лоан ничего не говорил. Он отошел к краю скалы и спустился на тропинку. В последний миг он обернулся, и Хатин поразилась тому, какие боль и потрясение читались у него на лице. В болезненном сочувствии она улыбнулась ему шире и даже чуть помахала рукой, однако Лоан, исчезнувший за краем скалы, этого уже не увидел.

Хатин опустилась на колени рядом с сидящей словно в трансе Арилоу и посмотрела на пляж, в сторону деревни, которая больше не казалась ей родным домом. Будущее представлялось совершенно безрадостным. Если горожане решат, что Арилоу – часть заговора и тоже повинна в убийствах Скитальцев, то как могут Плетеные Звери ее принять? Само собой, прогонят, лишь бы деревню спасти. Что до Хатин… Лоан, скорее всего, не единственный, кто считает ее убийцей инспектора Скейна. Так, наверное, думают все.

Казалось, Лоана не было целую вечность. Ну конечно, сельчане не велели ему возвращаться на гору. Хатин стала им ненужной, как и Арилоу. Их бросят там, на вершине, и пусть помирают с голоду – или поймут намек и скроются во тьме.

Но нет, вон он, на пляже! Пусть даже ее возненавидели всей деревней, умереть с голоду в ожидании ответа ей не дадут. Хотя бы Лоана отправили поговорить.

Он нес фонарь – наверное, чтобы Хатин могла спустить вниз Арилоу. Лоан прикрыл его, оставив лишь щелочку. Он бежал вдоль пляжа, подавшись вперед, словно наперекор сильному ветру. Потом выпрямился, и Хатин поняла, что для Лоана он больно высок и крепок. А в следующий миг этот человек швырнул фонарь в стену ближайшей хижины.

Хатин могла лишь, как во сне, смотреть на пламя, что нежными золотистыми руками охватывает высушенную на летнем солнце пальмовую крышу. Над камнями, словно светлячки, возникли еще фонари и бросились на дома на сваях, а в новом потоке света черная гряда камней вдруг отрастила головы, руки, ноги: на пляже из ниоткуда возникли десятки людей. Они мотыгами и серпами принялись прорубать дыры в горящих хижинах.

Раздался животный крик, и свозь одну такую дыру кто-то вырвался. Над головой вихрем, точно дым, взвивались белые волосы, а за худыми плечами распростерлись огненные крылья. Взметнулась тяпка, и призрак рухнул. Толпа сомкнулась, и Хатин только смогла разглядеть, как взлетает и опускается лес мотыг да кольев; то тут, то там сверкали отблески красного пламени на металлических лезвиях.

– Папа Раккан, – хрипло сказала Хатин. Она почти не слышала себя. – Папа Раккан! – Она прижала к глазам кулаки, пытаясь задавить возникший образ, но тот никак не таял во тьме за сомкнутыми веками. «О нет, о нет… папа Раккан…»

Толпа, дрожа, смотрела вниз. Люди медленно опускали оружие, осознав, что же они натворили. Еще мгновение – и они побегут, пытаясь скрыться от содеянного…

По бухте, отдаваясь эхом, разнесся жуткий пронзительный свист. В стороне от толпы стояла одинокая фигура; в колеблющемся свете фонаря она отбрасывала на песок чудовищно раздутую тень, а над головой у нее, как прирученный бес, порхала мерцунка. Женщина что-то прокричала, достала бутылку и, отхлебнув из нее, швырнула в ближайшую хижину. В следующий миг угасшее было пламя ожило, и наружу, на песок, с тонкими детскими криками спрыгнули четыре человечка и устремились прочь.

Джимболи запрокинула голову и разразилась хохотом, который не спутаешь ни с чьим другим; затем он перерос в хриплые крики, когда она помчалась вдогонку. Следом за ней – еще дюжина мужчин. Она кричала, словно играя в ведьму-чайку, однако на сей раз дети спасались от нее и кричали по-настоящему.

Хатин оставалось только смотреть, до боли прижимая кулаки к раскрытому рту.

Вот и другие хитроплеты сообразили, что творится, и начали выскакивать из хижин. Некоторые, в надежде задержать врагов, набрасывали на них сети, а кто-то из родителей кидался на пришельцев со скорняцкими ножами, чтобы позволить детям убежать.

«О нет, о нет, только не это… – В свете фонарей Хатин смотрела, как рассеиваются по пляжу крохотные узелки – хитроплеты – и как их ловят; услышала стук камней, когда кто-то попытался бежать по горной тропке. – Пещеры, пещеры, прошу, бегите к пещерам…»

Пара обнаженных женщин бросилась к воде и ушла так плавно, что та с охотой приняла их. Пару секунд спустя на близлежащих рифах полыхнула алая вспышка, и по бухте разнесся отзвук грохота. Черная шкура моря взорвалась белым, когда в нее что-то ударило. Хатин сообразила, что это мужчины затаились с длинноствольными ружьями на высоких камнях и палили по воде.

Одна из женщин сильно напоминала Эйвен.

– Эйвен! – Хатин вскочила на ноги, но ее крик затерялся на фоне неровного эха, когда по бухте заметался шум от второго выстрела. Пуля вновь взбила пену на воде, а Хатин вдруг сообразила, что женщины отвлекают внимание от пещеры Хвост Скорпиона и набившихся туда беглецов.

«…прошу вас, бегите в грот, о святые предки, пусть остальные добегут в грот…»

Хатин хотела прокричать это в голос, пусть бы ее даже заметили и застрелили из ружей, и пусть бы она скатилась в самую гущу объятого пламенем безумия, ибо тогда – она была почти уверена в этом – остальные побежали бы быстрее и добрались бы до укрытия. Но не успела она и рта раскрыть, как услышала призыв Джим-боли на просторечи. Ее ликующий голос был похож на карканье ворона:

– Пещеры! Я знай путь-побег! Грот внутрь-щель, форма лови-рыбу-крюк!

Пляж почернел, когда толпа устремилась к скале, а Ха-тин услышала другой голос, снова и снова с надрывом повторяющий на языке хитроплетов:

– Бегите! Бегите! Бегите! – Это был Лоан. Когда тишина вдруг серпом отсекла его речь, Хатин поняла, что предназначались эти слова ей.

Ничего не соображая, Хатин схватила Арилоу за руку и побежала практически вслепую.

Глава 10. Среди праха

Арилоу то и дело спотыкалась, но Хатин не обращала внимание на тихое болезненное нытье сестры и упорно поднимала ее на ноги, крепко придерживая за талию.

Пока девочки продирались через заросли ежевики и гамаки паутины, Хатин на ходу переигрывала в голове сценарий произошедшего на пляже так, чтобы все в итоге спаслись, убежав или обхитрив врага. Папа Раккан просто упал, оглушенный ударами. Стрелки́ на рифах промахнулись, не задев Эйвен. Дети оторвались от Джимболи в каменном лабиринте, где мама Говри собрала всех и отвела в пещеру. Ведь мама Говри всегда обо всем позаботится. Лоан умолк, потому что его заметили, и только. А Джимболи знать не знала о Тропе Гонгов…

Тогда прямо сейчас вся деревня уже плывет через подводный тоннель, а сбитые с толку преследователи взирают на молчаливую черную гладь озерца. Сельчане вскоре вынырнут в пещере зубов и станут ждать тех, кто отстал или спасся другим путем. Если бы только у Хатин получилось дотащить Арилоу до шахты у Погожего, она бы проникла в пещеры и встретилась там со своими…

На краю Земель Праха попался пучок свалявшейся травы: он обвился вокруг ноги Хатин, и она, увлекая за собой Арилоу, рухнула ничком. Это и спасло им жизнь. Хатин неподвижно лежала, хватая ртом воздух, а вокруг носились и виляли, мерцая, светлячки – словно искорки в глазах, какие появляются, когда кружится голова. Она почти отдышалась и тут заметила вдали еще двух светлячков, затаившихся в траве. Правда, были они не зеленые, а красные, а один так и вовсе мигнул четыре раза, постепенно набирая яркость.

– Я не хоти таись трава. – Мужской голос, говорит на просторечи. – Хитроплеты приручай змеи. Хочу таись, где видишь змея сразу.

– Добро. Ты ищи-смотри змеи, я – хитроплеты. – В траве сидели двое мужчин, они покуривали трубки и следили за тропинкой. Хатин бежала сломя голову и, если бы сейчас не упала в траву, точно попалась бы им на глаза.

Так значит, хитроплеты еще и змей на врагов науськивают? Еще одна небылица, которую в городе выдают за правду. Хатин сама по-змеиному поползла на животе через подлесок, утягивая за рукав Арилоу.

Позади раздался приглушенный стук, и Хатин замерла. Со стороны курильщиков донесся едва слышный щелчок взводимого курка, а следом – обмен тихими приветствиями.

– Как берег дело?

– Дело сделай, Скиталица спаси-бег. Думай, она вода-беги, вниз побережье.

– Нет. Рифы пули жди, тропа-край жди люди. Скиталица, думай, пещера спаси-бег.

Ошеломленный разум Хатин усвоил смысл беседы не сразу. Оказывается, толпа не просто захлестнула пляж неистовой волной гнева. Нет. Они все подготовили заранее. Кто-то раздобыл мушкеты и расставил часовых, чтобы никто не сумел бежать из деревни, а еще – до начала атаки – узнал о тайном пути в гротах.

Хатин вспомнила, что говорил Лоан по пути из сорочьей хижины. Да, кто-то за этим стоял. Человек с вытянутым лицом, смеявшийся тепло и хрипло и таскавший при себе мерцунку на привязи.

Если бы только Хатин спасалась одна! Ей приходилось ползти с Арилоу, которая хотела просто упасть в траву, и ее каждый дюйм приходилось направлять, а она постоянно застревала. Слезы отчаяния катились по щекам Хатин, когда она толкала негнущиеся локти и колени сестры.