Кричащие часы

— Как, а где же господин? — с удивлением спросил грек. — Никто не выходил отсюда!..

Я пояснил, в чем дело.

— Не знаю, как вам сказать… — вполголоса проговорил рабочий. — Мне сорок лет, а мой дед и прадед знали господина все таким же старым.

— Что вы говорите?! — воскликнул я. — Это невозможно!..

Грек пожал плечами.

— Так говорят все франки и инглезы… И все-таки слова мои — правда.

— Где он живет? Что делает?

— Живет в горах. Его редко видят люди…

— Кто же он такой? Как его имя?

Грек опять поднял плечи.

— Кто может знать? — ответил он. — Говорят, он один из богов наших предков…

Я махнул рукой и отправился на свое место.

Скоро мы заснули.

Жестокий холод разбудил меня. Стояла глубокая ночь; в пещеру глядела узкая полоска звездного неба; костер почти угас и последние вспышки дотлевавших ветвей нет- нет и освещали на миг красноватым светом неподвижные фигуры моих спутников. Я стал пробовать съеживаться, укрывался с головой — ничего не помогало; наконец, сделалось невмоготу. Я сбросил одеяло, захватил под мышку постель, зажег фонарь и отправился по следам Аггиоса.

Спать мне хотелось невыносимо, дневная усталость сказывалась в полном бессилии, овладевшем мной; не разбирая неровностей спуска, натыкаясь на выступы скал, забыв о всяких змеях, я, шатаясь, прошел саженей двадцать и очутился в высоком, напоминавшем часовню гроте. Среди него имелось что-то вроде возвышения. Охватила живительная теплота.

Почти бессознательно, кое-как устроил я себе ложе на возвышении, повалился лицом в подушку и сейчас же погрузился в каменный сон.

Что-то холодное, отвратительное скользнуло по моему лицу; я отмахнулся рукой и поднялся. Не было видно ни зги. Выхватить из кармана фонарь и нажать кнопку было делом одной минуты.

Свет небольшим кружком упал на мою подушку; я провел им по бурым камням, затем по углам грота: ни змеи, ничего живого нигде не было. Стояла неизъяснимая тишина.

Обводя светом стенку слева от себя, я заметил узкую трещину около сажени вышиною. Луч фонаря скользнул в ее черную глубину, смутно обрисовал обширную пещеру и вдруг наткнулся на что то белое; я распознал человеческую фигуру, сидевшую на полу.

— Я знал, что вы придете! — проговорил голос Аггиоса. — Идите же сюда, здесь лучше!

Я собрал свое имущество и протиснулся в соседний грот.

Только что я переступил в него, ступни ног моих сразу утонули в чем-то мягком, как пыль.

Я устроился шагах в двух от старика и лег.

— Как мягко! — заметил я.

— Немудрено: в этой пещере много столетий подряд погребали мертвых. Попробуйте рукой землю: мы лежим на прахе тысяч людей; толщина его здесь аршина два.

— И черепа тут есть? — спросил я, в надежде получить благоприятный ответ.

Черепа — моя слабость; краниология, это компас историка.

— Нет! — послышалось в темноте. — Все давно перетлело!

— А хотели бы вы воочию повидать прошлое? — спросил, помолчав, мой собеседник.

— Еще бы, — ответил я.

— Тогда идемте…

Что то щелкнуло, и яркий белый свет наполнил пещеру. Я зажмурился, ослепленный им.

Когда я открыл глаза, Аггиос стоял, держа за дужку необыкновенный фонарик, похожий на ослепительное яблоко из горевшего, но не сгоравшего магния.

Мы находилась в огромной пещере; высоко над нами висел неровный свод; тремя черными зевами глядели с разных сторон отверстия неведомых ходов. Аггиос, неся лучезарный фонарь, вошел в один из них и мы начали спускаться по бесконечной извилине; несколько раз мы попадали в пещеры большие и маленькие; Аггиос шел, не останавливаясь.

Кто бывал под землей, тот знает, как причудлив и странен подземный мир. В нем нет ничего напоминающего, хотя бы по формам, поверхность земли. Ее творила разумная, светлая сила; недра земли создал безумный гений. Там все навыворот, все неожиданность и невероятность, все извилисто, скручено и нежданно, начиная с колонн из сталактита и кончая храмами со свисающими со сводов их целыми скалами: всюду причуды и хаос. Именно там, в глубоком мраке, могли зарождаться страшные чудовища древнейших эпох!

Сон отлетел бесследно.

Никогда, пользуясь простым магнием, мне не доводилось видеть в таких мельчайших подробностях тайны земли! Я жадно озирался, стараясь запечатлеть в памяти все подробности необыкновенного пути.

Легкий запах какого-то газа ощущался в воздухе; он делался все сильнее и затем вдруг повеяло свежестью.

Аггиос повернулся ко мне.

— Сейчас придем! — проговорил он. — Я погашу фонарь, держитесь за меня.

Раздался слабый треск, и все разом поглотил мрак.

В глазах у меня завертелись зеленые круги; мы постояли с минуту и тронулись дальше.

Воздух становился все свежее; на меня вдруг глянуло синее небо; впереди смутно очертилась небольшая, залитая лунным светом площадка; мы вышли из пещеры и остановились над темной пропастью.

— Как здесь хоро… — начал я и слова замерли у меня в горле.

Справа, в трех-четырех десятках шагов от меня, вздымался величавый, белый дворец. Из многочисленных громадных окон его лился свет и не месяц, а он, озарял нашу площадку.

Мы стояли перед мраморными длинными ступенями лестницы, ведшей на широкую террасу; за колоннадой ее, за убранными цветами столами возлежали и пировали люди. Звучала струнная музыка, прерываемая веселыми кликами: шла оргия, настоящая оргия древности!

Мне сразу бросился в глаза атлетически сложенный красавец-старик с румяным лицом, весь в серебряных волнах гривы кудрей и головы. Он что-то нашептывал слушавшей его с лукавой улыбкой собеседнице, а близ них, за колонной — вся напряжение и внимание — стояла полногрудая, статная женщина со сдвинутыми черными бровями и слушала их беседу.

— Зевс и его жена! — прошептал Аггиос.

Но я уже сам узнал богов: захмелевший, мрачный, чернобородый Вулкан спорил с могучим, спокойным Марсом; белую, как пена морская, Венеру и венок хохотавших, опьяненных богинь вокруг нее потешал краснорожий Вакх, сидевший на столе.

На ступенях террасы виден был погруженный в думы, грустный, белокурый Аполлон, перебиравший струны лиры.

Через минуту-другую я увидел, что боги постарели. Они выглядели не стариками, но что-то изжитое и усталое было в их лицах.

Ниже, не смея коснуться ступеней дворца, сидели и лежали, слушая печальные, звавшие и будившие душу звуки, тесные кучки всклокоченных людей. На голых телах их были накинуты звериные шкуры.

Сноп огней и ракет взвился над дворцом и люди в шкурах попадали на колени, молитвенно простирая руки к пировавшим. Несколько вечных юношей сбежали вниз, рассыпались среди почтительно склонившейся толпы, схватили за руки девушек и исчезли в ними в саду.

— Эвое! Эвое! — раздалось то здесь, то там из темных кущ его.

Ракеты опять осветили погруженную во тьму гору за дворцом и я успел рассмотреть, что то, что казалось мне скалами — громадный город, но безмолвный, давно безлюдный и разрушавшийся…

— Там все мертво! — проронил Аггиос, указывая на город. — Последние боги… Последние дни их!..

Мимо пирующих, словно не видя никого, слегка закинув назад гордую голову, с презрением на лице, прошла легкой поступью богиня Диана. На своре она держала двух великолепных охотничьих собак.

И вдруг одна из них ощетинилась, уставила на меня вспыхнувшие фосфором зрачки свои и завыла. Бешено залаяла, бросаясь на дыбы, и вторая. Строгое лицо Дианы повернулось в мою сторону; не сводя с меня цепенящего взгляда, она медленно стала отстегивать собак.

— Бегите скорей! За мной! — крикнул сдавленным голосом Аггиос и, схватив меня за руку, повлек к пещере.

— Изменник здесь! — раздался позади нас возглас.

— Измена! — шумно пронеслось среди пировавших.

За нами слышался яростный лай. Аггиос на бегу зажег фонарь и мы помчались, прыгая через камни, ямы, ударяясь смаху на поворотах всем телом о стены. Собаки заливались все ближе и ближе…

Вдруг Аггиос поскользнулся и рухнул, взмахнув руками, на осыпь скалы. Свет потух.

— Бегите! — прохрипел Аггиос. — Все прямо здесь.

Не помня себя, задыхаясь от бега, я шарахнулся вперед, но почти тотчас уже ударился о стену; кинулся в другую сторону и руки мои опять охватили глыбы земли.

Собаки настигли уже Аггиоса и рвали его.

Я хотел закричать — и не мог, не было голоса.

— Смерть! — пронеслось в голове моей.

В ту же секунду в ногу мою вцепились зубы пса. Я ударил его ногой и… проснулся.

Брезжило утро; мутно-серое небо глядело в пещеру. Товарищи и рабочие спали.

Я сел, крепко прижимая рукой колотившееся сердце и озирался, не понимая, в чем дело.

Значит, все, что произошло сейчас, я видел во сне? но ведь я лег спать в нижней пещере, как же я очутился в верхней?!

Я быстро вскочил и вышел наружу, силясь разгадать происшедшее.

На меня глянули знакомые, отвесные скалы Парнаса; у верхушки одной из них, приткнувшись, стояло заночевавшее облачко; на дне пропасти дымился туман. У входа в пещеру и на середине тропки, ведшей вниз, алели свежие следы крови.

Я тронул за плечо старшего рабочего. Он откинул с заспанного лица одеяло и приподнялся.

— Здесь кровь около вас! — сказал я. — Что такое случилось?

— Это кровь господина, — проговорил грек, глянув на пятна. — Он поранил себе ногу и только что ушел отсюда. Господин приказал передать вам, что все кончилось благополучно и чтобы вы не беспокоились.

Михаил Первухин

ГОНИМЫЕ БОГИ

(Из итальянских легенд)

На самом берегу моря, в глубине великого залива, поблизу от города Таранто, есть место, куда не заглядывает ни один иностранный турист, да не очень-то охотно заглядывают и местные жители. «Bosco Sacro» — «Священная роща» — зовется этот угол. Но нет там и следа не только рощи, но даже хотя бы и отдельных дерев. Грудами лежат голые серые камни, лишь кое-где меж ними пробивается чахлая, всегда сухая и хрупкая, как стекло, колючая трава. В щелях меж камней — не земля, а словно серый пепел. Был когда-то здесь ручей и, по-видимому, многоводный, буйный. Но теперь почти всегда сухо усеянное мелкими голышами его ложе.

А с местностью этой связана Бог весть сколько столетий тому назад родившаяся странная легенда о «гонимых богах».

Вот она:

В дни древности здесь стоял языческий храм, посвященный Диане Девственнице. За храмом шла пышно разросшаяся роща, считавшаяся священной, и через рощу протекал чудесный ручей с кристально чистыми водами, а дальше в глубине маленькой бухты стоял рыбачий поселок, и в самой бухте, защищенной скалами от волн и ветров, — держались, словно стая водяных птиц, — барки и лодки местных жителей.

Было, и прошло.

На смену одряхлевшему язычеству пришло христианство. Долго шла жестокая борьба двух культов. Сначала язычники преследовали и угнетали христиан, разоряя их храмы, потом, окрепнув, сами христиане принялись истреблять храмы языческих богов и разрушать их статуи. И когда, — это было в дни императора Константина, — христиане окончательно одолели, — буйная толпа из соседнего городка разрушили старый храм Сребролукой, проникла в рощу, свалила с пьедестала античную статую богини и разбила ее ломами и топорами, а куски мрамора бросила в море. Но на чудесно разросшуюся рощу из кряжистый дубов, гордых пиний и молитвенно устремляющихся к небу кипарисов — толпа христиан не посягнула, топор не поднялся.

Прошли годы. Христианство торжествовало повсюду. Тогда в его недрах началось новое движение: везде и всюду стали появляться отшельники, стремившиеся к уединенной жизни, чтобы уйти от греховного мира и ждать кончины в созерцании и размышлении. Появился один такой отшельник и на берегах залива. Сначала поселился в какой-то выбоине в скале, потом перебрался в бывшую священную рощу, своими руками соорудил там убогую хижинку, развел маленький огород, и на мысу над вечно волнующимся морем поставил неуклюже сделанный, но издалека заметный крест. Весть о появлении отшельника разнеслась по окрестностям, и многие стали приходить к нему, но старик Амвросий дичился людей.

Нашлись люди, занявшиеся соглядатайством за стареньким отшельником. И вот, стали ходить странные слухи по окрестностям священной рощи, где жил Амвросий: видели его бродящим по развалинам храма Дианы и о чем-то сокрушающимся. Подглядели, как прибегали к порогу его хижины безбоязненно дикие звери, и он ласкал и кормил их. Но этого мало: кое-кто видел и то, что лунными ночами к единственной уцелевшей на огромном пространстве Священной роще язычников и светлому ручью пробирались по тропинкам и по бездорожью странные существа: нежные стройные дриады и зеленоглазые наяды, козлоногие фавны. И кто-то подглядел, как эти уже всеми отверженные существа толпились вокруг отшельника, а он не только не гнал их, но дружелюбно беседовал с ними.

Слухи дошли до местного епископа. Тот послал своих слуг и ученого диакона Арсения — испытать отшельника в вере. Арсений, опросив Амвросия, донес, что старик хоть и не проявляет большой учености, но символ веры и заповеди знает твердо, кресту поклоняется и ведет жизнь аскетическую. На время Амвросия оставили в покое, но потом опять пошли темные слухи, и вот, сам епископ решил расследовать дело лично и, выбрав удобное время, отправился в Священную рощу. Придя туда после полудня, он без труда разыскал хижину отшельника, освидетельствовал ее: все в порядке. На стене висит крест с изображением Распятого, на грубо сделанном столе — пергамент с текстом молитв. Но сам-то отшельник отсутствует. Епископ отправился искать его в роще, — и нашел на берегу ручья, но в очень, признаться, странной компании: седобородый отшельник с крестом в руках восседал на камне и громко рассказывал о земной жизни Христа, а на песчаном бережку толпились мохнатые козлоногие фавны, за ними — прикрывающие свою наготу свежесорванными листьями дриады, и в кристальных водах ручья — стройные наяды и уродливые тритоны. Какая-то молодая нимфа-мать, не смущаясь присутствием посторонних, на бережку, расположившись у ног отшельника, кормила грудью своего младенца, сына сидевшего тут же в глубоком раздумье сатира.

Епископ почти обезумел от негодования и с воплем, размахивая своим тяжелым посохом, ринулся на слушателей отшельника, рассыпая удары. Но ни один из этих ударов не попал в цель: вся толпа отверженных всколыхнулась и с невероятной быстротой разбежалась. Остался один отшельник. На него-то и набросился епископ, крича:

— Так вот какими делами темными ты занимаешься?

— Но разве темное дело — проповедовать слово Божие? — возразил тот.

— Людям надо проповедовать, а не нечисти языческой, не погани лесной!

— Да, но ведь и они — тварь Божия! Да и несчастные какие…